– Спасибо, что сказали, – проговорил Сенлин хриплым голосом.

– На здоровье. – Сфинкс повернулся к единственной двери в комнате. – А теперь я хочу тебе кое-что показать. Думаю, это поднимет тебе настроение.

Примыкающая комната выглядела полной противоположностью чего-то, способного поднять настроение. Тусклый свет, низкий потолок и затхлый воздух; в центре возвышалась конструкция, напоминающая заколоченную беседку.

– Что это такое? – спросил Сенлин, вглядываясь в щель между шестами. Он ничего не увидел во тьме «беседки».

– Это устройство для анимации неподвижных изображений.

– Зоотроп? До чего огромный. Я думал, это маленькая штуковина, игрушка.

– С твоей точки зрения, вероятно, так и есть. У технологии есть свойство деградировать по мере того, как она отдаляется от первоисточника. В этом нет ничего странного. Таков естественный процесс: пользователи переделывают машину под свой уровень понимания. Инструмент мудреца становится игрушкой простака.

– Простака! – обидчиво повторил Сенлин.

– Не будь таким чувствительным, Том. Наслаждайся моментом. Перед тобой чудо света – зоотроп Огьера. Невозможно постичь гений, который требуется, чтобы создать такую вещь. Шестьдесят четыре раскрашенных панно, на которых каждое прикосновение кисти, каждый оттенок краски в точности соответствует следующему изображению в очереди.

Сенлин напрягал извилины, пытаясь вообразить себе такую вещь.

– Могу я увидеть, как он вращается?

– Сперва установим твою картину на место. Не соблаговолишь передать мне своего Огьера?

Сенлин достал свернутый холст. Тот долго пролежал у него в нагрудном кармане и немного истрепался по краям. Ему сделалось стыдно за то, что он так грубо обращался с ценным артефактом.

Железная полоса разделила зоотроп на два полушария: верхняя половина была решетчатой, как забор; нижняя содержала последовательность шкафчиков, и каждую дверцу украшал номерной знак, от одного до шестидесяти четырех. Сфинкс поворачивал колесо вручную, пока перед ним не оказался номер три. Он открыл шкафчик, достал пустой деревянный подрамник и начал тонкую работу по прилаживанию шедевра.

– Единственная складка испортит эффект, – объяснил он, растягивая холст.

– Сколько у вас картин?

– Терпение, Том. – Сфинкс вставил картину на раме внутрь шкафчика. – Надо занять места. Это всего лишь комната с проектором. Ты же не думаешь, что Зодчий рассчитывал втиснуть в этот чулан шестьдесят четыре сановника с женами, мужьями и свитой? Чудо так не показывают. Идем.

Сфинкс обогнул зоотроп и открыл дверь, скрытую в тени. Сенлин последовал за ним туда, где черный занавес покачивался, как густой лес на ветру.

Сфинкс исчез, и на один тревожный миг Сенлину показалось, что он каким-то образом забрел под его одеяние. Он заметался туда-сюда среди тяжелых штор, которые касались его, грубовато лаская.

Содрогнувшись от отвращения, он вырвался на хорошо освещенную сцену в просторном помещении.

Трибуны светлого амфитеатра перед ним поднимались так круто, что походили на утес. Сотни, возможно тысячи, белых бархатных сидений заполняли «склон» и балкон над ним. Гипсовый потолок напоминал раковину огромного наутилуса, расколотую пополам, и ее полости спиралью завивались к висящей в центре колоссальной люстре, подобной которой Сенлин никогда не видел. Она напоминала большой ветвящийся побег прозрачной морской капусты. Плоские листья перемежались с молочными сферами электрического света. Это было захватывающее зрелище.

Не дожидаясь, пока Сенлин придет в себя, Сфинкс спустился с невысокой сцены и начал подниматься по крутой лестнице между рядами. Закрыв разинутый от изумления рот, Сенлин поспешил за черной фигурой, похожей на дыру в холсте; он поднимался через две ступеньки зараз, но так и не догнал неутомимого Сфинкса. Тяжело дыша, Сенлин добрался до центра белых трибун, где устроился хозяин Башни, чьи строгие одежды собрались вокруг него, как расплавленный воск вокруг свечи.

Перед ними на черном фоне просцениума висел квадратный, совершенно белый экран.

– Я собираюсь выключить свет. Не бойся, – сказал Сфинкс.

Светящиеся сферы над ними тускнели и в конце концов сделались не ярче звезд в сумерках.

– Я не боюсь темноты, – сказал Сенлин, утопая в бархатной спинке сиденья.

Сфинкс наклонился над их общим подлокотником.

– Я не о темноте предупреждаю, дурачок. О свете, – проговорил он шепотом, который звучал как хор.

Зал наполнился цветными бликами, неистовыми, как утреннее солнце на лице спящего. От такой атаки на зрение Сенлин дернулся и моргнул, но запретил себе отворачиваться.

Он уставился на сияющий водоем из Купален, чья поверхность мерцала. Свет рассеивался по воде, которая, казалось, состояла из блестящих чешуек, маленьких и плотных, похожих на рыбьи. Девочка – теперь гигантская – больше не стояла неподвижно. Ее лодыжки шевелили тень в воде; косички покачивались над спинкой купальника. Бумажный кораблик, который она сперва держала крепко, опустился и выскальзывал из пальцев. Потом случилась ослепительная вспышка белизны – и сцена повторилась, и детская рука опять плотно сжимала кораблик.

Эта последняя вспышка была не единственной в своем роде: изображение мерцало, как облако, в котором сверкает молния. Повторение было гипнотическим. На глаза Сенлина навернулись слезы.

– Как такое возможно? – прошептал он.

– Знаешь, что такое камера-обскура?

– Нет.

– Зеркала, мой мальчик. И один-два трюка.

Сенлин сосредоточился, определяя длительность последовательности, и решил, что она составляет не более пяти секунд. Пять секунд! А сколько лет жизни потратил Огьер, чтобы создать эти пять абсолютно великих секунд…

– Вспышки из-за пустых рамок, – объяснил Сфинкс. – Из первоначальных шестидесяти четырех двадцать восемь картин все еще где-то блуждают.

– Но они ведь и должны быть где-то еще?

Сфинкс сменил тему:

– Скажи мне, что ты видишь. Опиши это, как если бы ты был Зодчим. Освежи мои впечатления.

От такой уловки Сенлин нахмурился, но ответил на просьбу:

– Я вижу Купальни. Водоем. Я там был. Он похож на океан, лишенный ярости. Свет и прозрачность воздуха переданы безупречно.

– А что насчет девочки?

– Я спрашивал себя о ней. Меня всегда поражала ее меланхоличная поза, спиной к зрителю. Интересно, почему Огьер выбрал такой ракурс. Она всего лишь ребенок, но, взгляните, как она устала от мира. В ней есть что-то… потерянное, не так ли? Конечно, я могу целиком и полностью ошибаться. Я знаю о детях одно: они более вдумчивы, чем обычно считают взрослые. Мы часто сильно ошибаемся в суждениях о них.

– Верно.

Сенлин на мгновение закрыл глаза и насладился передышкой от ослепительного света.

– Кто она?

– Ты рассмотрел обстановку и девочку, но пропустил кое-что довольно значительное. Взгляни на воду под лодочкой.

Сенлин изучил пятно под болтающимся бумажным корабликом. Через мгновение он заметил, что игра света вырисовывает некие знаки. Эффект напомнил ему об использовании углей для рисования в ночном воздухе. Призрачный след задержался достаточно долго, чтобы разум мог различить форму, прежде чем белая вспышка поглотила ее.

– Это было число? Девятнадцать, да?

– Правильно.

– Зачем оно?

– Это часть ключа.

– К чему?

– К небесам, разумеется, – сказал Сфинкс. Анимация резко остановилась, загорелся свет. У Сенлина закружилась голова, когда вокруг них снова появился белый склон из пустых сидений. – Идем, я покажу.



В своей прежней жизни Сенлин мало что ненавидел сильнее, чем театральное фойе. Этот лишенный притягательности загон наполняли посетители, которые приходили и уходили, отчего в нем царило подобие всеобщей паники. Но хотя посетители были слишком заняты, игнорируя друг друга, это не мешало им выставлять напоказ свою успешность в жизни посредством тростей, галстуков, брошей, декольте, муфт, часовых цепочек, духов и профессионально отработанных акцентов.

Поэтому было странно стоять посреди фойе и чувствовать себя так непринужденно.

Не было ни красных веревочных лабиринтов, ни низкооплачиваемых капельдинеров в броской униформе. Низкие люстры горели не ярче свечи на прикроватной тумбочке. Диваны и мягкие кресла стояли вокруг милых ковриков. За пределами этой уютной гостиной виднелся ряд открытых лифтов, излучающих теплый желтый свет. Ряд гостеприимных выходов нарушала лишь одна закрытая стальная дверь. Такие обычно бывают в банках. Сенлин был разочарован, но не удивлен, когда Сфинкс подошел именно к ней.

На двери «хранилища» обнаружился круглый переключатель, который выглядел неким всевидящим оком. Переключатель окружала сотня цифр, что показалось Сенлину небольшим перебором, хоть он и не разбирался в таких вещах. На относительно незаметной табличке рядом с дверью значились любопытные слова: «Вавилонский мост».

– Что там такое? – спросил Сенлин.

– Я не знаю.

Сенлина удивила откровенность Сфинкса.

– Я думал, все это – ваш дом.

– Полученный по наследству, да. Но эту дверь Зодчий установил до моего появления. И комбинации у меня нет.

– При чем тут вообще мост?

Сфинкс положил руку на плечо Сенлину. От прикосновения тот вздрогнул и, повернувшись, уставился в собственное искаженное отражение. Он слышал хриплое дыхание Сфинкса по ту сторону зеркала.

– Том, я попрошу тебя взглянуть на мир по-другому. Сначала ты найдешь это забавным, потом разозлишься, потом испугаешься. Все это совершенно естественно. С возрастом открытия вызывают все более тревожные ощущения. Я хочу, чтобы ты не свернул с пути.

Сенлин расправил плечи:

– Ладно. Просветите меня.

– Что, если я скажу, что этот пол и все под ним, этот потолок и все над ним, весь кирпич и раствор, который нас окружает, не являются частью башни?

– Это не башня? Хм, какая-то слишком уж замысловатая обманка.

– Это на самом деле мост. Недостроенный мост.

– Мост? Куда? На Луну? – Он не мог не улыбнуться этой мысли.

– Да. К Луне, к планетам, звездам и всему прочему. Это мост к небесам.

– Абсурд. Нельзя построить мост, который одним концом висит в воздухе. Если строишь нечто, устремленное вверх, оно зовется башней. Вы играете со мной в какую-то семантическую игру.

– Не играю. Это действительно мост. Но ведет он не в воздух, а к краю зоны влияния нашего мира. Вселенная ждет, чтобы ее исследовали. А мы застряли тут и копошимся в грязи.

Сенлину впервые пришло в голову, что Сфинкс может быть совершенно безумным. Или одержимым. И с этим существом он подписал контракт… Он отверг безнадежный крестовый поход Марата и присоединился к человеку, который бросил вызов звездам.

– Если все мои слова вылетят из твоей головы, запомни хотя бы следующее: когда человечество перестает куда-то стремиться, его настигает упадок. Знаешь, почему статус-кво – такая тошнотворная вещь, от которой несет тиранией? Потому что его не существует! В мире не бывает застоя, и уж точно его не может быть там, где вовлечены люди. Статус-кво – это милый синоним распада. Ты видел, что процветает в Башне: жестокость, апатия, небрежное насилие, саморазрушение и бесплодные удовольствия. Вот каковы ее плоды.

Сенлин потер наморщенный лоб:

– Не буду спорить с этой характеристикой.

– Ты и не сможешь. Это место не должно было стать башней, напластованием бессмысленной конкуренции и угнетения, структурой, которая требует для обновления войны, как лес для процветания нуждается в огне. Какое варварство! Зодчий стремился к лучшему. Он знал, что гармония – не симптом изобилия и с политическим климатом она не связана, а уж тем более с давящим тупиком, который ваши короли именуют «миром». Гармония – то, к чему нужно стремиться. Поэтому он вообразил себе этот мост, и началось строительство.

– Но что случилось? Если это правда мост, почему он его не закончил?

Сфинкс отвернулся:

– Он подошел к пределу своих технологий. Он подошел к пределу своей жизни. Он осознал, что потребуются годы, десятилетия, чтобы развить понимание, опыт, необходимый для продолжения работы. Остановка планировалась как пауза, посвященная изобретениям, исследованиям и подготовке. Вместо этого люди воспользовались возможностью, чтобы очертить свою территорию, укрепить власть и унизить ходов. Таким образом, недостроенный мост стал законченной, но недостойной башней.

Сенлин прикусил язык, но ему хотелось сказать: не имеет значения, что предполагал Зодчий; важно только то, что именно он построил. И это была Башня – та самая, которую Сфинкс во всем обвинял и за которую отказывался нести ответственность.

Он почувствовал движение у ног: библиотекарь ткнулся головой ему в штанину. Кот посмотрел вверх, потом потерся о то же место. Сенлин наклонился и почесал зверька за ушами.

– Внутри этого хранилища есть средства для возобновления работы. Катализатор. План. Путь вперед, путь вверх. Наше искупление лежит за этой дверью.

– Откуда вы знаете?

– Я знаю это, так как знаю много вещей, которые даже не могу объяснить тебе, – огрызнулся Сфинкс. – Зодчий соорудил зоотроп и распределил картины так, чтобы каждый удел имел часть его видения. Он настаивал на сотрудничестве и, чтобы обеспечить его, включил комбинацию в анимированные кадры. Хранилище можно открыть только при наличии всех картин.

– Если сотрудничество так важно, почему вы собираете картины самостоятельно?

– Поколения войн и беспорядков затуманили память многих людей. Кольцевые уделы забыли свое обещание. В течение многих лет я внимательно наблюдал и вмешивался только тогда, когда какой-нибудь картине грозило забвение или пренебрежение.

– Тогда вы сами откроете хранилище? Что бы там ни было, что бы ни служило катализатором, вы распакуете его самостоятельно?

– Если придется. Ты должен понять: я борюсь за будущее нашей расы, но есть те, кто хотел бы видеть, как все рушится.

– Вы имеете в виду Марата.

– Ты можешь думать, что знаешь его, но это не так. Он хочет запереть нас, хочет, чтобы работа не продолжалась. Бунт, который он поднимает, не на пользу ходам. На самом деле ему нет до них дела. Он циник, который предпочел бы править руинами, чем увидеть, как наша раса возвысится.

– Он о вас не лучшего мнения.

– Но ты-то что думаешь о нем? Он тебя очаровал?

– Я отчасти понимаю его чувства, но считаю методы безнравственными. Он пытался убить моих друзей; он пытался убить меня. Он назначил себя судьей и присяжным для ходов и, по-видимому, без зазрения совести прибегнет к смертной казни. Ради всего святого, он обучил своих последователей систематически уничтожать отличные книги. Нет, я не очарован!

– Он называет это рисование каракулей «изучением». От конца к началу, чтобы они ненароком не прочитали какое-нибудь слово; в какой-то момент слова теряют смысл и становятся абстрактными формами. Он хочет, чтобы его последователи разучились читать и думать.

– Это достойно порицания, – сказал Сенлин с неподдельным отвращением, хотя отвращение к миссии Марата не делало теорию Сфинкса о Башне более привлекательной.

– Я больше не могу позволить себе быть мифом. Я должен подтвердить свое влияние. Мы должны действовать. Мы должны стремиться. Пришло время тебе войти в Пелфию и проникнуть в ряды ходов.

– Но почему я? Вы же считаете меня некомпетентным обманщиком.

– Возможно, ты не самый умный или храбрый человек, которого я когда-либо встречал, но ты проницателен и умеешь выпутываться из неприятностей. Ты довольно скользкий парень, Том. И я думаю, из тебя выйдет отличный шпион.

Глава двадцать вторая

Не позволяйте маленьким людям производить большое впечатление. Не растрачивайте свою красоту на зеркала. Не загадывайте желаний, ибо желания лишь заставляют проклинать ту жизнь, какая у вас есть. Никогда не забывайте, что стоите в конце длинной очереди коротких жизней. Стезя супруги, герцогиня К. А. Пелл
Эдит чувствовала себя новой луной, которая постепенно наполняется светом.

В какой-то момент нарастания осознанности она поняла, что в комнате есть и другие люди. Их лица были знакомыми, хоть она и не могла сказать, как именно. Они за нею отлично ухаживали, уж это она понимала. Волосы младшей медсестры, разговорчивой и неутомимой, были острижены коротко, как у новобранца. Ее лицо отличалось выразительностью, а лавандовые глаза сияли. Старшая медсестра почти ничего не говорила и была такой крупной, что от ее шагов сотрясался пол.

Почему она в постели? Эдит не могла вспомнить. Она точно не знала, где находится, хотя этот вопрос ее не очень беспокоил. На самом деле ее ничего не беспокоило. Совсем ничего.

Молодая медсестра покормила ее теплым молоком, смешанным с овсяной кашей, и вытерла подбородок. Старшая медсестра расчесала ей волосы – грубовато, но с добротой. Эдит позволила щетке тянуть ее голову. Ей нравилось ощущение движения туда-сюда. Она на мгновение закрыла глаза, а когда открыла их снова, в комнате стало тихо и лампы едва горели.

Возникло ощущение, будто кто-то сидит у нее на руке. Это было совсем не больно. Что-то вроде постоянного давления. Каждый раз, когда она пыталась поменять позу, конечности сопротивлялись. Уж не парализовало ли ее? Нет, она не чувствовала оцепенения. Только безразличие.

Прошли часы, прежде чем Эдит решила посмотреть, кто сидит у нее на руке, и велеть ему убираться, потому что рука начала болеть. Она повернула голову…

Третья медсестра, одетая в аккуратную накрахмаленную униформу, сидела у нее на плече, как в дамском седле. Напевая бессмысленную мелодию, медсестра достала клеймо для скота из ведра с красными углями. Она высунула язык и прикоснулась розовым кончиком к светящемуся железу. Зашипел пар, и медсестра отстранилась, бормоча и шлепая сухими губами.

А медсестра хоть понимает, что Эдит очнулась? Она попыталась спросить, почему та сидит на ней, но выдавила из себя лишь хрип, и этого хватило, только чтобы привлечь внимание медсестры. Та улыбнулась и погладила «больную» по руке. Это не понравилось Эдит. Она чувствовала, как волоски на коже становятся дыбом, как кровь пульсирует в пальцах. Она чувствовала вес собственной руки, и по какой-то причине – не получалось точно вспомнить какой – это ощущение ее печалило.

– На счет «три», – сказала медсестра, а затем прижала клеймо к мягкой коже ее плеча.

Боль была такая, словно Эдит пропихнули в отверстие для пуговицы.



Она проснулась с ужасным вздохом.

Миг спустя Волета оказалась рядом, схватила ее за руку и принялась заверять, что все хорошо. Она в постели, отдыхает, и худшее уже позади.

Эдит сразу же вспомнила о чувстве собственного достоинства. Она села, вежливо отказываясь от какой-либо помощи. Плечо пульсировало, но в целом она чувствовала себя здоровой.

– Который сейчас час?

– Немного раньше полуночи. Ты дремлешь уже два дня. Я не знаю, чем Сфинкс накачал тебя, но эта штука была посильнее рома.

Эдит потерла лицо:

– Капитан вернулся?

– Нет, – сказала Волета, слезая с кровати. Ей вдруг стало неловко, из-за того что сидела так близко к старпому. – Вы действительно не много пропустили. Байрон приходил каждые несколько часов, чтобы посмотреть на вас.

– Байрон осматривал меня? – Эдит поморщилась.

– Под наблюдением, конечно. Он измерял температуру, оттягивал веки и немного держал запястье. Однажды он принес пузырек с чем-то от Сфинкса, потому что вы стонали во сне. Мы вылили его вам в рот, и, похоже, это помогло. Вообще-то, он был великолепен. Я думаю, вы должны быть с ним повежливее.

Эдит была слишком ошеломлена, чтобы закатить глаза.

– Где Ирен?

– Она легла спать несколько часов назад. Мы по очереди наблюдали за вами. Есть хотите?

– Нет. – Она спустила ноги с кровати.

Воздух внезапно поредел. На мгновение Эдит решила, что падает в обморок, и, справляясь с головокружением, сделала несколько глубоких вдохов. Чуть придя в себя, она встала с кровати, держась за столбик, и отошла, ступая широко, но не очень-то уверенно.

Волета с беспокойством наблюдала за тем, как старпом бредет по комнате, пошатываясь, и вздохнула с облегчением, когда Эдит, не упав, подошла к скамейке возле туалетного столика.

Рассматривая отражение в зеркале, Эдит никак не могла отождествить увиденное с собой. Ее новая рука была безыскусной, как корыто. Изящество со всеми завитушками исчезло, на смену ему пришли громоздкие пластины и наплечник, который ни за что не поместится в рукав. Новый движитель был вполовину массивнее предыдущего.

– Совсем другая, верно? – проговорила Волета, чье отражение появилось в зеркале позади Эдит.

– Он сказал, что моя прежняя рука была предназначена для дипломатии и легких потасовок, а не для постоянных драк, для которых я ее применяла. Эта модель покрепче, – сказала Эдит, стукнув по руке. Та зазвенела тихо и гулко, как чугунная сковорода. – Никогда в жизни не мечтала о платьях, так что не стану по ним тосковать. Но я спрашиваю себя, взглянет ли хоть кто-то теперь мне в глаза, или они будут слишком заняты, таращась на… этот паровоз.

– Чушь. Не вижу ничего такого, что не смог бы исправить хороший шарф. – Девушка одернула ночную рубашку старпома, поправляя воротник. Один рукав рубашки отрезали, чтобы освободить место для механической руки, и платье висело криво вокруг шеи и груди. – Возможно, стоит попросить Сфинкса обновить ваш гардероб.

– Он сказал, что взял тебя под крыло. Можешь не притворяться. – Молодая женщина все еще смотрела на отражение Эдит, особенно на ее волосы, которые приподняла и собрала, изучая эффект с сосредоточенной гримасой. – Я не понимаю, почему ты на это пошла. Я не пыталась лишить тебя чего-либо. Я только хотела защитить тебя.

– Я на это пошла, потому что мы не можем продолжать делать врагами всех, кого встречаем, сэр. Ничем хорошим для нас это не закончится. Кроме того, я чувствовала себя узницей, а мне это не нравится.

– Почему ты продолжаешь называть меня «сэр», если не собираешься делать ничего, о чем я прошу?

Волета перевела взгляд с волос старпома на ее лицо в зеркале:

– Я знаю, что это конфликт интересов, но, думаю, до сих пор мы с ним очень хорошо справлялись. Вы отличный старпом, и я с нетерпением жду возможности выполнять ваши приказы на протяжении еще очень долгого времени.

– Однажды я привезу тебя к себе домой и познакомлю с отцом. Пусть увидит, что я не была самой не по годам развитой девушкой в целом мире.

Кто-то тихо постучался, а потом в приоткрытую дверь сунулись рога. Олень держал глаза закрытыми.

– Ты одета и выглядишь прилично? – шепотом спросил он.

– Самую малость, – сказала Эдит, поворачиваясь на скамеечке. – Входи, Байрон.

Просунув голову чуть дальше, олень вежливо уставился в угол комнаты, а не на женщин в ночных рубашках.

– Рад видеть, что ты проснулась.

– Да, можешь пойти и сказать Сфинксу, что он меня еще не убил.

– Я здесь не для этого. Сфинкс отправился за Сенлином. Он скоро поднимется сюда на лифте. Я рассчитываю, что ваш капитан вернется в течение часа.

Эдит закрыла глаза, чтобы лучше насладиться чувством облегчения.

– О, ради всего святого! Ну когда же ему возвращаться, как не посреди ночи! – сказала Волета, прижимая кулаки к бедрам. – Байрон, не мог бы ты приготовить чай? Я постараюсь разбудить Ирен. Мистер Уинтерс, не мне об этом говорить, сэр, но, возможно, пришло время принять ванну?

Эдит понюхала свои волосы, сделала суровое лицо, а затем с проблеском прежнего боевого духа заявила:

– Ладно, все пошли вон.



Ирен не уснула, лишь ненадолго отключилась, упав на кровать. У нее даже не хватило сил раздеться.

Уход за старпомом, пребывающим под воздействием обезболивающего, оказался легким делом, а вот то, что заменяло Волете нервное хождение из угла в угол, действительно утомило Ирен. Девушка неустанно гонялась за белкой по комнате. Она взбиралась на каминную доску и шла по ней, как по балке. Она совершала самые претенциозные кувырки, подвергая опасности каждую лампу, вазу и зеркало в комнате.

После двух дней мельтешения Ирен пожалела, что отговорила Волету от общения со Сфинксом. Но по крайней мере, она знала, что девочка в безопасности.

Едва задремав, Ирен проснулась, совершенно уверенная в том, что в комнате кто-то есть. Спокойная, словно ранняя пташка, она села и включила лампу у изголовья.

У дверей комнаты стоял Сфинкс: длинная тень под всплеском отраженного света.

– Чего ты хочешь? – спросил он звенящим шепотом.

– Чего я хочу? – повторила Ирен, вставая.

– Я слышал, ты сказал Волете, что хочешь поговорить со мной. Вот и я. Что тебе надо? – Сфинкс пересек древний ковер, длинная мантия волочилась следом, как кисть, полная чернил.

Ирен сделала все возможное, чтобы не казаться ни грозной, ни унылой, что было трудно, принимая во внимание обычное выражение ее лица. Получившаяся гримаса была не совсем любезной, но на лучшее рассчитывать не приходилось.

– Со мной что-то не так. Я хочу, чтобы ты это исправил.

– Сядь на кровать, пожалуйста. – Амазонка повиновалась, и Сфинкс подошел так близко, что плащ коснулся ее коленей. – Итак, – продолжил он, ощупывая железы под челюстью. Его руки встревожили Ирен. Они были слишком маленькими, словно детскими, но твердыми как камень. – Скажи мне, что нужно, выражаясь твоими словами, исправить.

Ирен прищурилась, глядя на свое лицо, растянутое поперек зеркальной маски:

– Ты врач?

Сфинкс помолчал.

– Нет, я намного лучше этого. Ты хорошо спишь?

Ирен сразу же решила, что будет отвечать на вопросы Сфинкса без раздумий. Она хотела быть честной, она хотела казаться честной.

– Иногда. Мне снятся плохие сны.

– Тебя чаще обычного бросает в жар или ты стала больше потеть?

– Да.

– Сколько тебе лет?

– Наверное, пятьдесят пять. Я не знаю.

– Все в порядке. Дни рождения – ужасная вещь. Я ни одного не праздновал вот уже по меньшей мере век. – Сфинкс повернул голову амазонки и заглянул ей в ухо. – Что еще?

– Я не могу управлять своим настроением. Я злюсь, а потом мне становится очень грустно.

– Ты обычно эмоциональна? – Сфинкс оттянул ей веко и осмотрел сосудистую сеть.

Ирен шмыгнула носом:

– Нет.

Сфинкс встал:

– Открой рот. Высунь язык. Хорошо. Теперь скажи: «А-а-а». Очень хорошо. Отлично. Позволь спросить, когда ты начала себя так чувствовать? Когда вы покинули порт Голла, может быть?

Ирен наклонила голову:

– Думаю, да.

– До этого у тебя было много друзей? Ты регулярно с кем-то общалась или у тебя были крепкие семейные узы?

– Я играла с детьми Финна Голла.

– Часто? Всякий раз, когда тебе хотелось?

– Нет. Только когда он позволял. Время от времени.

– В качестве награды? Звучит не очень по-дружески. Неужели больше никого не было?

– Нет, пока Сенлин не начал учить меня.

– Он тебе все еще нравится? Даже сейчас? Даже зная о слабости, которую он скрывал от тебя?

Ирен так прищурилась, что ее узкие глаза почти исчезли с лица.

– У всех есть слабости. Не у всех есть сильные стороны.

– Видимо, да. Ладно, у меня есть для тебя диагноз. Это не похоже на колотую рану или какую-нибудь локальную травму, боль от которой разливается во все стороны. На самом деле это нечто противоположное. Я думаю, все дело в климактерии.

Ирен растерянно моргнула. Какой еще «бактерии»? Впрочем, нет, Сфинкс произнес другое слово.

– Что это значит?

Сфинкс подался назад, его тень на оклеенной обоями стене сжалась. Он выглядел почти дружелюбно.

– Климактерий – то, что происходит по окончании детородного возраста. У некоторых из-за него случаются перепады настроения. Он может прерывать цикл сна или приводить к внезапному изменению температуры тела. Это вполне естественно, хоть часто и неприятно.

– Но я теряю самообладание. Я никогда раньше не теряла самообладания. Это все… климактерий?

– Нет, моя дорогая, я думаю, это все от потрясения. Ты ведь была головорезом Голла, верно? Его личным молотком, что было физически утомительно, однако не требовало долгих раздумий о других или о собственной совести, об эмоциональной привязанности. Теперь все изменилось. У тебя есть друзья. Не заемные, но настоящие. И хоть это весьма чудесно, оно вместе с тем и ужасно сложно. Ты впервые столкнулась с чувствами, которые нельзя ни придушить, ни отправить в нокаут. Тебе наконец-то есть что терять, и это пугает.

– Нет, со мной что-то еще не так, – сказала Ирен в глубоком разочаровании. Она хотела задушить этого человека-тень, расплющить о стену. – Я чувствую себя по-другому. Я не могу это объяснить. Я потянула мышцу в спине, делая приседания.

Сфинкс издал смешок, похожий на бренчание ключей тюремщика. Он похлопал Ирен по щеке, покрытой шрамами, и амазонка нахмурилась.

– Ты просто стареешь, моя дорогая. С этим ничего не поделаешь, увы.

– Как это ничего? Я согласна на новую спину! Новую руку! Дай мне ступню. Дай большой палец. Я возьму что угодно.

Большой овал Сфинксова лица повернулся туда-сюда – он величественно помотал головой:

– С тобой все в порядке. Физически ты в прекрасной форме. Может, еще лет десять будешь размахивать кулаками, если тебе этого хочется. А теперь прошу меня извинить. Мне надо проверить, как дела у вашего капитана.

Амазонка опустила голову. Она не могла вспомнить, когда чувствовала себя более подавленной.

– Выше нос, Ирен. Тебе еще предстоит сыграть свою роль, и это будет интересным испытанием для тебя. Действовать придется не кулаками, а сердцем.



Волета обнаружила Ирен сидящей на краю кровати, уткнув локти в колени и обратив лицо к ковру. Амазонка выглядела неподвижной и задумчивой, как статуя в парке.

– Ты проснулась. Мистер Уинтерс уже на ногах. Байрон говорит – капитан возвращается домой. Все будет отлично. – Когда Ирен не подняла головы и никоим образом не показала, что слышит чудесные новости, веселость Волеты сменилась тревогой. – С тобой все в порядке?

– Ты знаешь, что такое климактерий?

Волета пересекла комнату на цыпочках, словно могла таким образом смягчить деликатный момент.

– Знаю.

– А я не знала, – тихо проговорила Ирен. Она подняла взгляд, и ее лицо словно окаменело. – У меня никого не будет. Я останусь одна.

– О нет, Ирен. Пожалуйста, не говорит так. Бедняжка… – Волета обняла плечи амазонки, похожие на гору. – Я тебя люблю. Капитан тебя любит; Уинтерс тебя любит, и ты знаешь, как сильно Адам тебя обожал. Он следовал за тобою повсюду, как верный пес. Уверена, он ужасно по тебе скучает. Но я обещаю, что никогда тебя не брошу. Мы с тобой просто неразлейвода.

Амазонка вздохнула так глубоко, что Волета пошатнулась.

– Я тоже тебя люблю, – выдохнула Ирен.

Глава двадцать третья

Миф – это история о том, чего мы не понимаем в самих себе. Миф о Сфинксе: исторический анализ, Сааведра
С этим ничего нельзя было поделать. Воссоединение обещало быть неловким. Во-первых, событие должно было состояться в розовом каньоне, посреди вызывающих агорафобию просторов с их гипнотизирующими повторениями, что никак не назовешь уютным или удобным местом. Во-вторых, Байрон и команда на несколько минут опередили капитана. Они в тревоге топтались перед дверью, за которой пока еще не было коридора.

Они всей командой ни разу не обсуждали капитанские привычки, не поднимали вопрос, в состоянии ли он руководить, и теперь казалось, что этого уже и не случится, если только он сам не нарушит неловкого молчания. Они, конечно, на это и рассчитывали, но все зависело от того, какая версия их старого знакомого вернулась из недр библиотеки Сфинкса.

Состояние капитана было не единственным поводом для беспокойства. Эдит подташнивало при мысли о необходимости объяснять, куда подевался Адам. Что уж говорить о том, что Сфинкс спас жизнь Красной Руки… И еще была ее чудовищная конечность, которая уже порвала одну рубашку и раздолбала два дверных проема. Эдит опасалась, что двери лифта откроются и Том завопит, увидев ее.

Впрочем, она знала, что этого не случится. Пусть старпом и боялась неизбежных разговоров, она с нетерпением ждала встречи с ним. Сбитый с толку или нет, он всегда был на ее стороне.

К тому времени как раздался звонок, возвещающий о прибытии лифта, и двери разъехались в стороны, они все сгрудились в проеме, будто стайка сов.

К их облегчению капитан улыбался и вел себя убедительно, обнял каждого по очереди, даже скандализированного оленя, которого тряхнул, взяв за плечи:

– Спасибо за шоколад!

Он был похож на потерпевшего кораблекрушение: брюки изодраны в клочья, сюртук превратился в лохмотья, подбородок и щеки покрыты дюймовой щетиной. Он казался худым, изможденным, но был в приподнятом настроении, а его ясные глаза сияли.

Они не выразили и половину радости, прежде чем он спросил, где Адам. Его потрясение от ответа смягчили заверения Волеты в том, что Адам сию минуту натуральным образом морочит голову облачным людям. Когда Сенлин поднял вопрос о спасении, Эдит покачала головой и, запинаясь, ответила отказом. Он сразу же отбросил эту идею, сказав, что уверен: в этой истории есть что-то еще и позже будет достаточно времени для более подробного рассказа. Пока же он просто рад их видеть и знать, что Адам в безопасности – по крайней мере, по мнению сестры.

Сенлин, конечно, сразу заприметил новую руку Эдит, но он видел по осанке, по тому, как она держала ее немного в стороне, что ей эта конечность не нравится, и поэтому лишь мимоходом сказал, как приятно снова видеть ее целой. Потом прибавил, что она выглядит очень хорошо.

Пока подъемный коридор возвращал их в апартаменты, Волета похвасталась, что играла со Сфинксом по ночам. Это удивило Сенлина, но никого другого новость, похоже, не встревожила.

Сенлину пришло в голову, что последние десять дней изменили не только его – для команды опыт был не менее захватывающим и напряженным. Сколь многое поменялось менее чем за две недели! Как знать, что сделает с двумя людьми разлука длиною в год…

Случившееся нужно было осмыслить, но его согревало тепло их дружбы, по которой, как снова и снова говорил Сенлин, он больше всего скучал на протяжении дней в библиотеке.

За чаем в гостиной он немного поведал о своем приключении: о мертвом рыцаре, попавшем в ужасную ловушку, о нестабильном книжном туннеле и ужасных галетах. Волета поднесла ему тарелку холодной курятины, и он заявил, что в жизни не пробовал птицы вкуснее. Она угостила библиотекаря кусочком баранины и, не умолкая, всем рассказывала, как мило выглядит кот, поглощающий мясо.

– Я не тот, кем был, – внезапно сказал Сенлин, как будто страшась откладывать признание. Сидящие за столом друзья уставились на него с нетерпением. Итак, настал черед извинений – и, зная Сенлина, они должны быть долгими, окольными и неясными. Команда приготовилась к речи. – Я пытался быть прежним, живя по-новому, с вами. Я пытался быть тут и там, сейчас и тогда, директором и капитаном. Боюсь, я потерпел поражение на всех фронтах. Мне жаль, что я был таким… самонадеянно нечестным. Надеюсь, вы сможете меня простить. Я был бы очень признателен за еще один шанс, чтобы добиться вашего доверия, вашей веры в меня. Вы все – дорогие, очень дорогие мне друзья.

Он посмотрел каждому в глаза, задержал взгляд на секунду и, не найдя других слов, схватил куриную ногу и впился в нее, как лошадь в удила.

Волету и Эдит относительная краткость речи застала врасплох, но не Ирен. Она в точности знала, что имеет в виду капитан.

– За жизнь по-новому, – провозгласила она, подняв чашку.

Сенлин отложил куриную ножку, чтобы ответить на тост, и Эдит, Волета и Байрон один за другим последовали его примеру – пока все не преисполнились уверенности в том, что этот момент оставил след в их памяти, как печать на воске.

Потом Байрон объявил, что уже очень поздно, и посоветовал всем ложиться спать. Олень сказал, что Сфинкс навестит их утром, чтобы сделать объявление о корабле. Держа библиотекаря на руках, олень пожелал всем спокойной ночи и ушел.

Ирен не нуждалась в поощрении, чтобы пойти спать, и через несколько минут после того, как дверь ее комнаты закрылась, раздался храп. Вскоре ее примеру последовала Волета, но не раньше, чем сообщила капитану, что очень рада его видеть, пусть даже бородатым, – Сенлин воспринял признание с юмором.

Но, оставшись наедине с Эдит, он с болезненной ясностью осознал, что выглядит настоящим оборванцем. Еще он был грязным, в особенности по сравнению с нею. Он ни разу не видел ее такой чистенькой и причесанной; ее кожа сияла, мило контрастируя с широким воротником синей блузки, которую за несколько минут до его прибытия избавили от рукава.

Смущенный своим состоянием, он выразил глубокую заинтересованность в продолжении их разговора, но спросил, не могли бы они сделать это утром. Она любезно согласилась, и он удалился в комнату Адама.

Там Сенлин прибегнул к утомительным гигиеническим ритуалам, от которых не избавлен ни один мужчина, включая устранение щетины, в которой, к его вящей досаде, наличествовала седина. Он выбрал рубашку и брюки из гардероба комнаты и, хотя они не очень хорошо сидели, удовлетворился тем, что их хотя бы недавно постирали.

В какой-то момент своих омовений он понял, что не собирается сразу ложиться. Во-первых, он совсем не хотел спать. Во-вторых, он все еще чувствовал удивительную ясность мыслей и хотел поговорить с Эдит, прежде чем утратит это ощущение.

Тем не менее, стоя возле ее спальни с зализанными мокрыми волосами, в застегнутой на все пуговицы рубашке – пуговиц было маловато, и рубашка слишком смахивала на кофточку, – он спросил себя, о чем собирается с нею говорить. В комнатах царила тишина. Мебель отбрасывала тени, похожие на лепестки черного цветка. Золотая тычинка лампы светилась в темноте. Он чувствовал себя в безопасности – он счастлив, он дома.

Сенлин постучал, и Эдит через некоторое время открыла, сжимая воротник блузки:

– Не могу застегнуть сама. Эти новые пальцы такие толстые и неуклюжие…

Она осеклась, узнав выражение его лица. Пристальный взгляд человека, который последние десять дней провел взаперти, наедине с бессловесным котом. Она уже видела такое. Он пришел без ясной цели на уме, которая сама по себе была отдельным заданием. Она не верила в праздные посещения кладовой, праздные прогулки по улочкам или праздные появления у дверей в предрассветные часы. Это были не праздные вещи. Это были порывы, слишком неудобные или неприличные, чтобы их признать: голод, неудовлетворенность, жажда.

Но понимание его побуждений не избавило ее от переживаний собственных. Она перенесла столько унижения, пока его не было, столько неуверенности в себе, но вот он здесь и смотрит на нее, как будто у нее нет водосточного желоба вместо руки, как будто она не худший лакей Сфинкса, как будто они не стоят на пороге приключения, которое почти наверняка их разлучит. Они были похожи на старую посуду в таверне: сломаны и склеены так много раз, что лишь чудом сохранили форму и лишь чудом могут все еще удержать что-то в себе, когда их наполняют.

Они обнялись и слились в страстном поцелуе.

Это казалось экстатической прелюдией, как хоровой вздох, предшествующий первой ноте оперы. Хоть оба и чувствовали себя не в своей тарелке, они казались идеальной парой.

Отстранившись, они увидели на лицах друг друга ужас и восторг от собственного поступка.

Он пожелал спокойной ночи, и она закрыла дверь.

Никто не увидел прильнувшую к ширме бабочку, чьи крылья были раскрашены так, чтобы сливаться с пестрым шелком.



Ранним утром следующего дня Байрон постучался, словно дятел, в двери их спален, вынудив прервать недостаточно длительный сон на разных стадиях. Настаивая, что времени на завтрак – даже на чашку чая – нет, олень выгнал всех в коридор.

Фердинанд удивил их еще сильнее, издав звук, похожий на свисток поезда, – видимо, от избытка чувств. Он наступал им на пятки, не обращая внимания на протесты Байрона. К еще большему раздражению оленя, когда Эдит приказала ходячему локомотиву угомониться, он сразу же подчинился. Байрон посоветовал старпому не привыкать к тому, что громадное чудище ее слушается, ведь это, несомненно, временное явление.

Волета заметила, что капитан и «мистер Уинтерс» за первую минуту прогулки сказали друг другу «доброе утро» дважды, разным тоном и с разным выражением лица, как будто слова были способны выразить больше, чем скучное «привет», как будто они обменялись друг с другом кодовыми знаками. Ей это показалось забавным, и она несколько раз пожелала Ирен доброго утра, с каждым повторением поднимая брови все выше. Капитан и старпом от этой шутки смутились, и внезапно их очень сильно заинтересовал разодранный ковер под ногами.

Они всей компанией отправились к парадной двери, похожей на огромный медальон, где зеленые медные фигуры двигались по безупречному кругу, и вышли на платформу, где их когда-то вышвырнули с корабля. Там ждал Сфинкс – он с видом невозмутимой гордости стоял у перил над центральным каналом ангара.

Нетрудно было догадаться, чем их хозяин так горд. Корабль посреди ангара, у него за спиной, выглядел по меньшей мере потрясающе.

На нем не было видно ни одной открытой доски; борта и ограждения покрыли пластинами из полированной стали. Корпус по форме напоминал колун: нос был острым клином, корма – тупой стороной топора. Корабль был обращен к ним левым бортом, из которого торчали два ряда пушек. Сам борт, яркий как зеркало, украшали ровные параллельные линии, похожие на нотный стан, подчеркивая пару крепких стабилизаторов. Длинная, чистая оболочка цеплялась к корпусу с помощью идеальной матрицы тросов и пары серебристых воздуховодов. Судно выглядело таким же грозным, как «Арарат», но было несравнимо изящнее и красивее.

– Когда-то этот корабль был самым уважаемым во всем Вавилоне. Зодчий использовал его, чтобы переправлять дорогих гостей туда и обратно. Он непобедим и роскошен, и ты его совершенно не заслуживаешь. Это «Авангард».

– Он замечательный. Потрясающий. Но где наш корабль? – спросил Сенлин.

– Ваш «корабль», как ты его благосклонно поименовал, не будет готов в течение некоторого времени. Мое поручение не может ждать. В Пелфии кое-что меняется, и пришло время действовать. Я одолжу судно, чтобы ты выполнил свою часть договора.

– Польщен, что вы доверили мне такого красавца.

– Ах, Томас, в этом-то все и дело. Поскольку это мой корабль, его капитана назначаю я. И им станешь ты. – Сфинкс ткнул пальцем в Эдит.

Она вздрогнула, как будто получила щелчок по носу.

Она сразу же поняла, что объявление должно было унизить Сенлина, развеять последние остатки его авторитета. Она не знала, какие у их нанимателя планы на бывшего директора школы, но понимала, что преемником Ли ему не быть. Сфинкс отдавал себе отчет, что Сенлин ни за что не станет сборщиком душ, хотя это никоим образом не оправдывало такого грубого обращения с беднягой. Да, из него вышел небезупречный капитан, но он заслужил любезность в виде сообщения об утрате командования наедине, а не вот так, внезапно, на глазах у команды. И еще была достаточно большая вероятность того, что, если он окажет сопротивление, Волета и Ирен встанут на его сторону. Это не только отравит ее власть, но еще и подвергнет их всех немедленной опасности, потому что, невзирая на торги, Сфинкс на самом деле не обсуждал условия – он их диктовал. Он добьется своего, даже если для этого потребуется пролить немного крови.

Эдит взглянула на Сенлина: понял ли он?