– С моря идет гроза, – сказала Вера Ильинична и стала закрывать ставни и задвигать шпингалеты.

Вокруг домика засвистел ветер. Он бился в стены, рвал стебли глициний, раскачивал деревья в саду. Черная туча неслась на Гурзуф, и в центре ее что-то грозно шкворчало и отсвечивало золотом. Картечью рассыпался гром, и дождь стал сплошной стеной от неба до земли.

Кеша приподнялся с места.

– Ты куда? – спросил Опалин.

– Машина… – пробормотал шофер.

– Ты же ее под деревом оставил. Будем надеяться, что ее не зальет…

– Не ходите наружу, не надо, – умоляюще шепнула Вера Ильинична.

Где-то над Мертвой долиной сверкнула молния, и гром загрохотал так, что у всех присутствующих заложило уши. Хозяйка дома вышла и вернулась с керосиновой лампой, которую поставила на стол.

Все молчали, и только было слышно, как тикают часы в соседней комнате да снаружи неистовствует гроза.

Вера Ильинична стала собирать посуду, Опалин хотел ей помочь, но Кеша опередил его.

– Ах, ну что вы, не надо, я сама… Впрочем, если вы донесете до кухни…

Они ушли.

Иван Ильич рассеянно барабанил пальцами по столу, глядя мимо Опалина в угол.

– Если вы не хотите говорить со мной о смерти вашего брата, не говорите, – решился Опалин. – Вам кто-то угрожал?

– С чего вы взяли? – буркнул Иван Ильич.

– С тех пор, как я переступил порог вашего дома, вы говорите о чем угодно, только не о вашем брате Максиме Ильиче. А между тем, когда у людей убивают кого-то из близких, они жаждут справедливости – и уж точно не молчат.

– Никакой справедливости не существует, – мрачно ответил Иван Ильич и вздохнул. – Я говорил ему, что ничем хорошим это не кончится. Но брат ненавидел Гурзуф. Он хотел вернуться домой, в Ялту.

– Отчего же не вернулся?

– Из-за жены. Бывшей. Ей двадцать семь, ему за шестьдесят. Он долго вдовел, и когда он решил жениться во второй раз, мы были только рады. Глупцы, – горько промолвил Иван Ильич. – Достаточно было хорошенько поглядеть на выражение ее лица, чтобы понять, что ничем хорошим это не кончится… В конце концов она выставила его из дома, развелась и привела к себе нового мужа, с которым встречалась еще до моего брата. Думаю, они уже давно продумали эту комбинацию…

– Что значит выставила? Если ваш брат имел право на жилье…

– Да, но он не стал бороться, а просто переехал к нам. И здесь он стал сходить с ума. Ему казалось, что если бы у него были деньги, Лиза бы к нему вернулась. Но его считали старорежимным архитектором, и хотя в окрестностях планируют строить новые санатории, моего брата почти не привлекали к работе. Я попросил зятя помочь, он что-то устроил, но – без больших денег. А потом я как-то раз заглянул в комнату Максима. Он сидел перед столом, на котором лежали мятые купюры – довольно много. Он смахнул их в ящик и стал сердито мне выговаривать, что я вошел без стука…

Опалин напрягся.

История стала приобретать совсем уж странный оборот.

– Ваш брат как-то объяснил происхождение денег?

– Нет. Он сказал что-то вроде того, что это гонорар за старую работу.

– Что он имел в виду?

– Понятия не имею.

– А чем он занимался, кроме того, что был архитектором?

– Ничем.

– И у вас нет никаких догадок…

– Там было слишком много денег, – мрачно сказал Иван Ильич. – Что бы вы подумали на моем месте? Конечно, если бы он их заработал честным путем, он не стал бы ничего скрывать.

– Резонно, – пробормотал Опалин, хмурясь. – Ваш брат отдал эти деньги бывшей жене?

– Насколько мне известно, он встретился с ней и озвучил сумму. Но Лиза захотела больше. Я избавлю вас от описания его разговора с ней, – усмехнулся Иван Ильич. – Поверьте, Максим был вовсе не глупым человеком, но когда судьба захочет кого-то погубить, она легко отнимет последние крохи разума. Я умолял его отступить, Вера плакала, но брат не желал ничего слушать. «Они мне заплатят» – вот все, что я от него добился.

– Они?

– Так он сказал.

– Я правильно понимаю, что после разговора с женой ваш брат пошел к людям, которые уже ему заплатили, причем хорошие деньги, за какую-то старую работу, и стал просить прибавки?

– Полагаю, так все и было.

– Где он с ними встречался?

– Он не говорил. Но мне помнится, что накануне того вечера, когда я увидел его с деньгами, Максим отсутствовал полдня или около того.

– Может быть, он ездил в Ялту?

– Не знаю. Может быть.

– Что было после того, когда он ушел просить прибавки? Ваш брат что-то сказал, когда вернулся домой?

– Он не вернулся.

В комнате повисло молчание.

Снаружи шаркал и шумел ливень. Где-то хлопала неплотно прикрытая ставня.

– То есть когда он попросил больше, его убили. – Иван мгновение подумал. – Покажите мне, пожалуйста, те деньги, которые он успел получить.

– Не могу.

– Почему? – Опалин оскорбился. – Вы что, думаете, что я попытаюсь их присвоить?

– Я не могу их показать, – терпеливо ответил Иван Ильич, – потому что они исчезли из его кабинета. Кто-то забрался в дом и унес их. Моя сестра всегда уверяла, что у нее очень чуткий сон, но тем не менее факт остается фактом. Окно в кабинете Максима было открыто, ящик выдернут из стола, деньги пропали. И не только они, кстати: кто-то унес его золотые запонки, портсигар и еще несколько памятных вещиц.

– Вам нужно завести нормальную сторожевую собаку, – проворчал Опалин.

– Приму ваш совет к сведению, – Иван Ильич наклонил голову и усмехнулся.

В комнату заглянула Вера Ильинична.

– Просто ужас, что там творится… Вам достаточно света?

Опалин поблагодарил ее, добавив, что все прекрасно, и хозяйка дома удалилась.

Снаружи загремел гром, и собака отозвалась из-под стола жалобным повизгиванием.

– Вы думаете, что вас обокрали те же люди, которые убили вашего брата? – спросил Опалин у хозяина дома.

– Я почти в этом уверен.

– А вы не думали, что его бывшая жена может иметь какое-то отношение к…

– К чему? К краже?

– Например. Узнала, что бывший муж погиб, вспомнила, что у него хранилась значительная, по вашим словам, сумма. Ну и…

– Нет, это не она.

– Почему вы так решили?

– Факты, знаете ли. В то время Лиза со своим новым мужем находилась в Симферополе. Кажется, это называется алиби. – Иван Ильич вздохнул. – Нет, конечно, я был бы не против, если бы ее уличили в чем-нибудь этаком и отправили в тюрьму.

– В допр, – машинально поправил Опалин, – сейчас нет тюрем.

– Вы наивное дитя, – промолвил Иван Ильич, качая головой. – Какая разница, как назвать явление, если суть его не изменилась… Назовите тюрьму хоть розой, она все равно розой не станет.

– Я не дитя. – Иван надулся.

– Знаете что, – неожиданно объявил хозяин дома, – мне хочется с вами покурить. Если вас не затруднит, вот там, в углу, лежит коробка…

– Тут только одна коробка, – проворчал Опалин, сориентировавшись по указаниям Ивана Ильича, – и для папирос она великовата.

– Все равно, несите ее сюда.

Когда через несколько минут Вера Ильинична вошла в комнату, она увидела, как ее брат и Опалин попыхивают сигарами, причем у агента московского угрозыска такой вид, словно он столкнулся с сигарами впервые в жизни.

– Ваня, твои гаваны… – пробормотала Вера Ильинична, растерявшись. – Ты же столько лет их берег!

– Пускай, Вера, пускай, – ответил брат, махнув рукой. – Для кого их беречь? Для этого, из рая… из райкома? Да ну.

Хозяйка дома с изумлением поглядела на Опалина и вышла.

– Должен сказать, я понимаю ваши опасения, – начал молодой человек после паузы. – Люди, которые убили вашего брата и без труда забрали деньги, которые ему дали… Вы подумали, что они могут вернуться. А в доме только вы с сестрой. И вы знаете, что не сможете ее защитить.

Иван Ильич вздохнул.

– Я кое-что вам не сказал, – проговорил он, нервно дернув челюстью. – Насчет сторожевой собаки. Так вот, она у нас была. Но в ночь, когда деньги исчезли, ей перерезали горло и кровью написали на стене: «Молчание – золото».

Опалин вытаращил глаза и, не сдержавшись, выругался.

– И да, вы правы, – как ни в чем не бывало продолжал его собеседник. – Я понимаю, что не смогу защитить Веру, если что случится. Поэтому я решил, что… Мы решили ничего никому не говорить, – поправился он.

– Но мне вы открылись, – буркнул Опалин. – Почему?

– Черт его знает, – Иван Ильич пожал плечами. – Вам не хватает манер, но, кажется, стержень у вас правильный. Понимаете, если у человека нет морального стержня, все остальное не имеет никакого значения.

Опалин насупился.

По молодости он терпеть не мог, когда его качества взвешивали и оценивали, да еще в его присутствии. И в то же время его не покидало ощущение, что собеседник своей характеристикой словно выдал ему орден.

– Вы докуривайте сигару, – сказал хозяин дома. – Бьюсь об заклад, такие, как у меня, вам еще долго не попадутся.

Окончание его фразы покрыл раскат грома, а через несколько минут в окна хлынул солнечный свет.

Гроза кончилась, и Иван Ильич бережно прикрутил фитилек керосиновой лампы.

Глава 21

Убийство

Из несгораемого шкафа в особняке банкира Орнано похищено три миллиона… Из фильма «Процесс о трех миллионах» (1926)
– Ваува…

Он вынырнул из сна, как выныривают с глубины, и тотчас же ощутил, как его трясут за плечо.

– Ваня, вставай! – кричал кто-то смутно знакомым голосом. – Да проснись же, чтоб тебя…

Опалин открыл глаза.

Возле его кровати стоял Парамонов, и Ивану сразу же бросилось в глаза выражение лица начальника угрозыска: свирепое и растерянное одновременно.

Так выглядит человек, который упустил ситуацию из-под контроля; человек, который считал себя сильным и вдруг обнаружил, что вовсе не является таковым.

– Что? – хрипло спросил Опалин.

– Ваня, у нас убийство, – промолвил Николай Михайлович каким-то чужим голосом.

– Кауфман?

– Да какой Кауфман, – окончательно теряя самообладание, завизжал Парамонов, – Гриневскую убили! Нину Фердинандовну… И все унесли! Все украшения! «Алмазную гору», все!

– Как?.. – совершенно глупо, по-обывательски спросил Опалин, теряясь.

– А вот так! Давай одевайся… Это твои штаны? Машина на улице, ждет нас…

И он чуть ли не швырнул брюки в лицо Опалину.

Из-за старых ширм, которые отделяли уголок жильца от остального пространства комнаты, выглянула встревоженная Варвара Дмитриевна, поглядела на обоих мужчин и благоразумно решила оставить свои вопросы при себе, за исключением самого важного.

– Голубчик, вы завтракать не будете? Потом? Ну как хотите. Когда вернетесь, я вам что-нибудь сделаю покушать…

– Покушать, покушать, – передразнил Парамонов четверть часа спустя, когда он, Опалин, Сандрыгайло, Будрейко и еще двое сотрудников местного угрозыска тряслись по дороге в раздолбанном автомобиле, – умеешь же ты, Ваня, хорошо устраиваться… Все вокруг тебя пляшут! – прибавил он со злостью. – Мне-то что теперь делать? Ведь Гриневская… и ее муж… А, черт возьми!

По правде говоря, вместо «черт возьми» Парамонов употребил куда более крепкие выражения в количестве, значительно превышающем пределы разумного.

Затем он обрушил град проклятий на стадо, которое перегоняли через дорогу, а когда та освободилась, стал от души костерить шофера за то, что тот будто бы слишком медленно ехал.

Опалин понимал, что начальник угрозыска находится на взводе, и молчал, глядя в сторону.

Вчера он порядком утомился, потому что Кеша ухитрился поставить машину в такое место, которое во время грозы превратилось в натуральное болото и частично всосало в себя автомобиль.

Для того, чтобы извлечь его оттуда, Вере Ильиничне пришлось бежать за несколько верст к телефону, вызывать зятя Ивана Ильича, зять вызвал кого-то еще, кто не смог приехать, но прислал вместо себя знакомого, который сначала не справился, но потом позвал на помощь еще одного знакомого.

В общем, автомобиль из жижи достали с трудом и после нешуточных усилий, и извлечение его напоминало всем известную сказку о репке.

Мотор еле удалось завести, и почти всю дорогу до Ялты Кеша мрачно молчал.

– Подвел я тебя, – сказал Опалин, который предпочел бы, чтобы шофер его выругал. – Машина теперь грязная, сиденья мокрые…

– Я все надраю, – ответил Кеша хмуро. – А сиденья высохнут.

– Если к тебе будут придираться из-за машины, – заметил Опалин, – вали все на меня.

– Это как?

– Ну что я заставил тебя остановиться и отвезти меня к Броверманам.

– Ты меня за кого держишь? – спросил Кеша после паузы, и по выражению его лица Иван понял, что шофер смертельно обиделся. – Буду я еще тобой прикрываться…

– Да ладно тебе! И при чем тут прикрываться, если я сам разрешил тебе так сказать?

– Надоело мне все, – неожиданно проговорил Кеша без видимой связи с предыдущим. – И фильма эта осточертела, и… вообще все. Выгонят так выгонят, не собираюсь я за это место держаться.

– А что, тебе киношники не нравятся? – спросил Иван.

– Это допрос? – тотчас же ощетинился шофер.

– Просто вопрос. Ты же гораздо дольше их знаешь, чем я.

– Зна-аю… Нужны они мне. – Кеша недобро сощурился. – Чего ты спрашиваешь? Сам же видишь наверняка, что это за народ. Я бы им дохлую канарейку не дал хоронить, не говоря уже о чем-то серьезном.

– Да ну?

– А то!

– Слушай, ну не все же они…

– Все. Некоторые только лучше других маскируются. Послушал бы ты их разговоры, сидя за баранкой, ты бы иначе на них смотрел. При тебе они еще сдерживаются, при мне – нет.

– И что за разговоры тебе так не понравились? Если не секрет, конечно.

– Нет, не секрет. Но вот как бы тебе сказать… – Кеша задумался. – Отношение у них друг к другу поганое. И деньги, деньги, деньги без конца звучат. А уж что они несут о коллегах, которые их не слышат, это вообще неописуемо.

– Что, и Володя Голлербах тоже?

– У, этот редко, но метко сказанет такое, что все остальные пустяком покажутся. Он очень ехидный, если ты не заметил. Ничего не пропускает. Кстати, он на днях тебя изображал, когда ты куда-то отлучился, и все хохотали. Показал, как ты пишешь с ошибками, и… Ну, и все такое прочее.

Опалин в общем и целом ничего не ждал от людей, но почему-то его задело, что Володя Голлербах, к которому он хорошо относился, использовал свой талант для того, чтобы его высмеивать.

Глядя на потемневшее лицо своего спутника, Кеша вообще пожалел, что затронул эту тему.

– Послушай, они просто шуты, – примирительно проговорил шофер. – Одни более злые, другие – менее. Не надо принимать это близко к сердцу.

Однако до дома Опалин добрался не в самом лучшем настроении.

По большому счету всю свою жизнь он был одинок, но его не оставляла надежда найти родственную душу, кого-то, кого можно было назвать другом. Везде и всюду он натыкался на то, что люди заняты лишь собой и своими делами, и бунтовал, потому что сам вовсе не был эгоистом.

В конечном итоге он почти смирился с тем, что у него есть лишь сослуживцы, начальство, отец, которого все равно что не было, знакомые, не претендующие на роль друзей, коллега, который временно пустил его пожить в свою комнату в коммуналке, и другие – те, кого Опалин должен был ловить.

Может быть, именно другие придавали его жизни наибольший смысл.

И вот теперь он трясется с Парамоновым и его подчиненными в автомобиле, который едет к «Баронской даче», и вяло размышляет, чем ему самому может грозить неожиданное убийство жены наркома.

«Как же они пробрались? Ведь охрана… собаки… сторож… Па-азвольте…»

Ему показалось, что он уловил что-то очень важное, но тут автомобиль завилял, задергался, как припадочный, и заглох в сотне метров от ворот.

Парамонов разъяренным колобком выкатился наружу, не забыв еще раз припечатать шофера и проехаться по его родне вплоть до четвертого колена.

За Николаем Михайловичем последовали остальные сотрудники. Очевидно, они сочли, что их предводитель уже все сказал, и потому воздержались от комментариев.

Почему-то Опалина поразило, что сад выглядел в точности так же, как и несколько дней назад, когда тут снимали сцену отравления героини. Цвели розы, в безоблачное небо вонзались пики кипарисов, верещали цикады. Но, сделав несколько шагов, он едва не наступил на труп собаки с перерезанным горлом. В считаных метрах от нее лежал второй убитый пес.

Сторож Яковлев, человек неопределенного возраста, с лицом, похожим на печеное яблоко, стоял возле зарезанных животных.

Он словно окаменел, но Опалин уже успел набраться опыта и понимал, что Яковлев находится в состоянии глубочайшего потрясения, и если он не плачет и не бьется в истерике, то лишь потому, что подобные проявления чувств у этого немногословного замкнутого человека попросту не заложены природой.

– Это что за… – заорал Парамонов, посмотрел на сторожа, плюнул и поспешил к дому.

Яковлев поднял голову и увидел Опалина.

– Собачки мои, – произнес он каким-то обреченным, надтреснутым голосом, – собачечки…

Опалин поглядел на его лицо, мысленно поставил метку «невиновен» и зашагал к дому.

Возле лестницы Парамонов разговаривал с очень высоким сутулым человеком с белокурой бородкой, которого молодой сыщик раньше встречал в совершенно другом месте.

Это был Андрей Стабровский, один из лучших ялтинских врачей. Он занимался больными в санатории, в которой находился коллега Опалина.

– Полагаю, – говорил Стабровский, очевидно, продолжая ранее начатый разговор, – вы вполне можете допросить его в больнице.

– Нет, – огрызнулся Парамонов, – я допрошу его прямо сейчас, черт побери! Вы же сами сказали, что его рана не представляет опасности для жизни…

Стабровский нахмурился, но Николай Михайлович уже повернулся к нему спиной и зашагал по ступеням на второй этаж. За ним бежали его подчиненные, стуча сапогами.

– Здравствуйте, Андрей Витольдович, – сказал Опалин.

Доктор повернулся к нему, окинул его внимательным взглядом и наклонил голову.

– В других обстоятельствах, возможно, я сказал бы «доброе утро», – проговорил он, – но сейчас… – Он развел руками.

– Что здесь произошло? – спросил Иван.

– Три человека убиты, один ранен. Хвостов, который охранял Нину Фердинандовну, – пояснил Стабровский. – У него прострелено предплечье. Нина Фердинандовна Гриневская, Пелагея Звонарева и Анна Звонарева убиты.

И он рассказал, что раненый Хвостов добрался до телефона и дозвонился до Ялты, а Парамонов позвонил доктору и потребовал, чтобы он немедленно ехал на место преступления.

– Он надеялся, что Нину Фердинандовну еще можно спасти… Но я мог лишь констатировать смерть.

– Вы говорили с Хвостовым? – быстро спросил Опалин. – Сколько человек в банде?

Ему не понравилась пауза, которую взял его собеседник.

Андрей Витольдович словно решал, что ему стоит говорить, а чего не стоит.

– Среди ночи его разбудили выстрелы. По его словам, он бросился смотреть, что происходит. В коридоре его ранили, он побежал к себе, успел закрыть дверь и задвинуть засов. Они стали ломиться внутрь, но… У него в спальне оказалась отличная дверь, такую не выбьешь снаружи. То есть можно, наверное, выбить, но это практически неосуществимо. Хвостов сказал, что дверь его спасла. Сколько человек в банде, он не помнит. Ему показалось, что по меньшей мере десять, но… Сами понимаете, в каком состоянии он находился…

«Нет, ты что-то хитришь, – неожиданно обозлился Опалин, – ты чего-то недоговариваешь, и это не пустяк, а что-то важное… Черт бы побрал этих уклончивых интеллигентов! Всю душу вымотает, прежде, чем доберешься до сути…»

– А теперь, с вашего позволения, я отойду, – сказал Стабровский со своей обычной безукоризненной вежливостью. – Мне надо еще заполнить столько бумаг…

– Да, конечно, доктор, делайте, что считаете нужным, – буркнул Опалин, сердясь на себя и на собеседника.

У него была своя причина не любить врача – тот хоть и не напрямую, но твердо дал ему понять, что коллега, которого Опалин довез до санатория, находится в последней стадии чахотки и что на выздоровление надеяться бесполезно.

Это звучало как приговор – да, по сути, им и являлось.

– Кстати, я должен вам кое-что сказать, – начал Стабровский, задержавшись на минуту. – В состоянии вашего друга Селиванова наметилось некоторое улучшение. – Опалин был готов расцеловать доктора, но Андрей Витольдович тут же прибавил: – Это вовсе не значит, что он выздоровеет. Его болезнь слишком запущена, но, возможно, он проживет чуть дольше.

– Чуть дольше – это сколько? – мрачно спросил юноша.

– Год. Может быть, полтора, если повезет.

– И вы называете это везением? – вспылил Иван.

– Молодой человек, – промолвил доктор ровным голосом, – каждый день, вырванный у смерти, – это везение. Странно, что вы до сих пор не поняли этого.

Он удалился, оставив Ивана во власти противоречивых чувств.

Значит, Вася Селиванов, который лишь на несколько лет старше Опалина, умрет – и все доктора и все науки мира бессильны что-либо изменить.

Чувствуя, как его самого словно придавило гранитной плитой ослепительного, чудовищного бессилия, Опалин стал подниматься по лестнице. Походка у него была такая, будто к каждой его ноге привесили невидимую гирю.

Глава 22

Свидетель

Герой ни блондин, ни брюнет,И не о нем речь-то.Героя вообще нет,А есть нечто.Дон-Аминадо. «Как сочинять сценарий. Русский фильм»
Наугад Опалин сунулся в одну из комнат и увидел там Сандрыгайло, который, присев к столу и бодро лузгая семечки, заполнял бумаги.

Мертвая Нюра лежала на полу в ночной рубашке. Шелуха подсолнечника летела на пол, но в то время дознаватели не слишком заморачивались поддержанием места преступления в том виде, в каком его застали.

Трупы перемещали для осмотра или просто для удобства, фотографии делали не всегда и в основном ограничивались словесным описанием произошедшего.

– Стреляли сквозь дверь, – скучающе констатировал Сандрыгайло, даже не поворачивая головы к Опалину. – Потом он ворвался – или они ворвались в комнату. Труп старухи за кроватью… Такое впечатление, что она услышала выстрелы и пыталась спрятаться.

В комнате было две кровати, и Опалин не сразу заметил, что из-за одной высовывается человеческая рука.

Приблизившись, он увидел длинные темные волосы с проседью – много, много волос, – и бесформенную груду в застывших потеках крови.

Судя по всему, в Пелагею Ферапонтовну выстрелили не меньше четырех раз. Рот разинут в безмолвном крике, в глазах – отчаяние и злоба. Он заметил на ковре осколки вазы и подумал, что старуха защищалась до последнего.

Один раскрытый чемодан брошен на полу, другой лежит на кровати, и из него высовываются женские вещи.

– Что-то пропало? – спросил Опалин.

– Кажется, у них украшения были. И денег нет.

– Много денег?

– Будем выяснять. Ты бы это, к Хвостову сходил, – посоветовал Сандрыгайло. – Его комната в конце коридора.

Опалин не стал спорить.

Он вышел в коридор, чувствуя легкий сумбур оттого, что не выспался и с ходу окунулся в расследование тяжелого, грязного, дурно пахнущего дела.

В нескольких шагах от него стоял Хвостов с перевязанной рукой и что-то горячо говорил Парамонову, Будрейко и незнакомому Ивану сотруднику с лупой в руках.

– Вот тут я их увидел… – вспоминал Хвостов.

– Сколько их было? – оборвал его Парамонов.

– Пять человек. Может, шесть… Они стали стрелять в меня…

– Все пятеро или шестеро? – На скулах Николая Михайловича ходуном заходили желваки.

– Да!

– Митька! – Парамонов обернулся к сотруднику с лупой, который изучал стены. – Ну что?

– Я не вижу следов от пуль, – равнодушно отвечал тот.

«А, – сообразил Опалин, – значит, это их эксперт…»

– Как ты не видишь, – горячился Хвостов, – они в меня стреляли!

– Ну стреляли, а дальше что? – спросил Парамонов.

– Я побежал. Меня ранили…

– Где именно ранили-то? Где ты находился?

– Ты думаешь, я помню? – взвился Хвостов.

– Ты мне не тыкай, – оборвал его начальник угрозыска, свирепо поправляя ремень с кобурой. – Ну? Так где тебя ранили? Хотя бы приблизительно?

Хвостов сделал несколько шагов по направлению к приоткрытой двери в конце коридора.

– Кажись, тута…

– Митька!

– Я не вижу брызг крови, – доложил Митька, осмотрев стену.

Николай Михайлович несколько раз дернул челюстью и обернулся к Хвостову.

– Так, тебя ранили… дальше что?

– Я вбежал к себе и заперся.

– Пошли.

Массивная дверь. Мраморный камин. Вместо кровати – спартанская койка. На столе – роскошная ваза, и, проходя мимо, Опалин заметил, что она до половины забита окурками, источающими адский аромат.

Впрочем, хозяина этой комнаты, по-видимому, все устраивало. Он уселся на койку, придерживая раненую руку.

– Снаружи на двери следы, как будто ее пытались выбить, – доложил Митька, осмотрев дверь. – Но она так сработана… Сейчас так не делают. Ее можно вынести только тараном, и то я не уверен…

Он провел пальцем по дереву и уважительно усмехнулся.

– Будрейко, осмотри здесь все, – распорядился Парамонов. – Ищи оружие.

– «Маузер» на столе, – подал голос Опалин. – Возле вазы.

Будрейко поспешно завладел оружием, словно хозяин комнаты мог обратить его против них.

В глазах Хвостова застыла усталость. Он явно испытывал упадок сил.

– А теперь давай по-хорошему и без сказочек, – попросил Парамонов. – Так что здесь было?

Хвостов испуганно поглядел на него.

– Я никого не убивал, – пробормотал он.

– Ты самострел себе устроил! – заорал Парамонов, перестав сдерживаться. – Пять-шесть человек стреляли в него в коридоре… и ему только предплечье оцарапало! Ты что, думаешь, доктор не понял, что ты сам в себя стрелял? Не на такого напал!

Опалин почему-то не сомневался, что Андрей Витольдович ничего не сказал о самостреле, но ссылка на врача окончательно добила Хвостова.

Совершенно неожиданно для всех он закрыл лицо руками и всхлипнул.

– Всю жизнь… всю жизнь! – донеслось до тех, кто находился в комнате. – За что? Судьба меня бьет и бьет… устал я, понимаешь? Хоть раз… приличная работа… юг! И тут! Выстрелы… А потом дверь пытались выбить! Что я должен был делать? – закричал он, жалко кривя рот. – Их уже убили без меня… Если бы я вышел из комнаты, это бы никого не спасло, поймите!

– Ты признаешься, что только что наврал нам? Признаешься, что прятался тут, а потом устроил самострел и придумал, что тебя ранили бандиты?

– Он меня уничтожит… – проскулил Хвостов.

– Кто? – спросил Парамонов.

– Кто, кто… Ее муж. Он же души в ней не чаял…

– Ты хоть кого-нибудь из нападавших разглядел? – вмешался Опалин. Хвостов всхлипнул и вытер лицо рукой.

– Я тут сидел… за дверью… Только в окно видел, когда они убегали…

– Описать их сможешь?

– Да темно было…

– Может быть, ты слышал, как они между собой разговаривали?

Парамонов нахмурился.

Ему не нравилось, что какой-то щенок взял допрос на себя, но он решил подождать и посмотреть, чего Опалину удастся добиться.

– Я выстрелы слышал, – пробормотал Хвостов, проведя рукой по лбу. – Потом она закричала…

– Кто?

– Нина Фердинандовна. Это было ужасно… Я едва узнал ее голос. Она… она кричала что-то вроде «Ты не посмеешь», потом «Не надо, я тебе все отдам». Потом я услышал два выстрела, и дальше было тихо, но недолго. Я уловил шаги в коридоре и незнакомые голоса… Я подумал, что всех убили и теперь станут искать меня… Они пытались выбить дверь, а я залез под стол и молился…

– За что тебе награды-то давали? – не выдержал Парамонов. – Под стол он залез!

– Так война была, я молодой был, горячий, – пробормотал Хвостов. – Дурак, одним словом. А в мирное время знаешь как жить хочется… Привык я, понимаешь? Фильму снимали, на машине меня катали… Виноградом закармливали! И что? Умирать от рук каких-то бандитов? Их слишком много было. Я же говорю вам – я не мог никого спасти…

– Ну ты не мог, а сторож что? Чем он занимался, пока тут баб убивали?

– Так он ночью собак выпускает и дрыхнет беспробудно, – ответил Хвостов. – Напьется себе и спит…

– Будрейко, арестуй-ка сторожа, – распорядился Николай Михайлович. – Митька! Осмотри сад на предмет следов…

– В доме были еще домработница и повар, – напомнил Опалин. – Где они?

Хвостов развел руками, показывая, что не знает.

– Так, отлично, – пробормотал Парамонов, нервно потирая руки, – вот и возможные сообщники. Ваня! – окликнул он Ивана, заметив, что тот повернулся к двери. – Ты куда?

– Подумать.

– Да? Ну-ну…

Опалин прошелся по коридору, засунув руки в карманы и машинально прислушиваясь, как под ногами скрипят половицы.

Одна из дверей была открыта настежь, он вошел – и изумился. Ковры, дорогая резная мебель, подзеркальный столик с сотней женских мелочей, загадочно мерцающие флаконы духов, один из которых нюхал Сандрыгайло, достав пробку, и выражение лица у него было такое, словно он набрел на столетней выдержки коньяк.

Когда Опалин вошел, Сандрыгайло неловко дернул рукой, флакон упал на пол и разбился, окутав комнату нездешним ароматом.

– А, ччччерт… Ну что ты под ногами путаешься, а? – напустился агент на Опалина.

– Заткнись, – буркнул тот в ответ.

Он только что увидел Гриневскую – она полулежала в кресле, стоящем в глубине комнаты. На розовом шелке пеньюара расплылись два пятна. На ковре возле окоченевшей руки Нины Фердинандовны лежала какая-то пустая коробка, и только подойдя ближе, Опалин сообразил, что это, вероятно, ларец, в котором убитая держала свои драгоценности.

– Нашел что-нибудь? – спросил Иван.

– Ты мне не начальник, – ответил Сандрыгайло, глядя на него исподлобья.

– Что, никаких улик?

– Какие тебе нужны улики? Вошли, убили, забрали цацки и ушли. Представляешь, она их при себе хранила. Тут в комнате даже несгораемого шкафа нет.

– А Звонаревых зачем убили?

– Зачем убивают свидетелей? Чтобы все было шито-крыто.

– Тогда почему не тронули сторожа? Да еще если он спал.