– Вы на машине? – тихо спрашивает не-Шон.

– Да. Оставила ее неподалеку от входа.

– Сейчас вы пройдете через дворик. В углу – арка и проход на улицу Арми Ориент. Как только окажетесь на улице, сразу сворачивайте вправо и идите вперед. Через минуту-две упретесь в Лепик. И снова направо.

– Это все?

– Будьте осторожны. Ваша машина, надеюсь, не слишком бросается в глаза?

Я тотчас вспоминаю обтекаемые футуристические формы гибрида «Астон-Мартина», «Порша» и «Феррари».

– Не слишком.

– Отлично. Франсуа приходил сюда пешком.

– Это его не спасло. – Я снова говорю жестокие вещи, и не-Шон снова прощает меня.

– Вы помните, что я сказал?

– Что я все время должна поворачивать направо.

– Что вы всегда можете положиться на меня.

– Спасибо.

– Удачи…

Сирень будет цвести следующей весной, и вряд ли я увижу, как она цветет. Увидеть – означало бы остаться в Этом городе как минимум месяцев на семь, еще и еще раз вернуться в «Cannoe Rose», включившись в игру «Тайный агент» (в нее с упоением играет не-Шон). И я полагаю – Фрэнки был не единственным, кто оставлял информацию в тайнике. Развеселый бар всегда был наводнен шпионами и сотрудниками конкурирующих спецслужб. Кто-то из них привел Фрэнки, кто-то – так же, как и Фрэнки, – мог распроститься с жизнью ради общего дела.

Как правило, остающегося незамеченным.

Как правило, преследующего самые разные, радикально противоположные и постоянно меняющиеся цели.

Неизменен только бармен.

Он – да еще кусты сирени.

Я выполняю все указания не-Шона и, пройдя арку, улицу Арми Ориент и свернув направо, снова оказываюсь на Лепик. И сразу замечаю машину Мерседес, стоящую там же, где я припарковала ее несколько часов назад. Мою машину. Никаких других машин поблизости нет, ее одиночество тотально. Одиночество и незаурядность. В ранних сумерках четырехколесное чудо выглядело необычным, сейчас же смотрится и вовсе инопланетно. Представить ее на улицах Эс-Суэйры без огромной толпы зевак, цокающей языками и шумно восхищающейся, я не в состоянии. Да что там Эс-Суэйра! Даже в Париже такая тачка стала бы предметом вожделения сотен людей. Я поступила опрометчиво, оставив машину так надолго. Я поступила опрометчиво, оставив ее вообще. Свидетельством моей опрометчивости может служить белый листок, он торчит из-под дворника.

Штраф за неправильную парковку.

Попереживав долю секунды, я мгновенно успокаиваюсь: настоящая владелица тачки то и дело влипала в подобные мелкие неприятности (стоит только вспомнить ворох квитанций на дне многочисленных сумок) – и то не особенно мучилась. Так стоит ли страдать мне?

Не стоит.

Неизвестно, воспользуюсь ли я этой машиной еще когда-нибудь. Какой бы прекрасной она ни была и какой бы потрясающей ни была сама Мерседес. Я все же – не Мерседес. До того как у меня в руках оказался желтый конверт, мысль стать Мерседес не казалась мне утопичной, винтаж-костюм от Biba подходил мне по размеру даже на глаз, а сколькими еще восхитительными тряпками можно было бы разжиться!..

O-la-la, mademoiselle!

Мерседес – не только тряпки, сумки, парики, шикарная машина с навигацией и проспект Национального музея мотоциклов в Римини. Мерседес – это еще и потайная комната с оружием, сейфом, бумагами, Стеной плача по пулям в голове. Мерседес – это еще и старый лжец Иса, и лжец помоложе Алекс, и юный Слободан, выбивающий дырку в монете с расстояния в сто шагов. Находиться в поле притяжения Мерседес опасно.

И чертовски притягательно.

До сих пор мне плохо удавалось справляться с этим притяжением – возможно, конверт Фрэнки убережет меня от падения в черную дыру. Я собираюсь приступить к его изучению немедленно.

Устроившись в машине и включив подсветку, я в нетерпении отрываю полоски скотча, которыми заклеен конверт: одну, другую, третью. Справиться с ними оказывается не так просто, но вместе с последней полоской мне на колени падает и первый трофей: удостоверение личности на имя Франсуа Лаллана (Francois Lallanne) и еще одно удостоверение на имя офицера спецслужб Франсуа Лаллана. С обеих фотографий на меня смотрит Фрэнки.

Фрэнки.

Я не думала, что так легко узнаю его, – фотографии на любых удостоверениях обычно получаются безликими, стертыми, сохраняющими лишь отдаленное сходство с оригиналом. Да еще фамилия – Лаллан!.. Франсуа Лаллана и Франсуа Пеллетье роднит лишь сдвоенная «л». И – лицо на снимке. Франсуа Лаллан был офицером спецслужб и больше никем. Франсуа Пеллетье мог оказаться кем угодно, перечень его профессий я выучила наизусть с первого раза. К ним могли прибавиться еще два десятка специальностей и столько же выпасть. И Франсуа Пеллетье мог бездумно заснять на камеру мобильника взрыв в лондонском автобусе. Взрыв, который произошел еще и потому, что офицер спецслужб Франсуа Лаллан вовремя не вступил в контакт со своими английскими коллегами. А может, и не было никакого снимка. И он – лишь часть легенды, которую Франсуа Лаллан придумал для Франсуа Пеллетье.

Франсуа Лаллан, действующий совершенно автономно.

Что сказал мне о Фрэнки не-Шон? Что тот отправился в Марокко на свой страх и риск. Вот почему мне не предъявили обвинение в убийстве офицера французских спецслужб Франсуа Лаллана, а обвинили в смерти безликого (каких миллионы) гражданина Франции Франсуа Пеллетье. Вот почему мной занимался самый рядовой, хотя и не лишенный лоска, следователь.

Об офицере никто не забеспокоился. И не беспокоился – во всяком случае, в то время, когда я сидела в камере.

Нужно признать, что в роли водонепроницаемого плейбоя Фрэнки выглядел органично. Настолько, что возникает предположение: второй своей ипостасью Лаллан пользовался довольно часто и довольно давно – чего стоила российская виза трехлетней давности в паспорте на имя Франсуа Пеллетье! И что он делал в России? – не как Пеллетье, как Лаллан? И какова была истинная цель его поездки?.. И какова была цель его поездки на Ибицу и работы в конторе по изготовлению металлических сейфов? И во многих других конторах. И были ли они вообще – конторы?

Этого я не знаю и никогда не узнаю. И не очень стремлюсь узнать.

Что он делал в Марокко – тема куда более актуальная.

Очевидно, именно ей посвящены две дискеты из конверта. Две дискеты и один диск, вряд ли на нем записаны песенки Sacha Distel. Но проверить стоит. Вдруг диск заполнен не графическими и текстовыми, а звуковыми файлами? Закусив губу, я поворачиваю ключ зажигания и снова слышу:

Салуд, маравильоса!

Салют-салют, но мне нужен вовсе не ты, дурацкий бортовой компьютер, жертва апгрэйда! Мне нужна скромная магнитола – не исключено, что именно она прольет свет на дорогу, по которой я продвигаюсь на ощупь, руководствуясь только своими догадками и предположениями.

Магнитола по-отечески принимает диск, и на ее панели вспыхивает обнадеживающая надпись:

LOAD[50].

Я готова расцеловать панель – напрасно. И радость моя преждевременна: подумав совсем непродолжительное время, магнитола выплевывает чертов диск обратно. Что ж, аудиооткровения мне не светят, работу с диском и дискетами придется отложить на неопределенное время, как и просмотр миниатюрной видеокассеты, ей тоже нашлось место в конверте. Хорошо бы еще разыскать аппаратуру, на которой все это можно увидеть!..

Нет-нет.

Нет.

Я вовсе не собираюсь возвращаться в квартиру на авеню Фремье. Это слишком опасно. Это не было бы опасно для Мерседес (для нее, какой я ее вижу, вообще не существует понятие опасности). Но я все же не Мерседес. И ни за что не вернусь туда.

Ни за что.

Самым верным было бы отправиться в «Ажиэль». Прямо сейчас. Доминик наверняка оборвал все телефоны с известием о владельце дома у старого форта – скоропалительно приобретшего его и так же скоропалительно от него избавившегося. Но дело даже не в доме, а в самом Доминике: он будет переживать, если на телефонный звонок никто не ответит, он с ума сойдет от волнения. А после того, что он сделал для меня, настоящее свинство так с ним поступать.

Настоящее свинство, пошел ты к черту, Доминик!..

Запустив руку поглубже в конверт, я нахожу нечто, что тотчас же заставляет меня напрочь позабыть о Доминике и о его невыносимом благородстве, и даже о самом Фрэнки в обеих его личинах – Пеллетье и Лаллана.

Кипа газетных вырезок, сложенных вдвое и перетянутых обыкновенной резинкой. Я судорожно пытаюсь снять ее, и от неловкого движения резинка лопается, ударив по ладоням. Боли я не чувствую, ее заслоняет обжигающее ощущение близкой разгадки тайны.

Первой лежит заметка о гибели mr. Тилле.

Похоже, это та самая заметка, которая висела на доске в потайной комнате, только теперь я имею дело с отксерокопированным вариантом. Фрэнки и тот, кто повесил листок на пробковую панель, были едины в одном: своем интересе к Фабрициусу Тилле, главе концерна «GTR-industry», вот только направленность этих интересов была разной. Тот, кто повесил листок, знал, почему и зачем был убит mr. Тилле.

А офицер спецслужб Франсуа Лаллан хотел узнать. И, возможно, узнал. И, возможно, успел ответить на вопрос, кто это сделал.

Почти успел.

Но я могу и ошибаться.

Газетных вырезок в конверте гораздо меньше, чем на доске, и далеко не все они снабжены фотографиями, и далеко не все они – подлинники, встречаются и просто отксерокопированные копии. Такие же, какой была заметка о mr. Тилле. Если бы не мой добровольный помощник Фабрициус, я бы вообще не смогла бы их идентифицировать. Все латиносы, все азиаты, все заметки для меня на одно лицо, и в этом я похожа на Ширли, с которой так и не удалось выпить джин.

Утешает только то, что Сайрус в конечном итоге получил свою порцию еды и питья.

Сайрус, чудесный кот.

Ну так и есть – в самый ответственный момент я начинаю размышлять бог весть о чем. О коте, ну надо же! А еще можно озаботиться судьбой американской актрисы Умы Турман и тем, что произойдет, когда она наконец-то доберется до Касабланки и в довольно популярном и страшно киношном «Кафе Рика» встретится с Сальмой, техником из кооператива по производству арганного масла, срочно перекрашенной в blonde.

И как там поживает моя пишущая машинка?..

Я должна перестать думать о глупостях. И об авеню Фремье – тоже.

Я не вернусь туда, нет. Нет-нет.

Нет.

…«L’ascenseur ne marche pas»

Табличка, украшавшая лифт еще днем, исчезла. Означает ли это, что лифт снова работает и мне не придется преодолевать десяток лестничных пролетов пешком? Если так, то я счастливо избегну дерьма, наляпанного на стены пятого этажа, а также перил с казненным целлулоидным пупсом. И мусорных куч, и опасного восхождения по осклизлым ступеням, да еще в кромешной тьме. И днем там приходилось пользоваться зажигалкой, чтобы добраться до цели без потерь и подвернутых лодыжек, что уж говорить о ночи!..

В этом случае волшебно заработавший лифт можно считать спасением. Еще одним подтверждением того, что я все делаю правильно и обстоятельства складываются в мою пользу.

Если бы это было так!

Всю дорогу до авеню Фремье, под монотонный голос бортового компьютера, я пыталась убедить себя: я все делаю правильно. Я вернусь в квартиру Мерседес ненадолго, минут на двадцать, на полчаса от силы. Их должно хватить, чтобы содержимое пробковой доски перекочевало в рюкзак. Туда же отправятся папки из поддонов и кое-что из аппаратуры. Кое-что, что могло бы мне помочь в воспроизведении крошечной видеокассеты. Наверняка там отыщется какая-нибудь чудесная машинка, которая мигом решит эту проблему. О том, чтобы воспользоваться несговорчивым компьютером «Merche – maravillosa!», придется забыть, но я не расстраиваюсь. В Этом городе есть масса других компьютеров, гораздо более доступных. В любом, даже самом завалящем интернет-кафе я смогу спокойно открыть и диск, и дискеты – и узнать то, что уже знал Фрэнки.

И что должно спасти меня, Саша́ Вяземски. Сашу Вяземскую. И объяснить множество смертей, смерть Франсуа Лаллана (я по привычке все еще называю его Франсуа Пеллетье) в этом списке далеко не последняя.

Первая. Первая.

Да черт возьми, я смогу воспользоваться компьютером и в отеле! – наверняка они предоставляют такие услуги постояльцам. Там же, в спокойной обстановке, можно изучить все трофеи, все бумаги, все папки и составить общую, более-менее внятную картину происшедшего. Я надеюсь, я очень сильно надеюсь, что общая картина проявится, а потом…

Что будет потом?

Так далеко я не загадываю. Скорее всего, придется вызвать сюда Доминика. Или детектива из Касабланки, который работал на его отца и теперь согласился помочь сыну. Да, детектив здесь будет гораздо уместнее, гораздо полезней, чем бесхитростный, далекий от всякого рода смертоубийств Доминик, но… так далеко я не загадываю.

Ведь мне только предстоит подняться в квартиру Мерседес, все остальное – потом.

Помедлив секунду, я подношу руку к кнопке и нажимаю ее. Где-то в недрах дома слышится тяжелый вздох и шумно приходят в движение скрытые механизмы – лифт и правда работает. И по мере того как его кабина скользит вниз, мне снова становится не по себе: в этом спуске есть что-то неумолимое, неизбежное, роковое, грозящее бедой. Как будто кабина движется не в шахте, а опускается прямо на меня, готовая раздавить, смять, стереть никчемную русскую с лица земли. Ощущение так реально, что я вздрагиваю и отшатываюсь от кованых воротец, преграждающих путь в кабину.

Глупости.

Все это – глупости. Днем холл первого этажа был укутан полумраком, теперь он ярко освещен. Освещена и кабина, спустившаяся ко мне едва ли не с небес. Ступени мраморной лестницы умиротворяют, а где-то наверху смотрит свое бесконечное старое кино Ширли. В старом кино все заканчивается великолепно, влюбленные находят друг друга и сливаются в поцелуе; у всех детей в старом кино – симпатичные лукавые мордашки, у всех собак – гладкая чистая шерсть, никто не страдает гипертонией, никто не страдает ожирением; дожди в старом кино всегда теплы, снег потрясает белизной и солнце всегда снисходительно, почему бы моей истории не закончиться так же, как заканчиваются истории в старом кино?..

Почему?

– Подождите! – слышу я голос за своей спиной, когда дверцы лифта почти захлопнуты. – Подождите!

Такой призыв не может остаться без ответа – и я снимаю руку с кнопки.

Молодая женщина в солнцезащитных, несмотря на столь поздний час, очках. Свои собственные очки я похоронила на дне рюкзака еще до того, как вошла под своды «Cannoe Rose», прятать глаза за очками ночью – откровенное пижонство. Если за этим не стоит нечто большее.

Я вопросительно смотрю на женщину, ожидая, какой этаж она назовет.

– Четвертый, пожалуйста, – говорит она, улыбаясь извинительной улыбкой. Довольно приятной, а зубы, сверкнувшие между раздвинутыми губами, и вовсе хороши. Разве что слишком крупные, но это не недостаток – достоинство.

– Мне выше.

Она кивает без всякого осуждения, а ведь «выше» расположена откровенная свалка, обнажающая не самые приятные стороны человеческой натуры. Но, может, все значительно проще и она ничего не знает о свалке, она никогда не поднималась выше своего четвертого, вполне благополучного этажа. Этажа без респектабельных деревянных панелей на стенах, но зато с многообещающей любовной надписью в духе Одри, Ширли и Кэтрин —

«I’VE GOT YOU UNDER MY SKIN».

Я хорошо ее запомнила, как запомнила несколько ореховых скорлупок и несколько апельсиновых корок на ступеньках. Вполне допустимая погрешность, учитывая кошмар верхних этажей.

Лифт ползет удручающе медленно – так медленно, что я переключаюсь с созерцания кнопок на созерцание женщины, волею судеб оказавшейся рядом со мной на крохотном пространстве. Ничего особенного в ней на первый взгляд нет. Кроме очков, закрывающих едва ли не половину лица. И темных блестящих волос, волнами спадающих на плечи. Если когда-нибудь мне захочется воспроизвести в памяти свою случайную попутчицу, то я вспомню только это:

очки;

крупные кольца волос, заслоняющие щеки и часть подбородка;

прямые, почти мужские плечи.

Бедняжка, должно быть, не слишком привлекательна, хотя и ничего отталкивающего в ней нет. Таких женщин миллионы, они пользуются исключительно общественным транспортом и покупают полуфабрикаты, потому что ненавидят готовить; они никогда не выходят замуж по любви, они заняты работой, требующей не очень больших умственных и физических затрат; они терпеть не могут комиксы и обожают тяжеловесные викторианские романы и фильмы в пересказе тайных агентов. Да, для тайных агентов такие женщины – просто находка! В силу обыденности, одинаковости, непритязательности их можно использовать вслепую, они не вызовут подозрений ни у кого. Их лица не поддаются анализу и сразу же забываются, бедняжка!..

Шею бедняжки украшает газовый платок терпимого качества, то же можно сказать о летнем пиджаке пастельных тонов, неброской блузке и юбке, слишком плотной для лета.

– Что? – неожиданно произносит женщина.

– Ничего.

– Вы так на меня смотрели… Мне показалось, вы хотели что-то спросить.

– Нет, простите. – Я смущенно опускаю глаза. – Ваши очки…

– А что мои очки? Выглядят устрашающе?

– Нет, конечно…

– Я недавно перенесла операцию на глазах, так что очки – прискорбная данность.

– Да нет же…

«Это не мое дело», – хочется сказать мне. «У меня тоже проблемы со зрением, – хочется сказать мне, – я совершенно не переношу темноты, она выбивает меня из колеи и заставляет совершать глупости. Но это проблема скорее психологического свойства, операция на глазах не поможет».

– Я и сама ненавижу, когда кто-нибудь щеголяет в солнцезащитных очках в не самое подходящее время суток, – неожиданно добавляет женщина. – Я считаю, что прятать глаза за очками ночью – мм-м… откровенное пижонство. Если, конечно, за этим не стоит нечто большее.

– Нечто большее? – Я вздрагиваю: бедняжка в непритязательном платке, кажется, умеет читать мысли.

– Нам это не грозит. Мы ведь не герои фильма «Матрица», правда?

– Точно.

«Матрица» в пересказе тайного агента. Или самой бедняжки. Любопытно было бы послушать. Не сам пересказ, а ее голос. Снова и снова – ее Голос.

Гораздо более интересный, чем внешность. Низкий, богатый, полный скрытых течений – холодных и теплых. Полный эмоций, впрочем, довольно хорошо контролируемых. И…

Кажется, я уже слышала его.

Или что-то очень похожее на него. И совсем недавно.

– Вы ведь живете здесь, – говорю я, не имея ни малейшего понятия, как закончить фразу. Плевать. Все мои усилия направлены на то, чтобы вновь услышать Голос. И попытаться вспомнить, откуда он мне явился.

– Не так давно. Но уже подумываю о том, чтобы сменить квартиру.

– Почему?

– Здесь не очень здоровая обстановка. Вы должны знать, если поднимаетесь наверх.

– Я как-то об этом не думала.

– А стоит подумать. Пока не поздно. В доме бесследно пропало несколько человек, и полиция оказалась бессильна в их поисках.

– Ужас.

– Еще бы не ужас. – Голос ускользает от меня, прячется в волосах и за стеклами очков, и за прямоугольником плеч. Он рассыпается на отдельные звуки; погнаться за одним означало бы тотчас же выпустить из виду другие.

Мне с ним не справиться.

Мерседес – она смогла бы. Не только поймать Голос в силки, но и завладеть им, приручить, сделать своим, подчинить себе. Да, именно таким голосом должна обладать Мерседес, именно таким голосом она должна разговаривать с не в меру расшалившимися в ее отсутствие снайперскими винтовками и Спасителями мира, отдавать приказы по уничтожению саранчи и коралловых рифов, оставлять сообщения на автоответчике…

Эта чертова кабина когда-нибудь остановится?!

– …А знаете, кто будет следующим пропавшим?

– Нет, – я сбиваюсь на нервный шепот.

– Вы.

Автоответчик Мерседес! Вот где я слышала этот голос! Но… этого не может быть. Эта невзрачная женщина не может быть Мерседес. И голос – он просто похож на голос Мерседес, или мне просто хочется, чтобы Мерседес обладала именно таким голосом. Что она сказала о пропавших людях?

Что следующей буду я. Без всяких «может быть, возможно, peut-ktre».

– Это шутка. – Черные очки непроницаемы, об улыбке нет и речи. – Простите.

– Ничего.

Лифт наконец-то останавливается.

– Мой этаж. Всего хорошего.

Женщина в летнем пиджаке берется за ручку кабины и распахивает ее. И только после того, как она выходит, я вспоминаю о нумерации этажей в благословенной Франции. Первый этаж – всегда нулевой. А тот, который принято называть четвертым, – на самом деле пятый. Не «I’ve got you under me skin» – «charogne».

Еще не поздно убраться отсюда, тупо думаю я, наблюдая за бликами света: неожиданно ускоривший свой ход лифт несет меня вверх.

…Мокрая, как мышь.

Я падаю в объятья этажа Мерседес мокрая, как мышь. Голос, оставшийся внизу, все еще преследует меня, цепляясь за запястья, щиколотки, подметки ботинок, в доме пропало несколько человек… а знаете, кто будет следующим? Вы. Вы, вы, вы, вы…

– Пошла ты! – говорю я вслух. Много громче, чем хотелось бы. – Падаль!..

Звук собственного голоса, совсем не такого завораживающего, приводит меня в чувство. Я сокращу визит в квартиру Мерседес до пятнадцати минут, этого должно хватить. Я не поддамся искушению навестить полусумасшедшую разбитную Ширли, которая кажется мне теперь едва ли не самым вменяемым человеком из всех, кого я знаю. Правда, пассажи про китайцев, арабов, шлюх и тех, кто дует в дудки, придется вынести за скобки. А в основном Ширли бесконечна мила.

И номер на ее двери бесконечно мил, и розовый коврик умилителен: и дверь, и коврик находятся на своих местах, так же как нашлепка с саксофоном на двери Захари. На этаже ничего не изменилось, кроме освещения (длинные люминесцентные лампы дают вполне достаточное количество света) и еще пейзажа за стеклом панорамного окна.

Мириады огней мерцают и подрагивают, слезятся, вспыхивают и снова гаснут. И снова вспыхивают, изменив цвет, – в Этом городе заключено множество вселенных, их гораздо больше, и они гораздо ярче, чем вселенные Эс-Суэйры. И все эти звездные скопления, туманности и сверхновые вступают в противоречие с моей собственной вселенной, одинокой и пустынной. Лишенной света и навсегда скованной льдом. Мне хочется раствориться в огнях внизу, раскрыть руки и устремиться вперед, быть подхваченной потоками теплого воздуха и пари́ть, пари́ть, забыв обо всем.

Десять минут.

Десяти минут в квартире Мерседес будет достаточно.

Прежде чем сунуть ключ в замочную скважину, я присаживаюсь на корточки и проверяю наличие жевательной резинки внизу, в месте, где дверное полотно упирается в наличник. Все в порядке, жвачка нетронута, ничего не нарушено, а это значит – за время моего отсутствия квартиру никто не посещал. И вряд ли посетит в ближайшие десять минут.

Путь свободен.

Мне уже знакомо устройство замков, и на то, чтобы отпереть дверь, уходит не больше десяти секунд. Я осторожно прикрываю ее за собой и оказываюсь в пустой прихожей: не темной, как ожидалось, а наполненной рассеянным голубым светом. Он не слишком интенсивен и, скорее всего, проникает сюда из зала, где много светлее за счет огромных окон без штор. Не особенно задумываясь о причинах свечения, я прохожу в зал. И только там, совершенно интуитивно, оборачиваюсь.

Монитор.

Он включен, вот проклятье!..

Монитор слишком мал, чтобы разглядеть картинку на его экране из зала, но я хорошо ее помню и так: унылая часть стены, которая оживляется лишь тогда, когда к двери кто-то подходит. Кто мог включить монитор? Уж не я ли сама, слишком вольно обошедшаяся с одной из кнопок и случайно нажавшая на таймер? Размышлять над этим у меня нет времени – десять минут, десять минут! Теперь – уже девять с половиной, нужно быть порасторопней, Саша́!..

Так, внутреннее подбадривая себя выкриками, которые издают пляжные футболисты в футболках с надписью «Рональдо» и «Рональдиньо» на моей родине в Эс-Суэйре (ого! даже так!), я пересекаю зал и оказываюсь в спальне, а затем и в гардеробной. И по-хозяйски, как будто я и есть Мерседес (верховная богиня, умеющая видеть в темноте, под водой, при сплошной облачности и в задымленном помещении), сбрасываю вещи с полок, чтобы очистить проход в потайную комнату.

Собирать их будет кто-то другой. И уж точно – не я.

Часы Мерседес, а может, песочные часы Мерседес, а может, клепсидра Мерседес, запущенные в моем организме ее вирусом, четко отсчитывают секунды. Не ускоряя и не замедляя темп времени. Один – костюм от Версаче, два – костюм от Кардена, три – винтаж-костюм от Biba, четыре – кнопка, она открывает потайную комнату, еще мгновение – и я буду внутри.

Пять!..

Стеклянная оболочка песочных часов лопается. Стеклянная оболочка клепсидры лопается. Вода и песок смешиваются, заливают мне глаза, забивают ноздри и рот. И сквозь пелену песка, сквозь толщу воды я вижу сидящего в кресле Алекса.

Алекса Гринблата.

Знаменитого галериста и теоретика современного искусства. Спасителя мира, переспавшего со мной когда-то в прошлой жизни. До того как я имела наглость взять себе имя Мерседес Торрес, его компаньонки и почти мифа.

Не так давно в этом кресле сидела я и нашла его чрезвычайно удобным. При других обстоятельствах знакомства в нем можно было предаться мечтам или заняться литературными опытами в стиле portative, неосмотрительно оставленной у Сальмы. Судя по всему, сходные чувства испытывает и Алекс. Он устроился в кресле с максимальным комфортом и вертит в руках конверт из-под винила: черные геометрические фигуры на красновато-оранжевом фоне. «Абба» или «Fleetwood Mac», я тотчас принимаю сторону «Аббы»: из всего обширного репертуарного наследия группы «Fleetwood Mac» мне запомнилась лишь песня «Сара». Наверное, я бы смогла даже напеть ее, но вряд ли это впечатлило бы Алекса и заставило его расстаться с десятью евро.

Алекс щурится и смотрит на меня в упор, даже не пытаясь скрыть изумления. И после секундного замешательства (я так и ощущаю, как он тасует приличествующие случаю маски, выбирая подходящую) пытается улыбнуться. В этом подобии улыбки нет мстительного торжества («ну вот ты и попалась, дорогуша!») – скорее это улыбка облегчения («слава богу, в этой ужасной комнате я теперь не один»!). Да, определенно – это улыбка облегчения с легкой примесью тревоги. Как будто он ожидал увидеть кого-то более опасного, чем его мимолетная марокканская знакомая.

– Саша?

Полупарализованная страхом и неожиданностью, я ограничиваюсь кивком головы.

– Someday my princess will come, – говорит он, заметно волнуясь. – Вот вы и пришли. Здравствуйте, Саша.

– Да, – я пропускаю «да» сквозь зубы с большим трудом. Не исключено, что до Алекса оно дошло в несколько измененном, искаженном, потрепанном виде.

На что может быть похоже «да» в моей новой интерпретации?

Ты уже вернулся? – судя по всему.

Как ты здесь оказался? – я и раньше бывал здесь, ты должна это знать.

Кто ты на самом деле? – разве ты сама не догадываешься?

– Как вы сюда попали? – осторожно интересуется Алекс, все так же пощипывая пальцами пластиночный конверт. Он и не подумал встать, и (учитывая, что в комнатушке только одно сидячее место) мизансцена выглядит не лучшим образом. С точки зрения безмозглых читательниц женских журналов, готовых простить мужчине любую подлость, но никак не отсутствие галантности. Я же нахожу сидящего Алекса благом. Я снова вижу в нем библиотекаря, а не Спасителя мира и компаньона Мерседес. Библиотекаря, напуганного и раздавленного тем, что вместо привычных карточек в его каталоге обнаружились карточки с видом на убийство. А в новые книжные поступления включены оружие и боеприпасы. Мне страшно хочется думать именно так.

В противном случае ничего хорошего меня не ждет.

– Как вы сюда попали, Саша?

– А вы?

– Я первый спросил.

– Случайно. Теперь ваша очередь.

– Вы соврали. Вы не могли попасть сюда случайно.

– Вы наверняка тоже.

– Я бывал в этой квартире. – Голос Алекса звучит обезоруживающе искренно. – Но никогда – в этой комнате. Для меня она – полная неожиданность.

Что ты задумал, Алекс? Что за игру ты ведешь?.. Вполне возможно, что те же вопросы Алекс вправе задать и мне. И с большим основанием. Ведь это он работал с Мерседес (если фотогалерею на пробковой стене вообще можно назвать работой), а я и понятия о ней не имела. Так обстояли дела на тот момент, когда Алекс покинул Эс-Суэйру. Вернее, бежал из Эс-Суэйры, оставив меня на растерзание служителям ленивой марокканской Фемиды. Все это время бегство Алекса вызывало у меня подозрения в его причастности к убийству Фрэнки. А еще бритва, которую он очень вовремя заставил меня вытащить из стеклянного шкафа. А ведь там были предметы куда более занятные: статуэтка Будды и статуэтка Мэрилин Монро. Или, к примеру, – музыкальная шкатулка, наигрывающая джазовый мотивчик. Но ни одним из этих трех предметов нельзя перерезать горло. И джазовый мотивчик не может причинить никакого вреда упругой молодой коже.

А бритва – может.

И комната, битком набитая оружием, аппаратурой, документальными свидетельствами о пуле в головах многих людей!.. Она находится не в безвоздушном пространстве, а в квартире женщины, которая имела с Алексом что-то типа совместного бизнеса. И Алекс бывал здесь. Даже если бы он не признался, – его уличила бы видеозапись.

Но он признался. И выглядит смятенным, удивленным, потерянным. И с его языка готова слететь тысяча вопросов. И он… он не собирается причинить мне зло. Иначе в его руках был бы не конверт с пластинкой, а нечто совсем другое. То, что легко снять с полки за спиной. То, во что легко вставить обойму. Но ничего подобного Алекс не предпринял, он не вооружился пистолетом, не вооружился армейским ножом. Он до сих пор сидит в кресле, а я стою, опершись о косяк двери. Мое положение много предпочтительнее, чем положение Алекса. В любой момент я могу сделать шаг назад и захлопнуть дверь. И броситься к выходу. В этом случае преимущество в пять-десять-пятнадцать секунд (все будет зависеть от расторопности обычно вальяжного Спасителя мира) мне обеспечено. И этого преимущества вполне достаточно, чтобы покинуть квартиру и попытаться спастись. Шансы у меня есть.

Шансы – я рассуждаю так, как рассуждала бы Мерседес, попади она в сходную ситуацию. Хотя не слишком она экстремальна, Алекс не проявляет никаких признаков агрессии, никакого желания расправиться с женщиной, случайно узнавшей то, чего ей знать не положено. Он сам… Он сам выглядит человеком, случайно узнавшим то, чего ему знать не положено.

Что же происходит, черт возьми?! Что происходит – вообще и со мной в частности? – я верю в непорочность Алекса, как последняя идиотка!.. Я по-прежнему имею дело с vip-персоной, способной спасти от дефолта экономику Парагвая, но совсем не способной на убийство. То есть он в состоянии рассуждать об убийствах, и даже гораздо более изысканно, чем это делал адепт романтической поножовщины не-Шон, привлекая к этому поэзию, прозу и жалкий постмодернистский потенциал современного искусства, – но сам не в состоянии зарезать и цыпленка.

Знаем мы таких умников, сказали бы мои питерские друзья.

Алекс наконец-то прекращает терзать конверт, и тот соскальзывает вниз. Первое, что я вижу: пистолет, лежащий у Спасителя мира на коленях. Он обращен дулом ко мне.

– Хотите меня пристрелить? – глупо интересуюсь я, топчась на месте и совершенно позабыв, что в любой момент могу сделать шаг назад и захлопнуть дверь.

– Нет, что вы! – пугается Алекс. – К тому же пистолет не заряжен. Я взял его с полки… Просто так… На всякий случай. Вот, смотрите.

Жалкие попытки Алекса выбить обойму из пистолетной рукояти ни к чему не приводят. Но я смотрю не на него – на полки, на которых еще днем лежали боеприпасы, ножи и коллекция экзотических предметов, похожих на оружие. Поверхности полок стерильно чисты, хотя снайперские винтовки и прицелы к ним на месте. На месте и два пистолета (третий прихватил Алекс) – если патронов нет и в них, толку от железной рухляди будет немного.

– Патронов нет нигде, – тихо говорит Алекс, перехватив мой взгляд. – Я уже проверил. Объясните мне…

– Сначала вы объясните.

– Хорошо. С чего начать?

– С того, как вы здесь оказались.

– Я был в отъезде. Крупная сделка в Чехии, впрочем, это не важно… Сделка по определенным причинам не состоялась, и я вернулся много раньше, чем предполагал. Вернулся сегодня днем. И сразу же получил звонок от одного из своих сотрудников. Этот звонок показался мне чрезвычайно важным. Речь шла о женщине… Которую я считал погибшей.

– Эта женщина была так для вас важна?

Мерседес, ну конечно же! Мерседес – вопрос о ней, заданный Алексу напрямую, не может не выглядеть унизительным, учитывая ночь в Эс-Суэйре. И я не должна была задавать его – хорошо еще, что Алекс слишком поглощен происшедшим с ним, чтобы обращать внимание на легкие ревниво-эротические акценты. А «один из сотрудников», конечно же, Слободан. Это он сдал меня, щенок! Сдал человеку, работать на которого ему было невмоготу. Сдал после того, как предмет его обожания лично попросил его ничего не говорить Алексу о воскресшей компаньонке. И просьба, как мне помнится, была неоднократной – совсем как припев в песне «Сара».

– Эта женщина долгое время имела свою долю в моем бизнесе. Она была незаурядна, правда. – Алекс обводит взглядом потайную комнату. – Даже более незаурядна, чем я мог предположить. Совсем недавно я получил известие о ее гибели. Я был расстроен. А сегодня выясняется, что она жива и уже появилась в Париже…

Пока Алекс не сказал мне больше того, что сказал Слободан. Пожалуй, Слободан был намного раскованней в своих комментариях по поводу Мерседес.

– Этот ваш сотрудник – он виделся с ней?

– С Мерседес? – Алекс растерянно потирает идеально выбритый подбородок. – Кажется, я не успел спросить его об этом. Ну да, он просто сказал: Мерседес вернулась. И это хорошая новость.

– А плохая? – машинально спрашиваю я.

– Плохая? Плохая – то, что мы с вами оказались здесь.

– Это чревато неприятностями?

– Послушайте, Саша! Когда я узнал, что Мерседес жива, но почему-то не позвонила мне… Я сразу же отправился сюда, к ней. Вы должны понимать…

– Я стараюсь понять.

Алекс оправдывается, как будто я вытягиваю у него признания под дулом пистолета. Но оба мы не вооружены и находимся в сходной ситуации. К тому же еще совсем недавно он был Спасителем мира и человеком, созданным уберечь от банкротства издания, посвященные современному (мерзость какая!) искусству. А я – кем была я? Девкой с ресепшена в марокканском отельном захолустье. Нет-нет, нужно отдать должное Алексу, еще до всего произошедшего он по достоинству оценил мое воображение и мою неординарность и даже пригласил работать в его команде… Теперь роли поменялись, и Алекс ищет в моем лице сочувствия, если не покровительства. И от лоска, который всегда (и в постели тоже) отличал знаменитого галериста, и следа не осталось. Все это неправильно, так не должно быть – ведь он все-таки мужчина. И обязан вести себя как мужчина, а не как мальчишка, запертый в чулан за кражу варенья.

– …Я стараюсь понять, Алекс.

– Я поднялся сюда… Я ведь знал, где живет Мерседес, я бывал у нее несколько раз… Так вот, я поднялся сюда и позвонил.

– Но парадное закрыто на ключ, – замечаю я. С каких это пор во мне проснулся мой марокканский следователь?

– Оно обычно закрыто на ключ, я знаю. Но как раз сегодня… Как раз сегодня дверь внизу была распахнута настежь. То же самое случилось с дверями в квартире Мерседес.

– Они тоже были распахнуты настежь?

– Скажем, они были приоткрыты. Тоненькая щелочка. Это показалось мне странным – Мерседес неохотно пускает в дом гостей, без довольно придирчивого фейс-контроля сюда не попадешь, а тут пожалуйста… Естественно, я вошел.

– И?..

– И никого не обнаружил. Никого и ничего.

– Что значит – «ничего»?

– То и значит. Когда человек на протяжении длительного времени живет в доме, то вполне естественно, что он этот дом обустраивает. Вы понимаете, о чем я говорю?

Даже я, последние три года прожившая в гостиничном номере, понимаю, о чем говорит Алекс. В кухне должна быть посуда, должны быть микроволновка, электромясорубка или электрокофемолка, штопор, подставки для яиц, подставки под горячее; в зале – шторы или жалюзи, газетница, стеллажи с керамикой, светильники, напольные вазы; в ванной…

– Она, конечно, не слишком походила на обычных женщин. Она, например, собирала ритуальные предметы самых различных культов смерти. Много путешествовала по Африке, по Латинской Америке – по самым диким уголкам. Коллекция располагалась на стене в зале. Теперь ее тоже нет.

Алекс слишком отвлекается на прошлое Мерседес, вместо того чтобы озаботиться своим настоящим. Прошлое Мерседес способно увлечь кого угодно, особенно в той его части, где она, облачившись в эксклюзивные дизайнерские лохмотья, передвигалась по сельвам и саваннам.

– Возможно, ваша подруга просто решила сменить квартиру. – Я не хочу быть втянутой в разговоры о Мерседес – и все равно втягиваюсь.

– Эта квартира вполне ее устраивала.

В доме бесследно пропало несколько человек, и полиция оказалась бессильна в их поисках. Чудесное место, которое ни на какое другое не променяешь!..

– По-моему, мы слишком отвлеклись, Алекс.

– Да, действительно… Вот я и подумал – если женщина решила сменить квартиру и вывезла всю обстановку…

– Не всю. Диван и кресла остались.

– …и вывезла почти всю обстановку, то почему оставила одежду?

– Вы у меня спрашиваете?

– Просто размышляю. Одежда, кстати, была в полнейшем беспорядке…

Почему – кстати? Для кого – кстати?

– …часть вещей вообще была свалена на пол, остальные пребывали в чудовищном беспорядке. Собственно, только поэтому я обнаружил комнату, в которой мы сейчас находимся.

Самое время уличить Алекса во вранье. Потайную комнату нельзя обнаружить, не зная о ее существовании. Не потратив длительного времени на ее поиски. Я наткнулась на нее случайно, благодаря воплям застрявшего в каменном мешке Сайруса. Не будь Сайруса – я ничего бы не узнала. Трудно предположить, что у Спасителя мира оказался под рукой (за стеной) свой собственный Сайрус. И пора наконец прекратить называть его Спасителем.

Алекс – не спаситель.

Его напряженная вылинявшая физиономия сама мечтает быть спасенной. Что не мешает Алексу врать насчет потайной комнаты и одежды, сброшенной на пол и валяющейся в полном беспорядке. Войдя в гардеробную, я нашла все вещи на местах. Аккуратно сложенными. Никем не потревоженными. Безмятежными.

– …Так как вы ее обнаружили, Алекс?

– Комнату?

– Да.

– Не хотелось бы лишний раз повторяться, но… дверь в нее так и приглашала войти.

– Распахнутая настежь? Или… так, слегка приоткрытая?

– Что-то среднее. Я никогда не был в спальне Мерседес…

– И никогда не пользовались туалетом в ее квартире? – Я испытываю странное облегчение от сказанного Алексом. Почти торжество.

– Здесь есть еще один туалет. В коридорчике за кухней, если вас интересуют такие пикантные физиологические подробности.

– Не слишком. Я спросила просто так.

– Естественно, я вошел вовнутрь. Увидел оружие. Увидел стену с ужасными фотографиями. И даже ощутил приступ тошноты, я совсем не считаю такие фотографии высоким искусством… Хотя не исключаю, что любая из них, будучи выставленной, собрала бы вокруг себя гораздо больше посетителей, чем обычное ню или какая-нибудь видеоинсталляция. Или пейзажи пустыни Наска в исполнении угасших голливудских звезд. Забвение делает их либо философами-натуралистами, либо неврастениками, либо членами анонимного общества алкоголиков…

Нельзя дать Алексу возможность снова заматывать меня, укутывать в разговоры о современном искусстве, вонючие потроха которого булькают в чаше из черепа, оправленной в серебро.

Made in Tibet.

– Я тоже не считаю эти фотографии высоким искусством. Скорее, это отчет о проделанной работе. Кто-то убил всех этих людей и запечатлел убийства на пленку.

– Кто-то?

– Чем занималась ваша подруга? – Я не даю поникшему Алексу опомниться.

– Искала потенциальных клиентов. И умела находить, нужно признаться. Схожую работу я хотел предложить вам.

Предложить мне, вот так. Правда, о моей собственной доле в бизнесе Алекса не было сказано ни слова.

– Что, Мерседес больше не справлялась?

– Почему, она отлично справлялась. Но рынку современного искусства необходимы новые территории. Вы, русские… Вы сказочно разбогатели, у вас появились обладатели миллионных, миллиардных состояний. Они интересуют меня прежде всего. И сейчас я набираю команду из людей, знающих славянскую ментальность изнутри. Вот почему мне понадобились вы, Саша.

– Можно было бы обойтись без постели. – Как только у меня вырвалась эта фраза?

– Это вас оскорбило?

– Это доставило мне удовольствие. Секс с вами, я имею в виду. – Лишь на секунду потеряв контроль за ситуацией, я снова возвращаю себе первенство. – Хотя, помнится, вы хотели внушить мне обратное. Что же касается «сейчас»… Сейчас вы не набираете команду. Сейчас вы сидите в комнате с оружием.

– Меня в ней заперли.

– Заперли? Что значит заперли?

– Когда я вошел внутрь и увидел все это… Меня едва не стошнило…

– Вы это уже говорили.

– Я хотел покинуть ее сразу же… ненавижу все эти штуки… Но оказалось, что дверь заперта и выйти отсюда невозможно.

– Кто же запер дверь?

– Я понятия не имею. Возможно, она захлопнулась… Мне бы хотелось так думать…

Мне бы тоже хотелось думать, что Алекс не лжет. Но для этого нужно вспомнить, что происходило с дверью в потайную комнату все то время, что я находилась здесь. Кажется, я не закрывала ее за собой. И Сайрус свободно перемещался по квартире. Да. Дверь все время была открытой. И захлопнуться она не могла, потому что сквозняков в квартире нет, – во-первых. И во-вторых – ее механизм устроен вовсе не по типу обыкновенной псевдоанглийской защелки. Я ощупываю ребро двери и не нахожу не только собачки, выскользнувшей из замка, но и самого замка.

– Знаете, Алекс, я не уверена, что она захлопнулась.

– Не уверены? – в голосе Алекса снова слышится тревога.

– Может, вы сами ее захлопнули?

– Да нет же!..

– Это точно?

– Абсолютно.

– Да, я вижу сама. В двери нет замка.

– Как это нет?

– Он есть, конечно, только его не видно. Скорее всего, кнопка приводит в движение какие-то механизмы внутри.

– Какая кнопка? – удивление Алекса вполне понятно и косвенно подтверждает его слова насчет потайной комнаты: «дверь в нее так и приглашала войти».

– Чтобы попасть сюда, нужно найти кнопку на задней панели шкафа и нажать на нее.

– Откуда вы знаете?