«Интересно, они употребляют?» — подумал Грациано.
— Да, я. Открывай же!
Если бы ему удалось втюхать им пару граммов и получить за это пару тысяч лир, вечер из неплохого превратился бы в сказочный.
Еще несколько секунд тот возился с засовом и, наконец, дверь распахнулась. Облегченно вздохнув, отец вступил в сени. Задвинув засов, молча, освещая лестницу колеблющимся пламенем свечи, поднялись на второй этаж и прошли в комнату отца. Отец сунул саквояж под стол и переоделся в домашнее.
— У тебя, наверное, сумасшедшая жизнь: сплошной секс, наркотики и рок-н-ролл, а? — спросила брюнетка, поедая клешню омара.
— Пойдем на кухню, перекушу. Расскажешь, как ты тут, без меня.
Грациано терпеть не мог, когда ему такое говорили.
Они спустились в кухню. Пока отец ел, Тимофей рассказал ему про события ночи. Закончив, он вопросительно посмотрел на отца:
Зачем люди открывают рот и плюются словами, ненужными palabras?
— Объясни мне, наконец, что же здесь случилось, пока меня не было? Что за чертовщина здесь творится?!
«Секс, наркотики, рок-н-ролл… Все та же фигня».
Отец не спеша доел и убрал со стола. Вытащил из шкафчика бутылку самогона и тяжело поднялся.
Но за ужином он все время думал об этом.
— Пошли в комнату, здесь не с руки.
Они снова поднялись в комнату отца. Сев, отец упер локти в стол и, обхватив голову, задумался. Думал он довольно долго, наконец, начал:
На самом деле в некотором смысле все так и было.
— Чтобы было понятно все, нужно знать и предысторию. — Он отхлебнул из бутылки и, отставив ее в сторону, взял со стола книгу, которую Тимофей смотрел днем.
Его жизнь — это секс, наркотики и… нет, нельзя сказать, чтоб рок-н-ролл, скорее фламенко.
— Надо было еще вчера тебе рассказать, да кто ж знал.
И что?..
Эта рукописная книга написана дедом твоей матери. Он собрал здесь, если можно так выразиться, предания рода. Так вот, предыстория здесь. Я читал эту книгу и расскажу тебе одно из преданий.
«Конечно, многим моя жизнь пришлась бы не по вкусу. Своего угла нет. Цели нет. А мне подходит, и плевать я хотел, что другие подумают».
Попытка киевского князя Владимира Святославича создать на Руси языческий пантеон в 980-м году не удалась.
Однажды какой-то бельгиец, медитировавший на лестнице в Варанаси, сказал ему: «Я чувствую себя как альбатрос, которого несут потоки воздуха. Позитивные потоки, которые я контролирую легким движением крыла».
Это привело к крещению Руси в 988–989 годах. Мечом и огнем была Русь окрещена. Преданные старой вере, вере отцов, не желающие менять Перуна и Дажбога на Христа, язычники бежали в леса, в глухие места. Что было им еще делать? Дружинники князя первыми на Руси после самого князя принявшие крещение, стремясь доказать свою преданность новому богу, взялись за дело рьяно. Непокорные деревни сжигались дотла. Для крещения нужна вода? Ну что ж, непокорных мечами загоняли в воду. Те, кто оказывал сопротивление, уничтожались безжалостно. Хорошую жатву из крови и мяса собрал в свои закрома милостивый бог.
Грациано тоже чувствовал себя альбатросом.
Шло время, еще оставшиеся языческие поселения отступали все дальше на восток, в нетронутые лесные дебри. Не было покоя язычникам. Цари менялись, а христианство оставалось, и даже в глухомани доставали руки Христа. Теперь уже специальные конные отряды вооруженных воинов, называвших себя псами Господними и являвшимися по сути дела инквизиторами Руси, гонялись и днем и ночью по лесам, уничтожая языческие поселения. Шел 1074 год от рождества Христова.
Альбатросом, придерживавшимся важного жизненного принципа: не причинять зла ни другим, ни себе.
Цепочка всадников, один за другим, по звериной тропе медленно пробирались сквозь чашу. Длинные шишаки на высоких шеломах цеплялись за ветви деревьев, так что то и дело приходилось нагибать головы. Лучи солнца не проникали сквозь густые кроны деревьев и на тропе стоял полумрак. Мошкара, пользуясь прохладой, тучами кружилась вокруг распаренных долгой дорогой коней и седоков. Это был один из летучих отрядов псов Господних. Во главе отряда стоял старший сын киевского воеводы Гюрята. С ним находились и два брата его: средний Святовид и девятнадцатилетний Ярополк. Несмотря на молодость, Ярополк уже был славен своими ратными подвигами и по праву чувствовал себя равным в компании зрелых воинов. С виду хрупкий, он, однако, обладал недюжинной силой, и мало находилось молодцов, рисковавших поспорить с ним в удалых забавах.
Некоторые считают, что сбывать наркоту — зло.
К тому же была у него еще одна особенность, делавшая его непобедимым неистовость. Появись он на свет викингом, быть бы ему берсерком. Но если берсерки для приведения себя в состояние безумной ярости употребляют настои и порошки мухоморов и других галлюциногенных растений, то Ярополк входил в это состояние сам по себе, при виде крови.
Грациано считал, что все зависит от того, как это делать.
Стоило почувствовать на губах вкус крови, и уже не было удержу его буйству. Еще будучи мальчишкой, участвуя в уличных драках, был он окрещен бешеным.
Если занимаешься этим, чтобы выжить, а не чтобы обогатиться, это нормально. Если продаешь друзьям — это нормально. Если продаешь качественный товар, а не всякую дрянь — это нормально.
Если бы он мог жить только за счет музыки, он тут же с этим завязал бы.
В голове отряда, на невысокой лохматой лошаденке ехал проводник. Это был хорошо знавший лесные тропы охотник. Он не был бойцом и поэтому кроме широкого ножа, заткнутого за пояс, не имел никакого оружия. Не по душе ему были те люди, которых он вел. Там, куда приходили они, часто оставались лишь пепелище и трупы. Будь воля охотника — давно бросив лошадь, метнулся бы в чащу. Нипочем не догнали бы его. Гюрята, однако, был не прост. В середине отряда ехал сын охотника. Взяв его, Гюрята сразу убил двух зайцев. Была уверенность, что не сбежит охотник. Ну и, наконец, сын охотника был запасным проводником. Был уже научен Гюрята горьким опытом: вылетит легкая стрелка из лесу, скосит проводника, и блуждай по лесу, не зная дороги.
Некоторые считают, что употреблять наркоту — зло. Грациано считал, что все зависит от того, как это делать. Если ты употребляешь не в меру, если зависишь от наркотиков — это скверно. То, что от порошка могут быть неприятные последствия, понятно и без всяких врачей и священников. А если каждый раз по одной дорожке — ничего страшного.
Следом за проводником ехал сам Гюрята. Мощному, черному, как вороново крыло, коню было нелегко под дородным всадником. Под стать масти коня было и одеяние седока. Черного металла кольчуга в обтяг облегала мускулистый торс. Черненый шлем козырьком прикрывал пол-лица, в прорези остро поблескивали глаза. Над правым плечом возвышалась рукоять тяжелого двуручного меча, подвешенного за спиной поверх длинного, также черного, плаща, шлейфом лежащего на крупе коня. Большой серебряный крест казался игрушечным на широкой груди. Не отличающийся весельем в повседневной жизни, сейчас Гюрята был и вовсе мрачен. Несмотря на быстроту перемещений его отряда, в большинстве случаев внезапных набегов не получалось, казалось, сам лес предупреждал язычников о приближении псов Господних. Деревни либо пустовали, либо в них находились только мужчины, оказывавшие отчаянное сопротивление. После каждой схватки отряд недосчитывался ратников. Воины гибли в лесных переходах от стрел, вылетавших неизвестно откуда. Правда, для язычников, загнанных в глушь, металл становился все дороже и дороже, поэтому они использовали преимущественно легкие стрелы с костяными наконечниками, неспособные пробить доспехи. Но даже и эти стрелы находили незащищенные латами места.
А секс?
Мысли Гюряты были прерваны внезапной остановкой.
«Секс? Ну да, я это дело люблю, но что поделать, если я нравлюсь женщинам и они мне нравятся? (Мужиков я не люблю, это сразу понятно.) Сексом занимаются вдвоем. Секс — самая классная вещь на свете, если им заниматься правильно и не в обдолбанном виде». Грациано никогда не задумывался о банальности этого утверждения.
Проводник напряженно вдыхал воздух, как собака, задрав лицо вверх.
Что еще нравилось Грациано?
— Деревня близко, — посмотрел он на подъехавшего и вставшего рядом Гюряту. — Чувствую запах дыма.
Латиноамериканская музыка, игра на гитаре по разным заведениям (когда платят), отдых на пляже, болтовня с друзьями под огромным оранжевым солнцем, исчезающим в море, и…
Гюрята удивленно понюхал воздух и понял, что тягаться с охотником бесполезно. Он посмотрел на отряд. Ратники, не понимая из-за чего остановка, настороженно озирались по сторонам.
«… и хватит.
— Передать в конец: деревня близко.
Нечего верить тем, кто говорит, будто, чтобы оценить прелесть жизни, нужно надрываться. Неправда. Тебя хотят надуть. Удовольствие — это религия, а тело — храм ее».
Послушный поводьям конь двинулся вперед. Оглянувшись, Гюрята увидел, что бывалые вояки приводят себя в порядок. Одни проверяли, легко ли меч ходит в ножнах, другие перетягивали щиты из-за спины на бок. Любил Гюрята эту суету перед боем, сердце опытного воина радовалось при блеске стали. Сам никогда ею не пренебрегал, хоть и был уверен, что все у него в порядке. Вот и теперь: надев тяжелую рукавицу, взялся за рукоять меча. Меч был талисманом. У всех трех братьев мечи были одинаковые, выкованные на заказ, имели они примечательную деталь — рукояти у них были в виде распятья. Мечи были освящены и вручены отцом, когда он благословлял сыновей перед опасной дорогой.
Грациано был создан для этого.
Минут десять еще отряд Пробирался меж деревьями, наконец, деревья стали расступаться. Остановив коня, Гюрята спрыгнул на землю и, укрываясь густым кустарником, подобрался к самой опушке. Лес кончался, сразу за опушкой шел пологий спуск к реке, поросшей зарослями кустарника.
Он жил в однокомнатной квартире в центре Риччоне с июня до конца августа, в сентябре перебирался на Ибицу, а в ноябре отправлялся зимовать на Ямайку.
В полные сорок четыре года Грациано Билья был, по его собственным словам, профессиональным бродягой, странником дхармы, душой, скитающейся в поисках своей кармы.
На берегу реки и стояла деревушка. Была она видна как на ладони. Лежа в траве, Гюрята начал прикидывать: «В деревне двадцать домов. На каждый дом мужика по два. Ну что ж, сорок лапотников против моих двадцати семи сущий пустяк». Рядом тихонько пристроились Святовид и Ярополк.
Так он утверждал до того вечера, того распроклятого июньского вечера, когда на его пути встретилась Эрика Треттель, танцовщица.
— Святовид, возьми десять ратников и обойди деревню.
Ярополк, будешь со мной. Чтобы все вывалили на улицу, нужно поджечь дома. Ну, Бог нам в помощь!
И вот наш профессиональный бродяга, два часа спустя после обжираловки в «Морском гребешке» приземлившись на балконе в «Хэнговере», мешком развалился за столом, словно ему сломали позвоночник. Глаза заплыли. Рот полуоткрыт. В руке — стакан «Куба либре», который уже нет сил пить.
Некоторое время Гюрята выжидал, наконец, решив, что Святовид уже обошел деревню, он широко перекрестился и взмахнул рукой. Обтекая его с двух сторон, всадники молча рванулись по склону к деревне. В руках некоторых пылали факелы. Деревня была уже близка, когда навстречу с противным свистом понеслись стрелы. Гюрята понял, что внезапного нападения опять не получилось. Чтобы не быть легкими мишенями, всадники рассыпались. Прикрываясь щитом, Гюрята пришпоривал тяжело скакавшего коня. У самого въезда на улицу, вившуюся меж домов, два ратника, несшиеся перед Гюрятой, вдруг исчезли.
— Мать моя, как же я нажрался, — твердил он.
Коктейль из кокаина, экстази, вина и жареной рыбы его добил.
Производитель звериной еды и его жена сидели рядом.
Вздыбив коня и чуть не опрокинувшись, он сам едва избежал этой же опасности. Они провалились в ловушку, в замаскированную яму, дно которой был утыкано кольями.
Объезжая, Гюрята заглянул в яму. В глаза бросилась кровавая маска, за минуты до этого бывшая лицом, и копыто умирающей лошади, в конвульсиях бившее по этому лицу.
Народ на танцполе толпится, как у дегустационного стенда в супермаркете.
Стрела, скользнув по шлему, отлетела в кусты. Прикрывшись щитом, Гюрята направил коня в ближайший дворик.
Со всех сторон слышался шум схватки, лязг металла, крики, хрипы. В дальнем конце деревни поднимался дым — Святовид знал свое дело. Конь Гюряты, проломив плетень, ворвался во двор дома и вдруг, захрипев, начал заваливаться.
Его не отпускало ощущение, что он на палубе, потому что дискотека раскачивалась то вправо, то влево. Место, где они сидели, было отвратительно, хотя кое-кому и казалось, что это вип-зона. Огромная колонка, висевшая прямо над головой, терзала его нервную систему. Но он скорее дал бы отрезать себе ногу, чем встал и отправился искать другое место.
Высвободив ногу из стремени, Гюрята соскочил на землю, и как раз вовремя, конь рухнул набок. Из шеи, пробив ее насквозь, торчала стрела. Конь пытался подняться на ноги — и не мог. С губ слетала кровавая пена, а подернутый поволокой слезы глаз недоуменно и мученически косился на хозяина.
Производитель кормов что-то без конца шептал ему на ухо. Грациано не понимал ни слова.
— Эх, какую животину сгубили… Прости, друже! — и, оборвав мучения животного, рукоятью меча ударил коня меж глаз.
Он смотрел вниз.
Осторожно, озираясь по сторонам, двинулся к дому. Заглянул в двери пусто. Прижимаясь к стене, пошел вокруг.
Танцевальная зона походила на безумный муравейник.
Выглянув из-за угла, удовлетворенно ухмыльнулся. Спиной к нему, опустившись на одно колено, стоял здоровенный мужик и стрелял из лука. Мальчишка лет четырнадцати подавал ему стрелы, рядом на траве лежала окованная металлом рогатина. Обернувшегося мальчишку Гюрята откинул в сторону как пушинку. Мужик так и не успел схватиться за рогатину. Меч Гюряты рассек его от плеча до пояса. Откинутый подросток выхватил неизвестно откуда длинный и тонкий нож и как зверь прыгнул на Гюряту.
В голове у него остались только простые истины.
— Ах ты, змееныш! — процедил тот, и запястье паренька захрустело в его руке. Парень завизжал, и это лишь раззадорило ратника. Выпустив меч, он схватил подростка за ногу и швырнул на стену дома. Серые мозги из расколовшейся, как орех, головы размазались по бревнам…
«Какой-то кошмар. Сегодня пятница. А пятница — это кошмар».
Через час все было кончено. Застилая небо дымом, горели дома. Изувеченные трупы, лежащие и по одному, и группами, дополняли пейзаж. Отряд Гюряты, отойдя на опушку, отдыхал, зализывая раны. Ратники, разводя костры, весело гомонили. Это могло бы показаться странным, ведь их стало на девять человек меньше. Но смерть была настолько обыденна и привычна, что вызывала в их засохших сердцах не больше чувств, чем укус комара. Потеря в этом бою стольких товарищей к тому же сулила им скорое возвращение на родные подворья. Сила отряда без тех девятерых, что лежали в стороне на земле, рядком, была слишком мала, чтобы идти дальше. Гюрята все это прекрасно понимал и поэтому решил, дав людям передых, вести их назад, в Киев.
Он медленно, как швейцарская корова на пастбище, повернул голову.
Братья отдыхали, удобно устроившись у костра. Лежа на животе, опустив тяжелую голову на сомкнутые руки, Ярополк рассматривал лежащий на траве языческий талисман.
И увидел ее.
Она танцевала.
Это была головка Перуна на оборванном шнурке. Уже после окончания боя, проходя по улице деревни, он сорвал ее с шеи убитого язычника просто из любопытства. Мельком рассмотрев, бросил, и лишь у костра заметил, что, зацепившись шнурком за рукоять ножа, она болтается на поясе.
Она танцевала голая на подиуме посреди муравейника.
Меч и языческий божок лежали на траве рядом. Христос, распятый на рукояти меча, был весь в ржавых потеках застывшей крови, стекавшей по лезвию во время боя. В призрачных сполохах костра мертвые фигурки росли, оживали.
Он знал всех танцовщиц в «Хэнговере». Но эту видел впервые.
Сонная одурь туманила сознание Ярополка. Черные тучи затянули звездное небо. Ударила молния, разрезав небосвод ломаной линией. Братья исчезли, и Ярополк остался один около костра. Но нет! Откуда-то сбоку слышится хохот. Оскал Перуна, безудержно хохочущего над чем-то, что находится за спиной Ярополка. До чего же тяжело перевести взгляд. Глаза и вся голова словно налились металлом.
Наверное, новенькая. Классная телка. А как танцует!
Колонки изрыгали drum\'n\'bass на ковер из тел, голов, пота и рук, а над ними царила она, одинокая и недосягаемая, как богиня Кали.
Взгляд медленно смещается во тьму. И вдруг молния освещает все вокруг. Полуобнаженная фигура с протянутыми в небо руками, словно в немой мольбе. И небеса разверзлись, водопадом дождя устремившись вниз. Человек бесновался в неистовом танце, ловил струи дождя широко открытым ртом, размазывал по своему телу красные струи. Но почему дождь красный?! Это кровь! Кровавый водопад!!! Упырь с глазами ребенка. А рядом звучал дьявольский хохот уродливого идола.
Мигающий свет выхватил череду ее пластичных и чувственных поз.
Он смотрел на нее неподвижным, типичным для нарков взглядом. Это была самая классная женщина, какую он когда-либо видел.
«А прикинь, если стать ее парнем… Спать вот с такой. Прикинь, как все обзавидуются. Но кто она?»
Он хотел спросить кого-нибудь. Лучше кого-нибудь за стойкой. Но встать не мог. Ноги не слушались. К тому же он никак не мог оторвать от нее взгляд.
Видение пронеслось перед глазами и пропало. Снова костер и братья рядом. Ошеломленным взглядом обвел все вокруг Ярополк. Все лицо горело. Спрятав лицо в ладонях, застыл на минуту. Успокоившись, рывком встал на ноги.
Это было что-то невероятное, потому что, как правило, молоденькие телочки (он так их звал) его не интересовали.
— Пойду ополоснусь в реке, заодно и меч почищу.
Он не мог с ними общаться.
Кинув меч в ножны, взял в руку головку Перуна. Пристально вгляделся в злобные черты искусно вырезанного неведомым мастером лица, усмехнулся и швырнул амулет в костер.
Добычей ему служили дамы, так сказать, постарше. Он предпочитал женщин зрелых, щедрых, умеющих оценить красоту заката, серенаду при лунном свете, не создающих кучи проблем, как двадцатилетние, женщин, готовых перепихнуться без всяких заморочек и лишних ожиданий.
Он шагал к реке, все глубже и глубже погружаясь в темноту ночи, а дьявольская головка смеялась ему вслед, обугливаясь в пламени.
Но в этом случае и речи идти не могло ни о каких различиях, ни о каком делении на категории.
При виде такой женщины и пидор мужиком стал бы.
Отдаляясь от костра, Ярополк шел к реке. Выглянувшая из-за облаков луна каким-то мутноватым светом освещала все вокруг. Где-то сзади слышались голоса посланных к реке за водой дружинников. Но Ярополк не замечал их. Отдалившись от лагеря, он вдруг услышал звуки необыкновенной чарующей музыки. Они завораживали и неудержимо влекли к себе. Они опьяняли, наполняя все существо Ярополка наслаждением. И он все убыстрял и убыстрял свой шаг, двигаясь на звук. Нега разлилась в нем, заполнив каждую клетку его тела. Все чувства отступили, он не видел ничего вокруг, и лишь слух вел его вперед. Закрыв глаза, спотыкаясь, продираясь сквозь кустарник, он двигался к реке. Наконец склон кончился. Ярополк шел по ровному пространству. Высокая трава достигала пояса. Он разлепил веки. Впереди, среди высокой травы, неестественно синим пламенем горел огромный костер. Вокруг костра, в каком-то мистическом танце, под звуки той чарующей музыки, которую слышал Ярополк, двигались прелестные девушки. Их обнаженные тела серебрились в лунном свете.
«Прикинь, как клево с ней трахаться».
Ярополк остановился, что-то насторожило его. Он разрывался. Ему хотелось идти туда, к этому костру, к этим призывно машущим ему красавицам. И в то же время что-то не пускало его. Он не помнил, кто он, не знал, где находится, он забыл все. Памяти не было, лишь чарующая музыка внутри. Но какой-то инстинктивный страх не пускал, держал его. И все-таки он двинулся дальше. Раздвигая траву, он пробирался к костру, но тот не становился ближе, а, казалось, наоборот отдалялся. Ярополк готов был двигаться вперед до бесконечности, но вдруг услышал за спиной крики.
Бледный образ соития на белом песке пляжа на каком-нибудь атолле проплыл у него в мозгу. И как по волшебству у него встало.
По берегу носились дружинники, обезумевшие от ужаса. Не трава была вокруг Ярополка, а река. Лишь успел он понять это, как рухнул в бездну. Неимоверным усилием ему удалось вырваться на поверхность, но лишь на мгновенье, тяжелые доспехи потянули на дно, и черная гладь воды сомкнулась над его тянувшимися вверх руками. Еще некоторое время на поверхность вырывались из глубины пузыри воздуха, но и эти последние следы его существования быстро оборвались. Спасти его было невозможно. И вот…
«Да кто она? Кто? Откуда взялась?»
Голова отца бессильно опустилась на стол. Пустая бутылка, покатившись, упала на пол. Этот звук вывел Тимофея из состояния забытья, в котором он находился во время рассказа. Тимофей, словно воочию, видел былое. Рассказ отца расширялся в его сознании и приобретал краски, дополняясь его собственной фантазией. Он будто сам был там, участвовал в тех прекрасно-жутких событиях давно минувшего.
Господи, Будда, Кришна, Великое Первоначало, кем бы ты ни был, ты поместил ее на этот подиум, чтобы доказать мне, что ты есть.
Он недоуменно посмотрел на отца и понял, что тот спит.
Она совершенна.
— Батя, дальше-то что было?
Не то чтобы другие девушки в разных концах танцзала казались ему несовершенными. У них всех — упругие попки и офигительные ноги, круглые большие груди и плоские крепкие животы. Но никто не мог сравниться с ней, в ней было что-то особенное, что-то, для чего Грациано не находил слов, что-то животное — такое ему случалось замечать только у кубинских негритянок.
Попытался было отца разбудить, но кроме пьяного бормотанья, перемежавшегося громким храпом, ничего не добился. Продолжения, судя по всему, приходилось ожидать до утра. Тимофей взглянул на часы, стрелки показывали начало четвертого. Слипавшиеся глаза ясно показывали, что пора спать. Перетащив отца на кровать, Тимофей подошел к столу. Свеча догорала, почти скрывшись в застывшем воске.
Тело этой девушки не отзывалось на музыку, оно и было музыкой. Физическим выражением музыки. Ее движения были медленными и точными, как у мастера тайцзи. Она умудрялась, стоя на одной ноге, покачивать бедрами и совершать волнообразные движения руками. Рядом с ней остальные выглядели как деревянные.
Взяв блюдечко со свечой, он прошел в свою комнату. Богоматерь, казалось, укоризненно смотрела на него со стоящей на столе иконы. Задув свечу, Тимофей пластом рухнул на кровать. Сон опутал его мгновенно. Вместе со сном пришел кошмар. Тимофей бежал по тропе, хрипел и обливался потом, Корни деревьев цеплялись за ноги, он спотыкался и падал. Поднимаясь, снова бежал. Ветви хватали за руки, били по лицу. Он отбивался, отталкивал их руками, а они снова впивались в него. Тимофей катался по кровати, размахивая во сне руками. Несколько раз он задел стол, и икона упала ликом вниз. И сразу же пришло спокойствие. Так и не проснувшись, он лежал, свесившись с кровати.
Потрясающе.
Что самое невероятное, в зале, похоже, никто этого не замечал. Эти троглодиты продолжали дергаться и трепаться, в то время как перед ними вершилось чудо.
Слабое цоканье послышалось в коридоре, тихое и безобидное, как сонное дыхание. Оно медленно приближалось к комнате Тимофея.
И вдруг, словно Грациано послал ей телепатическое сообщение, девушка замерла и повернулась к нему. Грациано точно знал, что она на него смотрит. Стоит неподвижно там, на подиуме, и смотрит прямо на него, на него, сидящего среди этого бардака, на него — среди людского безумия, на него одного.
Трудно перебить глубокий сон, и уж тем более не могло разбудить Тимофея это тихое действо.
Наконец-то ему удалось увидеть ее лицо. Короткая стрижка, зеленые глаза (ему даже удалось разглядеть цвет!) и совершенный овал лица делали ее ужасно похожей на актрису… на актрису, чье имя вертелось у Грациано на языке…
Цоканье замерло у двери. Чуть скрипнув, дверь медленно-медленно приотворилась и снова замерла. Открылась узенькая щелка между ней и косяком. Отодвигая дверь, в щель просунулся у самого пола длинный палец и резко ткнулся в пол. Острый коготь со щелчком впился в пол. Он напрягся, изогнувшись, и дверь приотворилась еще ровно настолько, чтобы в щель просунулся второй палец. Он также вцепился когтем в пол, и уже два пальца толкали дверь. Она медленно отворялась, а в щель просовывались один за Другим остальные пальцы. Наконец щель расширилась настолько, что в нее смогла просунуться вся пятерня. Обрубленная кисть, как огромный уродливый паук, судорожно вонзая в пол когти и подтягиваясь, медленно вползла в комнату, пропуская за собой вторую. С каждым движением они неумолимо приближались к свесившейся с кровати до самого пола руке Тимофея. Тошнотворный запах исходил от этих двух кусков полуразложившегося мяса, почерневшего и покрытого трещинами. И этот запах достиг ноздрей Тимофея, заставив вздрогнуть во сне. Рука Тимофея была уже рядом. Обрубки, цепляясь за ткань рукава когтями, поползли по руке вверх, к плечу.
«Как же ее зовут-то? Ту, которая в „Привидении“?»
…Огромный, высеченный в камне зал. Потрескивая, чадили факелы, но их света не хватало. Высокий свод, как и стены зала, терялся во тьме. Со скованными за спиной руками Тимофей стоял на большом каменном табурете в центре.
И как бы ему хотелось, чтобы хоть кто-нибудь подсказал: Деми Мур.
Величественных размеров каменная лапа еле виднелась во тьме под сводом зала. Свисавшая с нее веревка тугой петлей охватывала шею Тимофея. Было пусто, хотя Тимофею казалось, что он видит в темноте у стен какое-то движение и слышит неразборчивое перешептывание. Вдруг дуновение пронеслось по залу. Двигавшиеся у стен силуэты застыли в неподвижном ожидании. Факелы начали гаснуть один за другим. Лишь чуть слышный шепот во тьме, вопреки всему, не замолк окончательно, а наоборот начал разрастаться, переходя в душераздирающие вопли тысяч глоток. И вот уже заполнив все, отражаясь от стен и сводов, усиливаясь, несется рев:
Но Грациано не мог ни у кого спросить, он был зачарован, как змея перед дудочкой заклинателя. Он протянул руку в ее сторону, и десять тонких оранжевых лучей устремились к ней от его пальцев. Лучи слились и заструились, извиваясь, как электрический разряд, через зал, над тупым сборищем, прямо к ней, в центр подиума, коснулись ее пупка, и она засияла, как византийская мадонна.
— Тиллигар! Тиллигар!! Тиллигар!!
Грациано затрясло.
Последние факелы уже не горят, а тлеют. Тьма все ближе и ближе подступает к ногам Тимофея. И, словно сама часть этой тьмы, из глухих закоулков зала двинулась к Тимофею закутанная в плащ фигура. Даже просторные складки плаща не могли скрыть уродства, огромный горб скрючил тело.
Их соединяла вольтова дуга, которая превращала их из несовершенных половинок в единое существо. Только вместе они будут счастливы, как однокрылые ангелы, объятие которых порождает полет и рай.
Грациано готов был заплакать.
Под стать телу была и голова. Неправильной формы, вся в шишках и вмятинах, которые были сильно заметны под длинными, но редкими волосами. Отвратительный нос с огромными вывернутыми ноздрями был словно размазан по всему лицу. Также огромна и раздута до неимоверных размеров была и нижняя губа. Своей величиной она, казалось, компенсировала отсутствие верхней. Вся верхняя челюсть была оголена, и поэтому создавалось впечатление, что рот оскален. Пожалуй, единственно красивыми на этом лице были глаза. Большие, красивого разреза, с длинными и густыми ресницами, и от этого уродство воистину было еще уродливее. Тем не менее это создание было насыщено такой внутренней силой и излучало такое количество энергии, что из каждой поры на теле Тимофея выступил пот. Не в силах смотреть, Тимофей зажмурился. И вдруг опора вылетела из-под его ног. Он болтался в петле, которая все туже и туже затягивалась на его шее. Он напрягся всем телом и проснулся.
Его целиком захватила любовь — бесконечная, прежде неведомая, не грубое вожделение, но чистейшее чувство, зовущее к продолжению рода, к защите своей женщины от внешних угроз, к тому, чтобы вить гнездо и воспитывать малышей.
Он протянул руки, стремясь к идеальному контакту с девушкой.
Миланская пара смотрела на него сконфуженно.
Пробуждение было не менее ужасным. Кто-то невидимый в темноте душил его, вцепившись в шею обеими руками. Пытаясь оттолкнуть противника, Тимофей выкинул вперед обе руки… и наткнулся на пустоту. Ужас парализовал его на миг, но лишь на миг. Он задыхался, из-под впившихся в шею ногтей на грудь уже текли струйки крови. Не найдя перед собой врага, Тимофей схватил то, что его душило, и когда он почувствовал под своими пальцами это, то совсем потерял рассудок. Что он думал тогда, он так никогда и не вспомнил.
Но Грациано их не замечал.
Он хрипел и давился собственным языком. Упав с кровати, катался по полу, а потом, когда уже круги поплыли перед глазами, вдруг отчетливо услышал крик петуха. Это было спасение. Он еще долго приходил в себя.
Зал словно растворился. Голоса, музыку, шум — все поглотил туман.
Поднявшееся солнце подняло и отца. Видно, похмелье было жестоким, потому что сначала раздался хриплый кашель, а потом что-то типа молитвы из одного мата. Потом его шаркающие ноги проследовали на первый этаж, хлопнула входная дверь. Через некоторое время он снова зашел в дом. Чем-то долго гремел на кухне и минут через сорок решил разбудить Тимофея.
А потом дымка медленно рассеялась и возник джинсовый магазин.
— Тимофей! — позвал он, поднимаясь по лестнице. Ответа не последовало, и он решил, что Тимофей крепко спит.
Да, джинсовый магазин.
— Тимо… — распахнув дверь, он застыл. Открывшаяся картина лишила его дара речи. Все было перевернуто. Тимофей лежал на полу посреди комнаты. Вся шея была покрыта коркой застывшей крови. Но даже не это приковало взгляд отца, он смотрел на кисти. Обрубленные кисти. Его поразил их вид. Кожа на них была нежна, как будто они еще минуту назад принадлежали живому, цветущему человеку. Изумительной красоты длинные пальцы, казалось, еще минуту назад дрожали чувственной дрожью. С трудом оторвав взгляд от этой дьявольской обманки, отец кинулся к Тимофею.
Не какой-то там поганый джинсовый магазин, каких полно в Риччоне, но магазин абсолютно такой же, как те, что он видел в Вермонте, и в нем были аккуратно разложенные толстые норвежские свитера и ряды ботинок виргинских шахтеров, и ящики с носками, связанными старушками из Липари, и коробки с уэльским повидлом, и приманки «Рапала», и он, и девушка с подиума, теперь его жена, явно в интересном положении, за стойкой, сделанной из доски для серфинга. И находился этот джинсовый магазин в Искьяно Скало, на месте галантерейного магазина его матери. И все прохожие останавливались, и заходили, и видели его жену, и завидовали ему, и покупали легкие мокасины и ветровки из гортекса.
Слава Всевышнему! Тот был жив. Был жив, но находился в глубоком обмороке. Приводить Тимофея в сознание отец не стал. Он был уверен, что организм сына сам справится.
«Джинсовый магазин», — восхищенно пролепетал Грациано, не открывая глаз.
Принялся за уборку. Прежде всего он принес мешок и, брезгливо бросив в него обрубленные кисти, потуже завязал.
Вот оно, его будущее!
Затем, отложив мешок в сторону, привел в надлежащее положение то, что было опрокинуто и разбросано по комнате.
Он видел его.
Джинсовый магазин.
Вооружился тряпкой и, налив в ведро воды, хорошенько все в комнате вымыл. Наконец, наведя порядок и удовлетворенный чистотой, он сел в изголовье кровати и стал терпеливо ждать пробуждения Тимофея.
Эта женщина.
Тимофей проснулся часа через полтора. Едва проснувшись, он рывком сел в постели и широко открытыми глазами впился в отца.
Семья.
— Это я, Тима, не волнуйся, — ласково сказал отец.
И хватит с него бродячей жизни и всякой хипповской фигни, хватит секса без любви, хватит наркоты.
Казалось, Тимофей ничего не понимал. Недоуменным взглядом он обвел комнату. Прикоснулся рукой к забинтованной отцом шее. Внезапно его лоб покрыла испарина, он вспомнил все.
Освобождение.
— Это ужасно! Я… сейчас тебе рас-с-скажу, — торопясь и заикаясь, забормотал он.
Теперь у него появилась цель в жизни: познакомиться с этой девушкой и забрать ее домой, потому что он любит ее. А она любит его.
— Расскажешь, расскажешь, только во время завтрака, — отец взглянул на ходики. — Ну, вернее сказать, во время обеда.
— Любо-о-овь, — протянул Грациано, поднялся со стула и перегнулся через ограду, вытянув руки, чтобы достать до нее. К счастью, рядом сидела миланка, схватившая его за рубашку и помешавшая грохнуться вниз и сломать себе шею.
Отец ласково похлопал Тимофея по руке, и они двинулись на кухню. Но Тимофей не мог удержаться, и не успели они еще дойти до кухни, как он в бешеном темпе уже все рассказал. Обед проходил в томительном молчании. Отец думал, и Тимофей ему не мешал. Он уже пришел в себя, чему в немалой степени помогло принятие двух стопок успокоительного домашней перегонки. Наконец он все же не выдержал:
— Куда тебя понесло? — спросила она.
— Ну, что, батя, надумал? Что делать-то будем?
— Ему приглянулась девчонка внизу, которая посередине, — производитель кормов для животных давился от смеха. — Он хотел убиться из-за нее. Ясно? Ясно?
Отец оторвался от сосредоточенного поглощения пищи и сыто рыгнул. Задумчиво посмотрел на Тимофея и, наконец, вымолвил:
Грациано встал. Открыл рот. И ничего не сказал.
— Да только одно и пришло на ум. Бросить лапы эти поганые ей в могилу да вбить в нее, стерву, кол осиновый.
— А когда?
Кто эти два урода? Что они себе позволяют? А главное, чего ржут? Почему издеваются над чистой и хрупкой любовью, вспыхнувшей вопреки всей скверне и мерзости этого испорченного общества?
— Да сегодня и вобьем. Долго ли нам-кабанам? — Он снова рыгнул.
Миланец, казалось, сейчас помрет со смеху.
— Ну хорошо, с этим разобрались. Да, кстати, ты не досказал мне про Гюряту и Святовида.
«Сейчас ты сдохнешь, сукин сын», — решил Грациано и схватил его за воротник гавайской рубахи, и тот мгновенно перестал смеяться и изобразил широкую улыбку, показав десны…
— Да? Ну, можно и сейчас досказать. А на чем я остановился?
— Извини, не хотел тебя обидеть… Правда, извини. Я не хотел…
— На том, что Ярополк утонул.
Грациано готов был двинуть ему по носу, но потом передумал: сегодня — ночь освобождения, сегодня нет места насилию, и Грациано Билья — совершенно другой человек.
— Угу… Ну, слушай дальше.
Влюбленный человек.
Отец задумался, вспоминая, а Тимофей, заполняя паузу, налил в стопки самогону.
— Да что вы понимаете?.. Бессердечные твари, — пробормотал он вполголоса и направился, покачиваясь, к возлюбленной.
Прошло десять лет. Много событий произошло за это время. Были и горести и радости — большие и малые. Киевский воевода умер, и Гюрята, по праву, занял место отца.
Властью своей распоряжался он умело и поэтому был уважаем. На радость ему жена родила сына. И все было бы хорошо, да внезапно нарушился покой души его. Брат Святовид, объезжая молодого жеребца, был сброшен на землю.
Роман с Эрикой Треттель, девушкой, танцевавшей на подиуме дискотеки «Хэнговер», оказался одной из главных катастроф в жизни Грациано Бильи. Возможно, именно коктейль из кокаина, экстази, жареной рыбы и португальского вина «Лансерс», принятый им в «Морском гребешке», и оказался случайной причиной удара молнии, от которого замкнуло мозг Бильи, но врожденные упрямство и слепота стали дальнейшими причинами катастрофы.
Все бы ничего, да беснующийся жеребчик копытом проломил ему грудь. Долго мучился Святовид. Ни отвары, ни заговоры знахарок — ничто не помогало ему. Целыми днями лежал он и харкал кровью. Тяжко было Гюряте смотреть на это. Видеть, как умирает брат и чувствовать свое бессилье чем-либо помочь. В ожидании смерти Святовид старел на глазах. Каждое утро в его густых волосах прибавлялось седины. Днем Святовида выносили на двор. Целыми днями лежал он, устремив взгляд в небо. Ему не мешали, и он напряженно думал о чем-то своем.
Как-то Гюряте сказали, что брат зовет его. Выйдя на двор, Гюрята подошел к лежащему Святовиду и присел рядом.
— Мне сказали, ты звал меня.
Естественно, наутро после бурной ночи, когда ты перебрал алкоголя и психотропных препаратов, сложно бывает и собственное имя вспомнить, и Грациано, конечно, забыл и успехи в «Морском гребешке», и производителей кормов, и…
Святовид, оторвавшись от созерцания облака, посмотрел на Гюряту.
Нет!
— Поговорить нам пора, Гюрята, Смерть моя уже близко, а на душе тяжело.
Только не девушку, танцевавшую на подиуме.
Ему было тяжело говорить. Слова с хрипом и свистом вырывались из груди.
Ее он не забыл.
— Много крови пролил я. Но не из-за этого мне тяжело.
Когда на следующий день Грациано открыл глаза, образ ее вместе с ним в джинсовом магазине поселился в нем и управлял его разумом и телом в течение всего лета.
Кровь и свою и чужую проливал я за Господа нашего, во искупление прегрешений наших перед ним. Так что не тяготит меня это. Другое бремя лежит на моих плечах. Забыли мы в своей гордыне о брате нашем — Ярополке.
Да, в то чертово лето Грациано стал глух и слеп, он не желал видеть и слышать, что Эрика не создана для него. Он не хотел понять, что его навязчивая идея нехороша, она влечет за собой боль и несчастье.
Святовид закашлялся, и кровавые брызги упали на землю. Долго молчал, собираясь с силами, и наконец продолжил:
— Этой ночью мне явился ангел. Он сказал, что Ярополк жив, но что погибла душа его. Он велел поставить церковь в том месте, где Ярополк пропал, и молиться за душу его.
Эрике Треттель был двадцать один год, и она была умопомрачительно красива.
Чистые голубые глаза Святовида вновь обратились к Гюряте.
Она приехала из Кастелло Тезино, местечка неподалеку от Тренто. Победила в конкурсе красоты, который спонсировала колбасная фабрика, и сбежала из дома с одним из членов жюри. На автосалоне в Болонье была девушкой «Опель». Сфотографировалась пару раз для каталога одежды фирмы в Кастелламаре-ди-Стабиа. И прошла курс обучения танцу живота.
— Я уже не могу ничего. Я хочу, чтобы ты выполнил это.
Танцуя на подиуме дискотеки «Хэнговер», она сосредоточивалась, и ей удавалось показать лучшее, на что она была способна, слиться с музыкой, потому что в голове ее вспыхивали, как огоньки на рождественской елке, позитивные образы: вот она в вечернем платье в программе «Воскресенье с…», а вот фотография в журнале «Новелла 2000», на которой она выходит из ресторана с кем-нибудь типа Мэтта Вейланда, и телевикторина, и телереклама кухонного комбайна «Мулинекс».
Телевидение!
Это моя последняя просьба. Поставь церковь у той речушки и молись, молись за души Ярополка и мою. Дай мне слово, что исполнишь это.
Вот где она видела свое будущее.
Желания Эрики Треттель были просты и конкретны.
Его взгляд горел просьбой, он даже приподнялся на локтях.
И когда она познакомилась с Грациано Бильей, она попыталась объяснить это ему.
— Клянусь, Святовид, что выполню то, о чем ты просишь.
Она объяснила ему, что среди ее желаний не было ни желания выйти замуж за старого придурка, зацикленного на «Джипси Кингс» и выглядящего как Сэнди Мартон после ралли Париж-Дакар, ни тем более желания порушить себе жизнь, производя на свет орущих младенцев, и совсем уж не было желания открывать джинсовый магазин в Искьяно Скало.
— Благодарю, брат. А теперь будь добр, пусть меня перенесут в дом и позовут священника, я хочу исповедаться.
Но Грациано не желал это понимать и втолковывал ей, как учитель тупому ученику, что телевидение — самая страшная мафия. Он-то знал. Он пару раз выступал в «Планет-Баре». Он говорил ей, что успех на телевидении эфемерен.
Ночью Святовид умер. Хоронили его как истинного христианина. После прощания с покойным гроб хотели накрыть крышкой, но внезапный окрик Гюряты остановил.
— Эрика, ты должна повзрослеть, понять, что люди созданы не для того, чтобы выставлять себя напоказ, а для того, чтобы найти место, где можно жить в гармонии с небом и миром.
— Подождите! — подойдя к гробу, он положил на грудь Святовида тяжелый двуручный меч.
И местом этим он считал городок Искьяно Скало.
— Не тоже воина без меча хоронить. — Гюрята отошел, и крышку начали приколачивать. Затем гроб медленно опустили в могилу.
Знал он и средство, чтобы вылечить ее от желания сниматься в шоу «Воскресенье с…», — поездка на Ямайку.
Кончилась спокойная жизнь для Гюряты. Клятва, данная Святовиду, висела над ним, как меч. Он сильно изменился.
Он утверждал, что каникулы на Карибах пойдут ей на пользу, что там люди веселятся и расслабляются, там не считаются со всякими дерьмовыми общественными условностями, там ценят лишь дружбу и валяются на пляже в свое удовольствие.
Мрачные мысли витали в его голове. И, наконец, настал момент, когда он понял, что дальше так продолжаться не может. Князь не стал удерживать его. Он был занят и озабочен укреплением рубежей. По его приказу создавались в глуши по окраинам княжества крепкие поселения.
Уж он-то объяснит ей, что нужно знать о жизни.
С Гюрятой шел отряд из ратников и семьи малоимущих мужиков, которые решили поискать счастья на новых местах. Да и места-то были плодородные. Леса, богатые дичью, земля, дававшая сказочные урожаи. Быстро отстроили дома на месте некогда сожженной языческой деревни. Чуть на отшибе, на взгорке, срубили церковь. Рядом с церковью, как гриб, вырос дом священника. Жизнь налаживалась. Священник проводил молебны по усопшим Ярополку и Святовиду.
Может, подобной фигней и прониклась бы какая-нибудь фанатка Боба Марли и сторонница легализации легких наркотиков, но только не Эрика Треттель.
Прошел год. Пережили зиму, кончился апрель. Близилась Вальпургиева ночь. За неделю до этой ночи Гюрята почувствовал беспокойство. Оно было тем более необъяснимо, что внешних причин для него не существовало. Беспокойство шло изнутри. Все валилось у Гюряты из рук, за что бы он ни брался. Успокоиться никак не удавалось.
Общего у них было столько же, сколько у пары лыжных ботинок с греческим островом.
В вечер перед Вальпургиевой ночью он рано лег спать.
Но почему Эрика дала ему надежду?
Всю неделю его мучила бессонница, и он, как обычно, выпил успокоительного отвара из трав.
Жизнь селения с наступлением темноты замирала. Искусственного освещения не существовало, и люди, вставая с первыми лучами солнца, на закате ложились спать.
Отрывок одного разговора Эрики Треттель и Мариапии Манкузо, тоже танцовщицы из «Хэнговера», произошедшего во время подготовки к выходу на сцену, поможет нам это понять.
Гюряте снился сон. Будто открылась дверь и в горницу вошел Святовид. Окруженный свечением, он приблизился.
— А правду говорят, будто ты теперь девушка Грациано? — спросила Мариапия, выщипывая пинцетом волосок над правым соском.
— Встань, брат, проснись! Возьми меч и иди в церковь. — Он снял тяжелый двуручный меч Гюряты со стены и положил на стол.
— Кто тебе сказал? — Эрика разогревала мышцы в центре раздевалки.
— Проснись же! — взяв Гюряту за плечи, он рывком посадил его.
— Да все говорят.
Заспанным взглядом Гюрята обвел горницу. Меч лежал на столе, тускло поблескивая. Тихонько, чтобы не разбудить жену, Гюрята вылез из-под одеяла. Взяв одежду и сапоги, держа меч под мышкой, вышел в сени.
— А… И что говорят?
Быстро оделся. Уже отворив наружную дверь, остановился.
Мариапия рассмотрела в зеркало правую бровь и подправила ее пинцетом.