А потом Голгофский замечает светящуюся стену, о которой говорила книга.
Стена прозрачна; с одной ее стороны Россия со своими золотыми куполами, с другой – ощетинившаяся небоскребами Америка. Рядом в пространстве появляется какой-то призрак. Голгофский узнает генерала Изюмина – на нем тот самый шелковый халат с генеральскими погонами, о котором говорил В.С.
Голгофский ждет, что генерал разъяснит происходящее, но тот всего лишь повторяет свой жутковатый жест, уже виденный однажды Голгофским: складывает пальцы домиком, показывая «крышу», затем машет пальцами, изображая трепетание крыл – и указывает куда-то вверх…
Голгофский даже во сне чувствует растерянность. Теперь он знает много больше, чем в тот день, но пантомима генерала непонятна по-прежнему. Крылья? Видимо, имеются в виду Орлы Разума, которые держат сейчас Голгофского в пространстве. «Крыша»? Скорей всего, что-то связанное с защитой. Верх? Наверное, указание на высшие силы? Но какие? Или Орлы должны поднять его еще выше?
В этом недоумении Голгофский просыпается. Вокруг знакомая спальня генеральской дачи. Рядом мирно посапывает Ирина, за окном щебечут птицы – там уже прорезается первая листва. Прошло столько времени, но загадка все так же неизъяснима.
И тут…
«Мне показалось, – пишет Голгофский, – будто один из синих твиттерских летунов, только что державших меня на весу, с щебетанием влетел под своды моего черепа…»
Он открывает окно, в одних трусах вылезает во двор изюминской дачи и идет к беседке, где нашел отравленного генерала.
Высоко над ней к ветке старой липы прибит скворечник. Голгофский сомнамбулически взбирается по дереву («на следующий день, – пишет он, – я не решился бы повторить этот подвиг без лестницы»), снимает со скворечника острую крышу домиком – и видит внутри завернутую в несколько слоев прозрачной пленки записную книжку.
Он берет ее, аккуратно возвращает крышу птичьего домика на место, так же сомнамбулически слазит и идет на кухню. Пленка разрезана; книжка чуть отсырела, но в целом невредима.
В ней только одна рукописная строка:
whose rap is it anyway ^%^ yes we can yes we can make america great again[21]
Голгофский понимает, что у него в руках.
«Теперь я знал, – пишет он, – каково это – держать палец на запале неизмеримо могучей бомбы. Это было жуткое и упоительное чувство. Сперва я подумал, что лучше будет сжечь мою находку. Но потом… Во-первых, скрыв ее, я вряд ли прожил бы долго: рано или поздно спецслужбы все равно вышли бы на меня. А во-вторых, зачем Изюмин явился мне во сне? Не хотел ли он доверить мне миссию, которую отменили пробравшиеся в высшее руководство атлантисты?»
Видеть во сне какого-то человека вовсе не означает, что тот приходит к сновидцу с поручением – сон это просто сон. Но мы совершили уже достаточно погружений в ватное подсознание Голгофского, чтобы предугадать его выбор.
Ресантимент побеждает.
«Мы с Америкой в противофазе во всем, – пишет Голгофский, – даже во времени: сдвиг – почти половина суток. Антиподы еще сидят у мониторов, подсчитывая балансы и выплаты – или расслабляются у семейного телеочага под репризы продажных телекомиков и говорящих голов из ЦРУ. Я гляжу мысленным взором на Америку, а на меня самого глядят грозные русские тени – от Александра Невского до маршала Жукова. Раз я еще могу, я должен, я обязан привести Царь-химеру в действие…»
Пока Ирина спит, Голгофский садится за компьютер, регистрирует твиттерный аккаунт и жирным троллем начинает прыгать с ветки на ветку, раскидывая заготовленные ГРУ запалы: из комментов под очередной эскападой Трампа в космический твиттер Илона Маска, оттуда к Кардашьянам и так далее.
«Публика в твиттере не отвечает на сформулированный в химере вопрос, – пишет Голгофский, – потому что американцы сами точно не знают, чей это рэп, а за конспирологию у них увольняют с работы. Но сомнений, что воронка узнавания раскручивается, никаких…»
Голгофский полностью отключается от реальности и не замечает течения времени; когда Ирина кладет ладонь на его плечо, он испуганно вздрагивает.
– Что такое?
– Телефон…
– Кто?
Ирина пожимает плечами, но по ее лицу видно, что она испугана. Звонят почему-то на ее мобильный. Запальный твит к этому времени размещен уже семьсот двадцать три раза. За окном вечер – Голгофский просидел за компьютером целый день.
– Алло.
– Константин Параклетович? – спрашивает сипловатый голос. – Вы не знаете меня, но я вас знаю хорошо. Моя фамилия Шмыга. Генерал Шмыга.
– Вы из ГРУ?
– Нет, – вздыхает Шмыга, – я из ФСБ. Не бойтесь, мы вас не убьем – хотя за ГРУ не поручусь. Мы хотели немного их подставить, поэтому не мешали вам вербовать рекрута. Но мы никак не ожидали, что вы все-таки найдете триггер. Я знаю, что вы сделали. К сожалению, мы заметили вашу твиттер-активность слишком поздно – и теперь ничего уже не поменять.
– А зачем что-то менять? – спрашивает Голгофский. – Я не вижу причины, по которой русский офицер…
– Причина тем не менее была, – прерывает Шмыга. – Как вы думаете, почему ГРУ остановило Изюмина?
– Не знаю, – говорит Голгофский. – Трусость, измена – какая разница…
– Нет, – отвечает Шмыга. – Дело в том, что американцы знали про Царь-химеру. И они подготовили ответ. Поэтому у нас была устная договоренность о моратории на ноосферные атаки, но вы все сорвали. Они заметили вашу активность, и мы засекли в русском сегменте твиттера их действия по активации ответного удара.
Голгофскому кажется, будто ему в солнечное сплетение крепко залепили снежком.
– Вы в этом уверены?
– Да. Все их агенты влияния репостят сейчас один и тот же твит – «посмотри, как пляшет среди туч наша госпожа, касаясь сосцами то бронзы факела, то звезд, то терний». Несомненно, это и есть американский запал. Они активируют ноосферную торпеду «MOAS».
Голгофский вспоминает рассказ В.С.
– Так это правда, – стонет он. – Что это за «MOAS»?
– Мы не знаем точно сами, – отвечает Шмыга. – Названа в обычной хвастливой американской манере. Неофициальная расшифровка – «Mother of all Shitholes»
[22]. В отличие от нашей Царь-химеры, имевшей множество поражающих факторов, «MOAS» – это кумулятивный гипер-пенетратор однофакторного действия, но он невероятно мощен. Это все, что нам удалось выяснить…
Голгофский молчит.
– Я не осуждаю вас, Константин Параклетович, – говорит Шмыга. – Как офицер я был обязан вас остановить, даже убить, но я не успел. А как патриот я, возможно, поступил бы так же. Изюмин, конечно, тоже. Вы совершили то, о чем мечтали многие, поздравляю. Но теперь к нам летит ответка.
– Что произойдет?
– Не знаю. Думаю, нам придется плохо. Давайте поступим как два русских офицера. Выйдем на улицу, повернемся грудью на Запад – и примем удар… Кстати, вы меня увидите – я сосед Изюмина. Давно хотел познакомиться, но не успел…
– Когда будет ответный удар? – спрашивает Голгофский.
– Скоро. Подметное время двадцать минут, активация уже завершается, так что не мешкайте…
Шмыга кладет трубку – и до Голгофского доходит весь драматизм ситуации.
«Я решил не говорить Ирине ни слова, – пишет он. – Она, собственно, могла не заметить ответного удара вообще – я часто не понимал, где ее дом, здесь или в Голландии. Но мне – патриоту и виновнику, так сказать, торжества – следовало поступить именно так, как предложил Шмыга…»
Голгофский накидывает пижаму и выходит на улицу.
По дачной улочке идут девчонки в весенних платьицах – Голгофский подмечает, что они смотрят не на майский вечер, а на экраны своих мобильных. Красноватый закат одновременно грустен и прекрасен. Мимо проезжает, как пишет Голгофский, «серебряный велосипедист». Видимо, какая-то поэтичная весенняя ассоциация в духе Андрея Белого.
Метрах в ста на улице появляется человеческая фигура – это пожилой полноватый человек в тренировочных штанах и военной рубашке. Он машет Голгофскому рукой и поворачивается к закату. Сцена почти как в фильме-антиутопии про ядерную войну.
У Голгофского есть еще несколько минут, чтобы вспомнить о главном. Чем же занят его ум?
Вот как выглядит последний из ручейков сознания, складывающихся в широкую, но грязноватую реку «Искусства Легких Касаний»:
«Я силился понять, каким будет ответный удар, и не мог. Но зато – это была ослепительная вспышка узнавания – я постиг, почему Изюмин решил запустить Царь-химеру несмотря на угрозу возмездия. Для него это было, если угодно, попыткой сжечь подъемный мост, по которому он только что ходил в атаку… Весь яд, который он создавал долгие двадцать или тридцать лет, чтобы разрушить чужую культуру, начал теперь просачиваться назад в Россию как «прогрессивные веяния и установки»…
«Я вспомнил только что прошедших мимо меня девчушек, утянутых из весны в экраны своих могильников (описка, но не буду исправлять – так в сто раз точнее). Могло ли знамение быть более ясным? Человек – это просто обезьяна со смартфоном. Она скачивает из ночной темноты подсунутые неизвестно кем программы, ставит их на свою глупую голову и начинает скакать…
«Наша интеллигенция всегда тянулась к свету Разума с Запада, тянется и поныне. Но американская культура в современном виде – это проект ГРУ. Яд «novichok» отравил североамериканскую душу и заструился обратно в Россию. Его теперь не узнать и не нейтрализовать…
«Когда все связанное с Россией демонизировано на Западе, сетевые дурочки, прививающие здесь американскую культурную репрессию под зычный храп ФСБ, кажутся по-своему трогательными: геройкам слава! Но если рассказать им, что на самом деле они внедряют созданные ГРУ химеры, они столкнутся с таким сарказмом судьбы, который перенесет не всякая душа…»
И так на двадцать с лишним страниц. Пропустим их, друзья – возьмемся за руки и не будем обращать внимания. Вот тот же ручеек сознания ближе к концу, где читать уже веселее:
«Каким он будет, страшный миг, когда в мой ум ударит американская бомба невозможной силы? Что нового покажут мне костоправы из Лэнгли? Быть может, я с небывалой ясностью увижу скелет когда-то великой страны, где все настолько давно и надежно украдено, что нет никакой надежды ни на будущее, ни на прошлое? Где деткам одна дорога – в персонал, обслуживающий жирную мразь, а единственный работающий социальный лифт расположен на сайте «девушки для путешествий» (который наверняка и прокручивают на своих мобильных уходящие в закат подружки) – но и он чаще увозит в подвал, чем наверх? Где вся общественная жизнь давно проходит на американских платформах и модерируется американцами – а стоящие у руля весельчаки до сих пор зачем-то строят направленные на Америку ракеты?..
«А самое страшное, что мозги у исчезающих в лиловом зареве девчушек так надежно и фундаментально пропитаны сетевым гноем, что помочь им не сможет даже дева Мария – среди их внутримозговых приложений не осталось ни одной левой софтинки, и все большие жизненные выборы давно сделаны за них этим самым смартфоном…»
Но вот нервной внутренней болтовне Голгофского приходит конец. Он видит, как стоящий впереди генерал Шмыга качается, хватается за голову руками – и валится на землю. Девчонки с мобильными, однако, как шли к закату, так и идут: они не заметили ничего странного вообще. Их, похоже, совсем не зацепило торпедой.
Американская химера уже здесь. Голгофскому кажется, что он видит разворачивающуюся в пустоте воронку узнавания – подобие безмерного морского водоворота, уже утянувшего Шмыгу на дно. Еще миг, и Мальстрем доходит до Голгофского тоже. Он закрывает глаза, делает несколько неверных шагов и садится на холодную еще землю, где только появились первые травинки. Его побледневшие губы шепчут:
– Жопа… Боже, какая же вокруг жопа…
***
Во всех больших текстах Голгофского практически одинаков финал: автор сидит в Сандунах и дописывает свою книгу (видимо, для нашего автора Сандуны – некое подобие парижского «Café de Flore», где Сартр создал свою «Тошноту»; сомнительная реклама и для южноевропейского общепита, и для евразийского банного комбината).
В случае Голгофского, однако, не вполне понятно, где именно находится наш герой: по описанию кажется, что это подобие большого ресторанного зала, где распаренные посетители бани, завернувшись в простыни, услаждают себя прохладительными напитками, а в уголке строчит на своем лэптопе Голгофский, формулируя финальный вывод своего нового опуса.
Нам, однако, не удалось обнаружить в Сандунах похожего прохладительного зала. Быть может, мы были невнимательны – или не удосужились получить вип-допуск в ФСБ, Госдуме или что там у них еще. Верить в то, что Голгофский работал в банной раздевалке, мы отказываемся.
В «Искусстве Легких Касаний» структура финала стандартна для книг Голгофского, вот только выглядит все не в пример мрачнее. Приведем последние страницы целиком – если бы не досадная гомофобная нота, они показались бы нам мощными и даже по-ватному трогательными.
Но перед этим – смахнув напоследок непрошеную слезу – отметим, что, как и было обещано, мы уложились в одну десятую часть первоначального объема. Следите за нашими публикациями и дайджестами – и не забывайте оплачивать подписку! «Синопсис для VIPов» прощается с Вами, это был дайджест романа К. П. Голгофского «Искусство Легких Касаний».
«Я сижу в Сандунах, в облаках пошлости, пара, безнадеги и пивного амбре. Я даже не пытаюсь склеить заново свою разбитую душу. Сквозь хмельные туманы мне виден телеэкран: по нему показывают кривую от лжи харю какой-то ведущей, но я не знаю, что конкретно там крутят – «Первый канал» или MSNBC. Да и какая между ними разница, кроме языка и бюджета?
Слышна и музыка – какой-то пубертатный рэп о молодежных химерах с бесконечными «суками» через каждое слово: подстрочный перевод с афроамериканского на подростковый русский. Ау, Лэнгли! Попросите их переводить «bitch» как «сестра», уловите больше русских сердец. Сестра, здравствуй сестра… Или это я туплю по старости, сука моя жизнь? Мне плохо, но осталось дописать всего несколько строк и слова сами прыгают на клавиши моего водонепроницаемого лэптопа.
Так что же произошло в тот день, когда я вышел на весеннюю улицу в Кратово и попал под американскую контратаку? Не знаю, как ответили бы на этот вопрос Шмыга, В.С., Изюмин или Альбина Марковна – но для меня это был грустный финал сериала, который я с таким восторгом и надеждой смотрел всю свою юность.
В девяностые мы жили в жуткой, жестокой, но устремленной в будущее и полной надежд России. С другой стороны глобуса была Америка; она тоже изрядно пугала, но ею можно было восхищаться от всего сердца, и она действительно походила на библейский «град на холме».
Я подолгу жил в это время в Штатах – и помню предвыборные дебаты между шедшим на второй срок Клинтоном и Бобом Доулом, ветераном Второй мировой. Доул говорил про старую Америку, про мост в прошлое, который он хочет построить – и выглядел немного смешно рядом с элегантным Биллом, снисходительно разъяснявшим, что мост надо строить таки в будущее.
Конечно, Билл победил. И теперь этот мост им. Клинтона готов – но почему-то одним концом он упирается в мексиканскую стену, а другим очень похож на Крымский.
Боб Доул больше не кажется мне старомодным и смешным. Теперь я тоже мечтаю построить мост в прошлое, но понимаю, что это нереально. Мне даже непонятно, какая из двух недоимперий сегодня смешнее – карликовая или большая.
Третья мировая прошла быстро, беззвучно – и в ней не осталось ни победителей, ни проигравших. Спецслужбы обменялись страшными ударами, которых не заметил никто, но они глубоко изменили ткань реальности. Радоваться нечему, петь не о ком. О Третьей мировой нельзя снять кино – она была не слишком визуальна. Дымятся руины прежнего мира, облучены мы все. И я, лично я виноват в этой трагедии… Расплата будет даже сладка.
Я знаю, что меня ждет.
За соседним столиком сидят два подкачанных педика в красных бейсболках и, поглядывая в мою сторону подведенными глазами, тянут из огромных стаканов белковый смузи. Каждый, кому знакома боевая тактика ГРУ, понимает, что это значит. А если бы я по тупости не догонял таких вещей, мне заранее послали черную метку. Уже третий день мои мэйлбоксы забиты спамом, рекламирующим спортивное питание. Таких совпадений не бывает.
Ну что же. Сейчас я встану, возьму под мышку свой лэптоп – и, как есть в полосатом сине-белом полотенце, направлюсь к выходу. Подождав для приличия полминуты, ассасины пойдут за мной. Но я их не боюсь – и приму возмездие как подобает мужчине.
Во-первых, я действительно его заслужил.
А во-вторых, мне не слишком охота жить – хотел сказать «на руинах мечты», но выражусь прозаичнее – в этой эпохальной жопе, где каждое утро надо гадать, какую заботу несет мне новый дырявый день…
Ибо – говорю уже как историк – что есть жопа в научном смысле? Жопа есть то, что нельзя пройти насквозь, отрезок пути, который придется перематывать назад, и чем глубже уходит в нее наш голубой вагон (а хоть бы и бронепоезд – толку-то что?), тем дольше потом придется пятиться к свету, что был когда-то в начале тоннеля… А в конце этой жопы никакого света нет.
Вернее, он там есть – и такой яркий, что все наши химеры в нем сразу сгорят. Но смотреть на него можно будет только через толстое черное стекло, и совсем недолго».
Москва, СандуныXXI век, полдень
P. S. Отметим, что с выхода романа прошло уже немало времени, но ассасины ГРУ так до сих пор и не догнали К. П. Голгофского – что многое говорит о кадровом состоянии российских спецслужб.
Что касается его мрачных предсказаний, то, скорее всего, наш Нострадамус сгущает краски, и упомянутый им ослепительный огонь окажется просто сваркой на строительстве очередной олигархической яхты. Возможно, скажем мы с усталой иронией, нас уже спасло какое-нибудь искупительное жертвоприношение, и в скором времени мы будем листать новый дайджест этого спорного, противоречивого, переоцененного, уставшего, но, несомненно, знакового, значительного и даже гениального местами автора.
Следите за подпиской!
Часть вторая
Бой после победы
Столыпин
Тюремный вагон мягко покачивало на рельсах.
В этих движениях чудилось что-то принудительно-эротическое: словно бы столыпина уже несколько часов долбил в дупло другой вагон, такой авторитетный, что лучше было даже не знать, что у него внутри – ракета «Буревестник», делегация парламентариев или часть золотого запаса Родины.
Обиженные кумовскими колесами рельсы удивлялись и радовались такому развитию событий – и повторяли то и дело свое веское: «Да-да!»
Во всяком случае, именно такие мыслеобразы посещали зэков – то ли от долгого отсутствия женской ласки, то ли от омерзения к ее тюремным эрзацам, на которые гулко намекал каждый удар колес.
Иногда наваливался тревожный дневной сон – и, помучив кого-нибудь пару минут, отпускал, будто мог одолеть арестантов только поодиночке.
– Привет, драконы! – раздался громкий голос за серой проволочной решеткой, отделявшей клетку от вагонного коридора. – Ссать подано!
В коридоре стоял конвойный.
В руках у него было пять или шесть двухлитровых бутылок из-под «кока-колы». Прижимая их к туловищу, он попытался вставить ключ в замок, выронил одну бутылку, другую, а потом, чертыхнувшись, отпустил их все – и принялся отпирать дверь.
– Нате! Ловите!
Бутылки по одной стали влетать в клетку. Плотно сидящие на нижних шконках чертопасы поджимали ноги, чтобы случайно не зашквариться – непонятно было, ссали в эти бутылки раньше или нет.
Закончив с бутылками, конвоир запер дверь.
– Чтобы на сегодня тары хватило. Не хватит, кипятку больше не спрашивать. На дальняк сегодня не проситься – ремонт. Срать завтра поведем. Вчера с утра предупреждали…
Когда конвойный ушел, темнота над «пальмами» – самыми верхними шконками – веско сказала:
– Эй, чертяка… Че, не слышишь? Я с тобой говорю…
Худенький молодой зэк с краю нижнего топчана поднял голову.
– Я?
– Да, ты. Ну-ка, возьми бутылку, отверни пробку и понюхай – чем пахнет. Ссаками или «кока-колой».
Чертяка послушно взял бутыль, отвернул крышечку и понюхал.
– Вроде «кока-колой», – сказал он. – Да, точно. Тут даже жидкость осталась.
– Ясно, – ответила темнота. – Значит, руками брать не зашквар.
Всем в клетке, конечно, понятно было, что за драма разыгралась секунду назад. На пальмах ехали два крадуна, два самых настоящих жулика. Ослушаться их было опасно. Но простое повиновение их команде от зашквара, увы, не спасало. Парень рисковал – и в этот раз, тьфу-тьфу-тьфу, остался невредим.
– Зашквар не зашквар, – сказал сиплый голос, – а ссать все равно больше некуда.
Это произнес Басмач – грузный восточный человек в перемотанных скотчем очках, ехавший на второй полке.
– Тоже верно, – согласилась верхняя тьма вторым своим голосом, кавказским. – Я другого не догнал. Чего это он нас драконами обозвал? Че за погоняло?
– Нехорошо он нас назвал, – ответил Басмач. – Очень нехорошо. Я сам человек не особо авторитетный, но много лет назад на Чистопольской крытой слышал, как бродяги этот вопрос разбирали. Дракон – тот же петух, только с длинным гребнем.
– Кумчасть на беспредел высела, – выдохнул кто-то из чертей.
– Че ж высела, – ответил другой, – она всегда там сидит.
– А я не согласен, – раздался вдруг голос со средней полки.
Это сказал сосед Басмача, Плеш – мужчина лет сорока, интеллигентного вида, украшенный, как и констатировало погоняло, заметной плешью.
– С чем не согласен? – спросила верхняя полка.
– Что дракон это петух, – ответил Плеш. – Я вам так скажу, петух с реально длинным гребнем – это уже не петух. Или, вернее, такой петух, что он уже по другим базарам проходит. Тут все от гребня зависит.
– Бакланишь ты не по делу, – веско сказала верхняя полка. – Обоснуй.
Плеш коротко глянул вверх.
– Обосновывать не обязан, – ответил он, – потому как пиздеть имею право. Но пояснить могу.
Черти снизу одобрительно закивали головами – Плеш прошел между Сциллой и Харибдой уверенно и точно: не поддался наезду, но и в отрицалово не ушел. Как и положено умеренно козырному фраеру со второй полки.
Конечно, если прикинуть по-серьезному, козырным фраером со второй полки Плеш никак не был. Настоящее его космическое место было все-таки внизу. И к его соседу Басмачу это относилось тоже. На средних полках по всем правилам и понятиям должны были отдыхать два крадуна, что чалились сейчас на верхних пальмах.
Но места так распределил сам начальник конвоя – и, сделав пометки в блокноте, предупредил, что за любое нарушение, как он выразился, внутривагонной дисциплины температура кипятка будет снижена до пятидесяти градусов Цельсия, строго по инструкции. А значит, поняли все, чифиря не заваришь.
Вот так Плеш из черта временно стал фраером.
– Ну поясни, умник, поясни, – усмехнулся крадун сверху.
– Долгий рассказ будет, – ответил Плеш.
– Спешить нам вроде некуда. Расцепка через день.
– Расскажу, если чифирьку отхлебнуть дадите. Свежего.
Клетка замерла. Даже в качестве вписанного на вторую полку фраера Плеш вряд ли мог претендовать на чифирек с первой заварки. Такое не светило ему ну никак. Но он, похоже, собрался обменять свою историю на глоток чайку, и это было требованием аванса. Требовать он, конечно, мог – но за аванс потом можно было и ответить. Особенно учитывая рискованность заявленной темы.
Кружку ему все-таки дали – видимо, крадунам стало интересно.
– Благодарствуйте…
Плеш отхлебнул бурой жидкости и сморщил лицо в гримасу омерзения. А потом быстро передал кружку соседу Басмачу, который тоже хорошенько отхлебнул, прежде чем вернуть кружку наверх. Верхняя тьма не сказала ничего.
– Слушайте… И не перебивайте, босота.
В купе стало тихо – даже на нижних шконках, кажется, отложили карты (хотя на мелких чертиков, по четверо сидевших на каждом из двух нижних топчанов, уважительное обращение «босота» распространялось вряд ли).
– Сидел я тогда по своему первому делу, – начал Плеш, – настолько надуманному и запутанному, что даже не хочется посвящать вас в суть. Не занес, не поделился и так далее. Как сейчас принято выражаться, социальный лифт дернулся и полетел в шахту. Порвался, значит, социальный трос. Но виноват я не был. Оговорили…
– А то, – усмехнулась верхняя полка. – Понятное дело. Тут все по наговору сидят.
– И вот, значит, суд да дело, дошло до этапа. Посадили нас в столыпина. Вагон, помню, был такой же почти, как этот, только еще старее. Пованивал. Окна в коридоре старые, треснутые. В плевках. Я тогда первый раз эти вот бельма увидел…
Плеш кивнул на окно в коридоре напротив дверной решетки. Вместо положенного прозрачного стекла в нем была матово-белая панель. По ней изредка пробегали расплывчатые тени. Иногда – наверное, когда поезд нырял под мост или в туннель – панель становилась заметно темнее.
– Так давно уже делают, – сказал Басмач. – Чтобы через окно нельзя было подать знак сообщникам на станции…
– Возможно. Но для меня тогда все это было в новинку. И тени, мелькавшие в этом мутном телевизоре, отчего-то очень меня пугали. Словно бы смотришь мультик на быстрой перемотке и никак не можешь уловить суть происходящего… А мультик, между тем, про тебя…
– Вяжи про мультики, – сказала верхняя тьма. – Базар был за петухов.
– В клетке нас ехало всего пять человек, – продолжал Плеш, – и это, господа, было роскошно. Вот этот ништячок, – он указал на серую доску, соединяющую средние полки в одну широкую плоскость, – мы даже опускать не стали. Ехали как будто на воле в плацкарте. У каждого своя полка, и одна пустая. И вот, значит, на одной сцепке вводят в нашу клетку шестого.
Плеш поглядел на своего соседа.
– Похож он был, вот не гоню, на тебя, Басмач.
– Я на шестого похож, ты хочешь сказать? – спросил Басмач, подозрительно косясь на рассказчика. – Фуфлогон ты.
– Я тебе не предъявлял, что ты на шестого похож, – ответил Плеш. – Я сказал, что шестой, кого в клетку ввели, был похож на тебя. Разница есть, да? Такой же представительный и солидный. Тоже в очках, и ясно, что с Востока. Только он чуть помоложе был.
– Ты паспорт ему проверял, что он с Востока? – спросила темнота сверху.
– Не проверял. Он сам, когда вошел в хату, вместо «Здорово, братва» сказал «Общий салям». Понятно, что не из Парижа человек.
– Вошел в хату? В какую хату? – спросил тонкий голос снизу. – Вы же в столыпине ехали.
– Клетка, хоть и на колесах, по распоняткам тоже хата, – ответил Плеш. – Иначе тут и на пол ссать можно, и вообще что хочешь делать. Пусть братва подтвердит.
– Вроде так, – сказала верхняя темнота. – Давай дальше рассказывай.
– И вот, значит, после такого приветствия садится он на свободную нижнюю лавку – я напротив сидел – и, как положено, объявляет статью. Сейчас уже не помню точно, что-то такое хозяйственное для госслужащих. Фраерское, в общем, без позора…
– Типа как у тебя, – хохотнула верхняя полка.
– Ну типа да, – улыбнулся Плеш. – Ему тогда и говорят – наполовину в шутку, проверяют на вшивость – если госслужащий, значит сука? А он отвечает, если так, то и вы тут все суки…
– Это и сказал?
– Да. А с нами серьезные пацаны ехали. Тогда не конвой места назначал, сами делили. Двое самых крутых на средней полке – они ночью на откидухе этой, – Плеш постучал по доске, соединявшей его полку с полкой Басмача, – в нарды играли. Один был вор в законе, называть права не имею, а другой киллер новолипецких. Вверху тоже два таких ехали, что не приведи бог, хоть и фраера. Они там чаек делали на бездымном факеле, и со средней полкой делились – вот прямо как вы сейчас… Авторитетные арестанты, в общем, с такими не шутят. Вопросов серьезных к новому ни у кого не возникло – так, посмеяться хотели. Считай, повезло. Ему бы отшутиться и после этого молчать в тряпочку. А он…
Плеш вздохнул.
– Да, – сказала верхняя полка, – попал твой фраерок. И че дальше было?
– Его переспрашивают – ты, значит, нас суками объявил? Он говорит, вы сами себя объявили. Его спрашивают, когда было и кто слышал? Да только что, отвечает. Когда про госслужащих говорили. Потому что вы на самом деле такие же государственные служащие, как те мусора, что в купе для кумчасти едут. Своего рода спецназ внутренних войск.
– Серьезная предъява, – сказал кто-то из чертей.
– Ему говорят, ну-ка обоснуй. А че обосновывать, отвечает. В чем, по-вашему, заключается уголовное наказание? Как в чем, ему говорят. Лишают свободы. А он отвечает, неправда. Свобода – понятие абстрактное и философское. Как ее можно лишить, если ее и так ни у кого на этой планете нету. А русское уголовное наказание, напротив, очень конкретное и простое. Оно по своей природе родственно древнекитайской пытке и заключается в том, что человека надолго запирают в клетку со специально выдрессированными системой садистами и придурками, которые будут много лет издеваться над беднягой под веселым взглядом представителя власти… Поэтому тюремные садисты и придурки – это те же самые госслужащие. Примерно как служебные собаки. То есть чисто суки, что бы они про себя ни думали. Как лагерная овчарка себя понимает, мы ведь тоже не знаем…
В купе установилась густая тишина. Настолько густая, что это, видимо, показалось странным конвою, и за серой решеткой, отделяющей коридор от клетки, появился хмурый человек в камуфляже. Он осмотрел клетку, убедился, что арестанты на месте – и, для виду постояв за решеткой еще с минуту, неспешно ушел в коридор.
– Что, в натуре так и сказал? – спросил наконец один из чертей с нижнего топчана.
– Так и сказал, – подтвердил Плеш и зашелся мелким тревожным смехом. – Мы, натурально, все припухли. Молчали минут пять, прикидывали. Даже гаврилка-мусорок подвалил позырить, вот как сейчас. Я чего смеюсь-то – на сто процентов все так же было.
– Гонишь ты, – сказал чертик с нижней шконки. – Не бывает таких лохов. Чтоб такие слова говорить.
– Еще как бывают, – ответил Плеш. – Я после этого уже не прикидывал, довезут его до этапа или нет. Я думать стал, сколько он километров теперь живой проедет. Вот пусть нам авторитетные люди скажут, что за такое полагается?
– Значит так, – задумчиво произнесла верхняя темнота, – давай считать. Всю босоту суками обозвал. Сказал «дрессированные системой». Значит, по факту предъявил, что чесноки под кумчасть прогнулись. Слова сказаны серьезные. Тут сходом надо решать. Но вариант, похоже, один – на петушатник.
– Я тоже так думаю, – с кавказским акцентом произнес другой угол верхней тьмы. – Это если добежать успеет и не уроют по дороге. И чем кончилось?
– Какое кончилось, – сказал Плеш. – Это только началось. Дальше такое было, что…
Он махнул рукой.
– Ну рассказывай, рассказывай, – сказала верхняя тьма. – Раз уж начал.
– Короче, дальше чепушила этот жирный встает, при всех сует себе руку в штаны – сперва болт почесал, потом очко, долго так, вдумчиво… А потом поднимает эту самую руку, и пальцем по средней полке вж-ж-жик!
Плеш мазнул пальцем по серой доске, показывая, как именно.
– То есть той самой рукой, какой в дупле у себя ковырял?
– Той самой, в чем и дело! Зафоршмачил полку. А на ней вор ехал, представить можете?
– Можем, – сказала верхняя тьма. – Хотя и с трудом.
– Убить его в клетке нельзя, мусора рядом, – откликнулся кавказский голос. – Он это, видимо, понимал и куражился… Чего дальше?
– Дальше… Вор, который на этой полке чалился, понятно, сразу с нее спрыгнул. И согнал с верхней фраера. Фраер, ясное дело, слез вниз. А чепушила этот залез туда, где раньше вор ехал. На ту самую полку, которую зафоршмачил.
– И никто ему по ходу не въебал? – спросил кто-то из чертей.
– Нет.
– Почему?
– А ты подумай, – ответил Плеш. – А если не понимаешь, сейчас люди объяснят.
– Во-первых, полку он не зафоршмачил, а зашкварил, – авторитетно сказала верхняя темнота кавказским голосом. – Но если бы вор на ней и дальше ехать согласился, вот тогда бы он в натуре зафоршмачился. Хотя и не зашкварился бы.
– Почему, – возразил другой угол темноты голосом без акцента. – Вот если кружку в парашу уронить, она тогда станет зафоршмаченная. Если ее даже три дня мыть, все равно чифирек из такой пить – будет в натуре зашквар.
– Сейчас и так говорят, и так, – сказал молчавший до этого Басмач. – Тонкостей уже не понимают.
– А ты, выходит, понимаешь, – ответила верхняя полка насмешливо. – Тогда, может, этот случай нам растолкуешь?
– Какой?
– Да с чепушилой этим. Который полку зашкварил.
– Объясню, чего ж тут.
– Ну давай.
– Вы интересуетесь, зачем он в дупле пальцем ковырял? – спросил Басмач. – Да очень просто. Чтобы о свою же глину законтачиться. Его после такого зашквара руками бить уже западло. А ногами между полок невозможно – места нет. Поэтому он и не боялся – рассчитал. Те воры, видимо, сразу все поняли, а вы чегой-то не догоняете…
Клетка погрузилась в молчание.
– Подтверждаю, – сказал Плеш, посмотрев сперва на своего соседа, а потом на чертей внизу. – Так в натуре и было. Теперь поняли, почему его не били?
– То есть этот чепушила у вора среднюю полку отжал? Через дупло, по-форшмачному, но отжал по факту?
– Выходит так, – отозвался Плеш.
Клетка некоторое время размышляла.
– Не, – авторитетно сказала наконец верхняя темнота, – насчет того, что он о собственную глину законтачился, вопрос на самом деле спорный. Тогда мы все зашкваренные выходим. Мы же каждый день об нее пачкаемся, когда на дальняк отползаем. Главное руки потом помыть.
– Да, да, так, – подтвердило вразнобой несколько голосов снизу. – Пусть воры скажут. Что бывает, когда после дальняка руки не помоешь?
– Чифирбаком по макитре, – откликнулась верхняя темнота. – Или, если повторный случай, ночью табуреткой по спине. Законтаченных так не оформляют точно. Иначе чифирбак зафоршмачится. И табуретка тоже. Это будет как в очко уронить.
– Так, – сказал кто-то из чертей и подозрительно покосился снизу на Плеша. – Значит, бить все-таки можно. Но ведь если мы это поняли, значит, и те воры должны были въехать рано или поздно?
– Тут ключевое слово «рано или поздно», – ответил Плеш. – Чепушила этот, видимо, психологию хорошо понимал. Когда по твоей полке зафоршмаченным пальцем проводят, ты, если в понятиях живешь, с нее первым делом слезть должен. Так?
– Ну.
– А бить этого гада рукой по калгану сразу не станешь, потому что непонятно, законтаченный он после такого или нет. Когда полный разбор сделан и авторитетные люди высказались, вроде выходит, что пиздить его руками все-таки можно. Но сперва-то неясно. А как пыль в голове улеглась, злоба уже и прошла. И потом, за это время много нового случилось. Другие вопросы появились. Жизнь-то идет.
– Все верно, – сказала верхняя тьма кавказским голосом, – на тюрьма с пиздюлями не спешат. Они все равно по адресу приедут. Рано или поздно. А в столыпине ножом и хуем вообще не наказывают.
– Ну, – подтвердил другой голос сверху.
– И чепушила этот, – сказал Плеш, – про свой случай явно все понимал.
– Почему так думаешь?
– А потому. Братва стала первым делом разбирать – законтаченный он теперь через глину или нет. Вот как мы только что. И вывод сделали такой же – про петушатник. Слово в слово. Но когда ставится вопрос насчет перьев, по понятиям полагается первым делом у самого кандидата в петухи обо всем поинтересоваться при разборе. Если он рядом.
– Верно, – сказала темнота, – поинтересоваться полагается всегда, а иногда и спросить. Если сознается, какой базар? В машки. А если отрицать будет, а потом выяснится, что все-таки петух, то хана такому петушаре.
Плеш кивнул.
– И чепушилу нашего, значит, вежливо так спрашивают, – продолжал он, – а ты, часом, не пернатый гость? А он глаза круглые сделал, типа два шланга от стиральной машины, и говорит – это как? В каком смысле? Ему тогда конкретный вопрос задают – с кем спишь на воле? Это, отвечает, когда как. Ему тогда говорят – рассказывай. Подробно.
Грузный сосед Плеша по второму уровню прокашлялся, зашевелился и полез со своей полки вниз – словно огромный ком воска, расплавившийся наверху от жары и перетекший через край. Спуск давался ему непросто, он кряхтел и охал, и Плеш даже прервал на время свой рассказ.
Оказавшись внизу, Басмач взял с пола одну из двухлитровых бутылей, свинтил с нее пробку, приспустил штаны и повернулся к серой решетке.
– Ты че тухло свое выпятил, – неуверенно сказал кто-то из чертей.
– Он правильно встал, – отозвался другой. – Если брызги будут, за решетку полетит. На кумчасть… На мусоров поссать сам Бог велел.
Раздалось тихое журчание стекающей в пластик жидкости.
– Давай дальше рассказывай, – сказал Плешу кто-то из нижних чертей.
– Не, – сказал другой черт, – нельзя.
– Почему?
– Пока в хате едят, на дальняк не ходят. А когда на дальняк идут, не едят.
– А какая связь? – спросил первый черт.
– Как какая. Рассказ слушать – это почти как хавку жрать. Тоже пища, только духовная.
– И чего? Выходит, когда радио работает, поссать нельзя? Выключать надо?
– Не знаю, – сказал второй черт. – Если ты это радио с интересом слушаешь и как бы с него питаешься, то нельзя, наверное. Это у воров надо спрашивать.
Грузный Басмач наконец закончил процедуру, завинтил бутылку, поставил ее у двери и полез назад. Забирался вверх он так же долго и трудно, как слезал.
– Тебя зачем мусора наверх положили, – сказал кто-то из чертей. – Тебя под шконку надо – самому же легче будет.
– Еще такую шконку не придумали, под которую он войдет, – сказал другой, и черти засмеялись.
Когда Басмач улегся на свое место, Плеш продолжил:
– И, значит, говорят этому чепушиле – давай, рассказывай, с кем лупишься, где и как. А он так кудряво в ответ… Сейчас, дословно вспомню…
Плеш напряг лицо – будто выжимая из тюбика с мозгом заветные капельки памяти.
– Нет… Слово в слово уже не воспроизведу. Но смысл был примерно такой – мы, мол, живем как собаки на севере, в условиях вечного неустройства. И любовь у нас тоже собачья. На зоне просто все отчетливей обозначено, а сущность та же. А вот, например, ближе к экватору, где плещется теплое синее море, где цветут блаженные зеленые острова и скользят сказочные белые яхты, там… Там дело обстоит по-другому…
– И че же там по-другому? – спросил кто-то из чертей.
– Вот и у чепушилы об этом поинтересовались. Чего там, говорят, по-другому? Тоже мужики и бабы. Или нет? Обоснуй, говорят.
Черти на нижней полке к этому времени слушали Плеша очень внимательно, вылупив на него острые и тревожные глаза. Молчала и верхняя тьма – и молчание ее словно набухало понемногу чем-то грозным и нехорошим.
– А чепушила? – спросил один из чертей.
– А чепушила отвечает – разница есть. Там люди привлекательнее, чем здесь. Намного. И еще, говорит, у самых красивых девушек есть хуй.
– В натуре? Так и говорит?
– Угу. Его тут же спрашивают – и как ты насчет этого самого? Как к такому относишься?
– А он?
– А он, значит, говорит – ну как… Поначалу, конечно, смущаешься, стыдишься. Краснеешь иногда. Но постепенно привыкаешь. И через пару лет даже начинаешь видеть в этом какое-то ленивое южное очарование.
– Бля-я-я-я. Он в дуб въебался. Так и сказал при двух жуликах?
– Ну.
– И что дальше?
– Все в клетке дыхание затаили, ждут, что дальше будет. И кто-то из крадунов тихо так его спрашивает – и что же ты с этими хуями делаешь? Трогаешь, теребишь? Чепушила так улыбается и говорит – да, бывает и такое. Тереблю иногда… Вор тогда еще тише спрашивает – а может, и того, ртом касаешься? А чепушила опять улыбается и подтверждает – и такое тоже случается…
– Пиздец, попал твой чепушила, – выдохнул кто-то из чертей. – Однозначно теперь попал.
– Спасибо, – усмехнулся Плеш. – Тут академиком быть не надо, чтобы догадаться.
В клетке сделалось тихо – так тихо, что стал отчетливо слышен какой-то тонкий металлический скрип, проступавший иногда сквозь стук колес.
Вор с верхней полки полез вниз справить нужду. У него было рябое и нехорошее лицо, и в его сторону избегали смотреть. Пока он возился с бутылкой, молчали. А потом, когда он вернулся наверх, встали по мелкой нужде трое чертей.
В журчащем безмолвии прошла пара минут – нужду справляли по очереди. Плеш не торопился со своим рассказом. Все главное, конечно, уже было понятно. Но у темы могло оказаться неожиданное развитие.
– Арестанты, – сказал вдруг взволнованный кавказский голос сверху, – вы не въехали, что ли? Это он специально говорил, чтобы пацаны его со средней полки стащить не могли. Руками петуха трогать нельзя. А ногами-то как стащишь? Хотел, наверное, до этапа удобно доехать. Может, он на самом деле и не петух был.
– Может хуй гложет, – ответил другой вор. – Раз сам объявил, значит, петух. Если раньше не был, теперь стал.
– Это да, – согласился кавказский голос. – Теперь стал… Что же, выходит, и поделать с ним нечего? Как в хате при таком раскладе поступают?
– Главпетух отвечает. Ему не в падлу руками взяться.
– Но в клетке-то других петухов не было?
Головы повернулись к Плешу. Тот выждал эффектную паузу – и отрицательно помотал головой.
– Других не было.
– Да… Ситуация. И как решили?
– Сначала молчали. Думали. А потом один из воров чепушилу этого – петухом его еще не объявили, так что я его чепушилой называть пока буду – спрашивает: ты понимаешь хоть, на что ты тут наговорил?
– А он?
Плеш вздохнул и покачал головой. Видимо, эта история до сих пор его не отпустила – и вызывала в нем стойкие эмоции.
– Говорит, понимаю примерно. Его спрашивают – и больше ничего нам по этому поводу сообщить не хочешь? А он так поглядел вокруг и отвечает: да ничего. Или, может, вот что: как говорят божественные андрогины, лижите мою пизду и сосите мой хуй.
– Бля. Бля. Бля-бля-бля… То есть это он братве такое выдал? Слово в слово?
– Ну да.
– И что дальше было?
– Ему тогда тихо так говорят – эй, а ты часом не шахид? Может, на тебе, это, пояс смертника? У тебя уже перебор давно, а ты все прикупаешь и прикупаешь…
– А он?
– Засмеялся опять. И говорит – да нет, не шахид. Был бы я шахид, я бы давно в раю отдыхал с гуриями. Но только я в рай для шахидов не верю, поэтому мне туда нельзя. Не попаду. Так что приходится искать эрзацы и заменители. Его спрашивают, это ты про своих девочек с хуями? Он отвечает, ну да… Они не гурии, конечно, но вполне. Его тогда спрашивают – ты хоть догоняешь, что с тобой будет, когда тебя до петушатника доведут? А он говорит – у шахидов слово такое есть. Иншалла. Кто его знает, что с нами случится… И опять смеется. Вот век воли не видать, так все и было.
– Да, – сказали сверху, – прикупил себе, чертяка. Конкретно прикупил. За таким теперь малява куда угодно пойдет.
– Смотрят на него, короче, уже даже и без злобы, как на покойника. И последний вопрос задают – а ты чего веселый-то такой? На что ты, пернатый, надеешься? Ведь надеешься на что-то, наверное. Расскажи – интересно.
– Да, – согласились на нижней полке. – Интересно.
– А чепушила отвечает – у меня план есть. Какой, его спрашивают. А он говорит, я от вас, говнов, уплыву…