Звери силой открывали трупам рты. Воздух наполнился затхлым запахом смерти, напомнившим мне о полях сражений. Да, зловоние вызывало тошноту, но оно было знакомым… даже желанным. Я не упивалась смертью, но и не испытывала к ней ненависти. Она вырастила меня, как старшая сестра. Под ее опекой я прошла путь воина. Окруженная смертью, я стала лидером. И потому, когда белые пернатые байки вырывались из ртов покойников, я не отвернулась испуганно, я наблюдала, гадая, как долго эти истории провели взаперти. Пахнут ли они гнилью. Или благоухают дождем, свободой и облегчением.

От взмахов их крыл перед глазами проплывали истории. Я видела тела, найденные на рассвете, разрубленные надвое Иномирьем. Видела, как изумленные крестьяне собирают разрозненные конечности. Челюсть лежит посреди поля. Ухмыляется отсеченная голова. Я видела, как люди пятятся прочь от горизонта и шепчутся о чудовищах, что ищут жертв в ночи. «Возможно, возможно». Байки устремились к Кубере.

– Благодарю, почтенные гости! – воскликнул он. – Спасибо за право слышать ваши голоса. Спасибо, что подпитываете магию.

А затем они с Каувери шагнули с помоста и растворились. В толпе воцарилась тишина. Место Куберы на возвышении занял якша, и я чуть не подавилась, узнав того, кто загнал меня в угол в ночь Джулан-пурнимы. Он оглядел собравшихся.

– Чемпионы Турнира желаний, – сказал громко. – Прошу следовать за мной.

Толпа загудела и заволновалась, едва не разделив нас с Викрамом, но он крепко сжал мою руку и не отпускал. По залу пронесся крик. Я обернулась, еще не понимая, что привлекло мое внимание, и увидела бегущую к нам Аашу.

– Гаури!

Иномирцы расступались перед ней. Одни взирали на вишканью страстно, другие со смутным отвращением. Она подлетела прямо ко мне и Викраму и едва не набросилась на нас с объятиями, лишь в последний момент остановившись. Затем нервно оглянулась. Я посмотрела в ту же сторону, но там была лишь обтянутая шелком стена.

– Ааша, что стряслось? – спросил Викрам.

Я с трудом удерживалась, чтобы не схватить ее за плечи. Аашу трясло.

– Они идут, – прошептала она. – Я пыталась вас защитить, но им нужен яд…

– Что? – не поняла я. – Кому?

– Безымянным, – выдохнула побледневшая вишканья. Затем отступила назад и, прищурившись, оглядела стену за нашими спинами. – Они знают, что яд Змеиного короля у вас…

Викрам крепче стиснул мою ладонь. На сей раз он держал кинжал наготове, но на лице застыла нерешительность. Он попытался затащить меня глубже в толпу, подзывая следом Аашу, однако я устала от игр и борьбы. Больше ничто не помешает мне получить желаемое. Все кончено. Мы победили.

– Пусть только тронут, – сказала я, и в голосе прозвучала прежняя бравада.

– Наш знак на теле не защитит тебя от боли, которую мы можем причинить.

Безымянные вышли из тени за спиной Викрама. Одно плавное движение. Вперед. Назад. Неизбежное с той самой секунды, как я уловила металлический блеск во мраке.

– Нет! – закричала Ааша.

Рядом раздался болезненный стон. Викрам сжал мою руку так сильно, что пальцы онемели. Я повернулась и едва успела поймать его, не дав ударить об пол. Я хватала его за плечи, пыталась удержать. Мысли сковал лед. Он… он не должен был упасть. Они должны были целиться в меня. Только не в Викрама. Только не в него. Глаза его расширились, губы побледнели. На торчащей из спины рукояти плясали блики света. Моя ладонь покраснела, залитая чем-то густым… темным… разум отказывался понимать, что это кровь расплывалась по рубашке. Что-то во мне треснуло и надломилось, выпуская запертую пустоту. Со всех сторон на меня обрушились крики, ярость и ночь. Я рухнула на колени.

– Девочка, нам не нужно к тебе прикасаться, чтобы навредить.

38

Сумрачная тьма

Гаури

Я всегда думала о тишине как об отсутствии звука. Но стоя на коленях и наблюдая, как оседает на пол Викрам, а под ним багровой тенью растекается кровь, я почувствовала, как с безмолвной мольбой рушится мир. А может, это только я молила. Происходящее просто не укладывалось в голове. Сердце отказывалось это принимать. Оно не выдержало. Треснуло. И от этого звука тишина разразилась криком.

На краю слышимости копошились вздохи и шепотки, но я намеренно их заглушала. Единственное, что я хотела услышать, это голос Викрама. Ааша опустилась на корточки рядом с ним, провела пальцами над его волосами, над растущим пятном крови на спине. По щекам ее катились слезы. Но она не прикасалась. Не могла. Иномирцы сгрудились неподалеку, и я повернулась к ним, вскинув кинжал.

– Помогите ему, – просипела и повторила громче: – Помогите ему! Что ж вы стоите?

Тысячи сверкающих глаз встретились с моими. Никто не шелохнулся. Это была не их игра.

Меня окружили Безымянные.

Одна усмехнулась:

– Мы пытались взывать к твоему сердцу, но его у тебя нет.

Вторая засмеялась:

– Мы пытались взывать к твоему разуму, но его у тебя нет.

Третья улыбнулась:

– Потому мы заберем свое силой. Яд был нашим первым ремеслом. Нашим первым призом. Это наше наследие. Мы боремся за него каждые сто лет. А в промежутках погружаемся под землю, дремлем и ждем, пока наше наследие крепнет и расцветает. Ты правда думала, что сможешь отнять его у нас?

Ааша окликнула меня по имени. Оглянувшись, я увидела в ее руке кинжал, который выронил Викрам. Она держала его неловко, с опаской, будто клинок мог в любую секунду укусить. Я думала, она бросит его мне, но вместо этого Ааша приблизилась. Лицо ее помрачнело.

– Это последний Турнир, девочка, – зашипели Безымянные. – Если мы не примем яд, яд исчезнет. Ты будешь сражаться со своими же? Лишишь возмездия своих сестер?

– Ни одна моя сестра никогда бы так не поступила, – тихо промолвила Ааша. – Мои сестры не называют это возмездием. Они зовут это благословением.

– Да будет так, – хором пропели Безымянные.

И рассекая воздух, бросились вперед. Я сжала флакон с ядом в кармане и отскочила. Ааша крошечным ветерком кружила вокруг меня, создавая живой барьер. А толпа застыла поодаль черным струпом, безмолвные глаза неотрывно следили за каждым нашим движением. Куда бы я ни повернулась – из теней выплывала одна из Безымянных. Я их не различала. Даже когда переводила взгляд с одного лица на другое, в голове не оседало никаких подробностей. Такова цена мести: ты медленно уничтожаешь самое себя, пока весь не обратишься в ненависть. Я взревела и ринулась в бой, размахивая клинком. Но лезвие проходило сквозь них, будто его и не существовало вовсе. Безымянные ухмыльнулись.

А в следующий миг исчезли. Затаив дыхание, я медленно повернулась по кругу. Алака смотрела во все глаза. Над толпой парили Кубера и Каувери. Все замерли в ожидании. Ааша перехватила мой взгляд и растерянно нахмурилась. И тут я поняла, что сделали Безымянные. Они толкнули нас в тень. Они не обменивались выпадами и ударами, они меняли свет на тьму.

На ступни мои наползала тень. Я отпрыгнула, но чья-то рука вцепилась в мою лодыжку. В ту же секунду рот наполнился вкусом смерти, погребального пепла и горящих лепестков. Наклонившись, я отчаянно – и тщетно – рубанула лезвием по запястью. Из тени выкатились Безымянные. Я подняла кинжал, но уже понимала, что все бессмысленно. С их лиц мне улыбалась сама смерть. Живот странно сдавило. Клинок. Самый обычный. Только в моей плоти. Изящные руки скользнули по моей талии, выискивая пузырек с ядом Змеиного короля.

– Он наш.

Я опустилась на колени, в глазах потемнело. Одним плавным движением Безымянные вытащили пробку и выпили яд. По коже их промчалась волна света. Голубые ленты, которые они носили в память о покойной сестре, засияли и узлом затянулись на шеях. Я нашла глазами Викрама. Он был не один. Прекрасная женщина в снежной короне склонялась над его телом. А я чувствовала лишь холод. Пустоту. Я вновь посмотрела на Безымянных. Ленты преобразились. На каждой из трех шей расцвела голубая звезда.

– Наконец-то, – прошептали Безымянные.

Я стала пуста и невесома.

Я исчезла.

* * *

Очнулась я на спине какого-то зверя. Пахло смертью. Не гнилью и кровью, а закрытыми дверьми и смеженными веками. Зверь взмахнул хвостом, фыркнул и повернул ко мне морду. Белая лошадь. Почти красивая, кабы не безумный блеск в глазах. Я огляделась, но пейзаж то появлялся, то исчезал, словно местами вырубленный топором. Сердце испуганно сжалось. Где все? Где Викрам? И тут разум пронзила жуткая мысль.

– Я жива?

Лошадь засмеялась, и от шока я чуть не сверзилась наземь.

– Что есть жизнь, как не одна форма, уверяющая другую форму, что она существует. По этой логике, я жива! Но, мыслю, это вряд ли. Хотя раз уж я мыслю, следовательно… следовательно, я что-то там… Хм…

Лошадь бежала дальше.

– Что происходит? Где я? Немедленно верни меня в Алаку!

– Смертная предъявляет требования? Пф-ф-ф. Нахалка. Должно быть, это в крови, – проворчала она. – Крайне жаль, что есть тебя нельзя. Я люблю играть с едой.

Лошадь, если ее можно так назвать, остановилась перед дверью из слоновой кости, появившейся прямо посреди пустоши. Затем сбросила меня со спины и мордой подтолкнула ко входу.

– Где я? – вновь спросила я, упершись пятками в землю и отказываясь сдвигаться с места.

– Везде! – хохотнула лошадь. – Ты в тени сна. В начале и в конце. Ты топчешься на стрежне, сухожилиях и хрящах, что делают историю достойной рассказа.

– Кто ты?

Она фыркнула:

– Самость так утомительна. Я давным-давно от нее отказалась. – Затем повернула голову к двери и добавила с оттенком нежности: – Они не обрадуются, увидев тебя. Но этого следовало ожидать.

Не зная, что делать, я шагнула в дверь и очутилась в тронном зале внушительного дворца, совсем не похожего на Алаку.

За окнами виднелись лишь голые заросли кустарника. Плитка под ногами пульсировала точно удары сердца. Я пыталась осмотреться, но никак не могла сосредоточиться, будто комната не хотела, чтобы ее видели.

Дверь распахнулась, и в зал вплыли двое. Сердце зачастило. Я не могла разглядеть их черты, но знала, что это не Кубера и Каувери.

Этот раджа, в угольно-черном шервани, двигался с хищной грацией, и от него во все стороны струилась темная, блестящая сила.

Шагавшую рядом с ним королеву окружали и озаряли осколки звезд и кольца ночного неба. А потом она повернулась, и сердце мое замерло.

Взгляд скользнул с босых ног королевы, у которых клубились грозовые тучи, по ее рукам, увитым молниями, к глазам, полным сумрачной тьмы. Я знала, что уголки этих глаз сужаются, когда королева нервничает. Знала, что она предпочитает прохладу в комнате и спит без одеяла. Знала, что ее любимый фрукт – гуава и что она всегда ест его с солью.

Я знала все это, потому что королевой была Майя. Глаза ее расширились, сначала от потрясения, затем от гнева.

– Что ты здесь делаешь? – возмутилась сестра.

Раджа шагнул к ней ближе, Майя повернулась, и во взглядах, которыми они обменялись, безошибочно читалась… любовь. Он смотрел на мою сестру так, словно она чудо во плоти. А потом раджа посмотрел на меня. Я опустила голову. Казалось, если встречусь с ним глазами, то это станет моим последним поступком в жизни. Раджа заговорил, низким насыщенным голосом:

– Прошу простить мои манеры, принцесса, но я отнюдь не рад нашему знакомству и предпочел бы пока с вами не встречаться.

Из уст любого другого это прозвучало бы дерзостью, но я чувствовала, что мне сейчас оказали огромную услугу.

– Может, в другой раз, – выдавила я.

Раджа улыбнулся:

– Неизбежно.

Он поднес пальцы Майи к губам и исчез. И вот остались только мы. Мне хотелось плакать, обнимать ее, смеяться. Хотелось сказать, что я ищу ее в каждом созвездии, а не только в нашем. Сказать, что я устала и напугана. Майя улыбнулась и протянула ко мне руки.

– Ты так старалась, милая Гаури, – промолвила она. – И я знаю, как терзается твое сердце, как болит душа. Я могу навсегда стереть тревоги из твоей памяти. Или ты можешь вернуться, но я не в силах предсказать, чем это обернется. Лишь вижу, что выбор за тобой. Ты хочешь быть храброй?

39

Вера как хлеб

Викрам

Над Викрамом склонилась женщина, с волос ее осыпался снег. Она прижалась к его щеке спасительно холодными губами. В голове вспыхнуло воспоминание: Викрам веселится, рассказывая Гаури, что в Уджиджайне успех празднуют поцелуями. А затем, в ответ на ее насмешку, целует валун в форме женщины.

«За свою жажду она проклята до тех пор, пока поцелуй не коснется ее каменного лба».

Он знал, кто сидел рядом. Тара. Проклятая королева ванар.

Тот поцелуй…

Освободил ее.

Мысли путались. Вязкие, медленные. Викрам смутно помнил, как клинок отделил плоть от кости. Смертельное жало. Тара склонилась к нему, светящаяся нить натянулась меж ее пальцами. Смотрела королева с теплом, с благодарностью.

– Это дар жизни? – спросил Викрам.

– О, принц, – рассмеялась она. – Существование – это дар. Жизнь – это выбор.

А затем накрыла его глаза рукою.

Викрам чувствовал, что она несет его куда-то, баюкая, как младенца. Мимо проплывали залы. Двери. На пол его опустили лишь в золотой комнате, к уху тут же прижались холодные губы, и властный шепот скомандовал:

«Существуй».

Викрам открыл глаза и, вдохнув полной грудью, не выпускал воздух до тех пор, пока внутри не разгорелось пламя, пока не убедился, что это все действительно его, его, его. И только потом выдохнул. Сухо. Единым махом. Подняв взгляд, Викрам понял, что стоит на коленях перед Куберой и Каувери. Разум охватила паника. Гаури. Где она? Но если за пределами этой комнаты и существовал еще кто-то или что-то – толпа, море, зародыш еще не появившегося на свет мира, – то Викрам не мог этого увидеть. Кубера и Каувери избавились от своих человеческих обликов, и на них стало невозможно смотреть. И невозможно отвести глаза.

Викрам был ребенком и в то же время нет. Восьмилетним мальчишкой, что рыдает в подушку и пытается найти в жизни смысл. И тринадцатилетним юношей, погруженным в мифы и легенды, собирающим ключи к своему будущему и так плотно вцепившимся в надежду, что она проросла в его плоть, стала его костями, кровью и мечтами. Его надежда была холодной. Ядовитой. Затмевающей разум. И все же Викрам кормил ее, как обычно кормят по привычке просто потому, что в жизни больше не о чем заботиться и нечего растить.

Все это время он думал, что магия выбрала его. Но, возможно, она не выбирала. Возможно, они просто подошли друг другу. Как ключ и замочная скважина. Вероятно, в Викраме оказалось достаточно дыр, чтобы магия подцепила его за эти рваные раны, как шпоры цепляются за ткань.

Алака заставила его взглянуть внутрь, а не вокруг, и Викрам понял, что позаимствовал кое-какие мысли Гаури. Ее оружием была воля, а все остальное – лишь паутина, которую надо прорезать и смахнуть. Все потери она переживала в одиночку. И все победы.

Это пугало.

Нервировало.

И все же Викрам чувствовал, что стал сильнее. Вера по-прежнему оставалась его хлебом, еще теплым и сытным. Но Алака отодвинула ее, убрала с глаз долой, так что Викрам мог рассчитывать только на себя.

Это и есть свобода.

– Что еще вы собираетесь у меня отнять? – спросил он. – Какой жертвы потребуете?

Кубера лишь склонил голову набок, а его жена рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

– Я уже забрал все, что нужно, Принц-лис. Я взял мечты, которые ты копил с того дня, как получил приглашение. Я впитывал твою веру всякий раз, как ты смотрел на смерть и гадал, не часть ли этого великого замысла. Я принимал твою стойкость, когда ты задавался вопросом, суждено ли девушке твоей души умереть. Я же сказал, что не отниму ничего сверх уже отданного. Разве я не милосерден?

Викрам застыл, сердце его наполнилось странной смесью пустоты и тяжести. Жертва отозвалась болью, но ощущение утраченного чуда тут же сменилось настороженностью.

– Я благодарен, Владыка. Но…

– Но ты хочешь знать, зачем тебя сюда привели? – предположила Каувери. – Хочешь знать, для чего мой супруг выбрал вас с принцессой Гаури, зачем притворялся мудрецом и даже веталой.

Викрам вскинул голову:

– И веталой тоже?

Про мудреца он и так догадался. Золотой мангуст выдал Куберу при первой же встрече.

Владыка усмехнулся:

– О да! Но не думай, будто я приложил руку к вашим победам. Я просто хотел посмотреть! И тогда, ох, возможно, я слегка привязался к вашим нежным сердцам и долгим взглядам. Вы же сплошь кости и желания. Восхитительно прекрасные.

– Мы нечто гораздо большее, – возразил Викрам.

– Разумеется, Принц-лис, разумеется. – Кубера взмахнул рукой. – Потому-то я вас и выбрал.

Мраморный пол замерцал, и под внезапно ставшими прозрачными плитами завихрились цвета. Перед Викрамом замелькали образы, необъятные, как несбывшиеся надежды… Империя, одновременно похожая и на Бхарату, и на Уджиджайн.

И он ощущал эти земли, их слепящую жгучую потребность обновиться и впиться зубами в историю. Викрам видел королевство, создавшее собственную легенду и вступившее в эпоху, в которой нет места магии. Но самым странным оказалось собственническое чувство. Он знал этот край. Знал его библиотеки и дома, его пейзажи и храмы. Как будто раскинувшееся внизу королевство каким-то образом принадлежало… Викраму.

– Скоро, – произнесла Каувери, – никто не сможет войти в Иномирье. Мы закроем наши двери. Запечатаем порталы. Разделим миры. Эти сказки не просто крупицы волшебства. Они – основа наследия. Мы годами пытались найти нужные сосуды. Так сказать, повелителей новой эры. Двух людей, что преломят время, потому что их истории вне времени. Мы прислушивались к тоскующим сердцам и голодным улыбкам и приводили участников в нашу страну, только чтобы наблюдать, как они раз за разом терпят поражение. До сих пор.

Перед глазами промелькнул портал в царство Змеиного короля и усеянный костями берег. Все, кого привели в Алаку, обладали тем же потенциалом, что и Викрам с Гаури. Но потенциал ничто пред лицом силы воли, а это качество невозможно внушить или предопределить, потому все зависело только от них самих.

Кубера протянул руку. На ладони его лежала сотканная из света монетка.

– Ты заслужил свое желание.

40

Стеклянная рука

Гаури

«Ты хочешь быть храброй?»

В словах Майи мне слышалась возможность выбора…

Ты хочешь стать храброй?

Я думала, что и так храбрая. Я боролась со Скандой, защищала свою страну, оберегала людей, которых любила. Но эта храбрость не требовала выбора. Я должна была так поступать. Жизнь под гнетом Сканды не испугала меня, потому что я ждала от него зла и подготовилась.

Настоящий ужас начался, когда клинок пустил кровь по шее Налини, а Арджун стоял в полумраке тронного зала, безмолвный и безжалостный, пока меня выталкивали из мира знакомого и ожидаемого зла на долгий путь к полному неизвестности будущему. Вот где корни моей силы. А на пороге силы и отваги расположилась надежда. Если я собиралась стать храброй, то должна была признать, что надежда не дает обещаний. Я возвращалась не за надеждой спасти Викрама или даже Бхарату. Я возвращалась за собой.

– Да, – ответила я. – Я хочу быть храброй.

Едва я заговорила, гобелен в углу комнаты удлинился. Словно одни только мои слова все изменили. Майя улыбнулась. Я огляделась, но не смогла ничего рассмотреть.

– Где я?

Она склонила голову:

– А где бы ты хотела быть?

– Дома.

Так и оказалось. Мы сидели на полу в прежних покоях Майи во дворце Бхараты. Небо за окном мерцало насыщенно-фиолетовым, по саду сонно дрейфовали маленькие облака светлячков. Сестра обняла меня и прижалась щекой к моей макушке.

– Никогда не думай, будто я не горжусь тобой, – сказала она. – Я всегда гордилась.

Я прильнула к ней и вдохнула знакомый аромат. От Майи всегда пахло цветами, что распускаются только при луне.

– Я скучала по тебе.

– Я тоже скучала.

Небо снаружи потемнело. Наступила ночь. А потом по ночному полотну заструились всполохи света. Меня охватило ледяное предчувствие скорой потери. Я отчего-то точно знала, что на заре Майя уйдет. Очень хотелось спросить, где она, кто она, но вопросы будто вынимали у меня изо рта. Словно их не стоило задавать. Не потому, что они под запретом, просто неважны.

– Ты расскажешь мне сказку, диди?[23]

Майя кивнула. Я свернулась калачиком, опустив голову ей на колени, как делала в детстве, и сестра, как и прежде, заплела мне косы. Солнце заливало небо золотом. Я не помню подробности истории, рассказанной Майей, но когда она закончила, я почувствовала себя цельной. Иногда, если смотреть на что-то слишком долго, то, закрыв глаза, можно увидеть в ярком свете размытые очертания. Вот так и мое сердце цеплялось за этот последний образ, купаясь в его сиянии.

– Когда мы снова увидимся? – спросила я.

– Я не хочу знать. Для меня это все равно будет слишком скоро, а для тебя наоборот. Но я обещаю, когда это случится, ты задержишься здесь немного дольше. Будешь спать в моем дворце, есть за моим столом. Я покажу тебе свой любимый зал с хрустальными цветами и буду держать тебя за руку, пока мы бродим по коридорам. Ты всегда будешь моей сестрой.

Сознание возвращалось постепенно. Небо за окнами нашего украденного часа изменилось. Пол исчез. Последнее, что я почувствовала, – теплые крепкие объятия сестры. Не знаю, может, это вообще был сон, но когда я открыла глаза, от сапфирового кулона на моей шее веяло жаром. Я стояла на коленях перед Куберой и Каувери. Реальность бросалась на меня сначала клочьями, а потом нахлынула мощной волной. Викрам. Ааша. Где они? Что стало с Безымянными? Я помнила только, как они осушили флакон с ядом Змеиного короля – моим единственным способом выбраться из Алаки – и превратились в… вишканий.

Я огляделась в поисках ответов, но толпа иномирцев исчезла. Меня окружали лишь начищенные полы и сверкающие стены.

– Он здесь. Он жив. И он в безопасности, – произнесла Каувери, словно прочитав мои мысли. – Он ждет тебя.

– К чему он, кажется, уже привык, – добавил Кубера. – Вы скоро увидитесь.

– Что с Аашей?

Каувери вскинула бровь:

– Ты привязалась к вишканье?

Я кивнула.

– Она в порядке, дитя.

Меня захлестнуло облегчение. Я потянулась к животу, нащупывая рану, нанесенную Безымянными, но вдруг замерла. Моя рука. Точнее, уже больше не моя. Я поднесла правую ладонь к лицу и, моргая, уставилась на стеклянную копию прежней конечности, которая двигалась и переливалась, будто сотканная из плоти и крови. Я напрягла руку и увидела, как натянулись маленькие мышцы предплечья. Подумала о том, чтобы шевельнуть пальцами – и стеклянные суставы затанцевали, откликаясь на мысли.

– Нравится? – спросил Кубера.

– Вы отняли мою руку, – выдохнула я.

– Она все еще работает. Хотя оружия отныне не возьмет.

Я потянулась к кинжалу на бедре. Новая рука ничем не отличалась от второй, настоящей. По полупрозрачным граням мчался пульс. Я даже чувствовала текстуру ткани своего наряда под стеклянными пальцами. Но в тот миг, когда коснулась рукояти кинжала, стекло стало… стеклом. Твердым и хрупким. Оно ударилось о металл с приглушенным звоном.

Я попробовала еще раз. Дзынь. Я со всей силы обрушила руку на кинжал, желая ее разбить, но лишь заработала боль в плече. Вся рука болела. Ужас произошедшего, липкий и вязкий как сироп, медленно наполнял разум.

Я не могла сражаться.

Я. Не могла. Сражаться.

Я взмахнула рукой, будто могла стряхнуть ее с себя. Как насекомое. Но она осталась. Осталась. Стекло преломило свет. Удержало. Горло перехватило. Сражения были моей жизнью, последней связующей ниточкой с Майей. Ее сказки придали мне смелости. Они научили меня смотреть на мир по-другому, бороться за то, чего я желала, вместо того, что имела. И моя рука, даже если она лишь часть этой мечты, была… важна. Я задыхалась от необходимости попрощаться со столь многим… Я никогда не узнаю, каково ощущать тяжесть клинков сразу в обеих руках. Никогда не почувствую запах железа на ладони после тренировки. Больше не смогу содрать мозоли с натруженной кожи, потому что стеклу все равно.

– Это моя жертва? – спросила я, стараясь унять дрожь в голосе.

Все тело болезненно напряглось. Битвы были моей отрадой, способом контроля, который никто не мог отнять. Лишь на полях сражений я становилась собой, и Кубера украл этот мир.

Они кивнули.

– Но… Но вы говорили, что заберете лишь то, чего мы уже лишились. Разве я утратила руку?

– Ты не утратила руку.

Я помахала стеклянной ладонью:

– Я с ней восемнадцать лет прожила, и уверяю, прозрачной она никогда не была.

– Ты не утратила руку, – повторил Кубера.

– Ты утратила чувство контроля, – добавила Каувери.

– Откуда вам знать? – раздраженно пробурчала я, понимая, что веду себя как ребенок, но не в силах ничего поделать. К такой жертве я была не готова.

Кубера улыбнулся, и его жалость неприятно уколола.

– Ты начала терять чувство контроля в тот миг, когда пустила магию в свою жизнь. И утратила его, когда лишилась трона и поставила под угрозу жизнь лучшей подруги, – сказала Каувери. – Ты утратила его, когда с тобой вновь и вновь что-то происходило, а ты могла лишь реагировать по обстоятельствам. Реакции все еще при тебе. Это не такая уж ужасная жертва, милая принцесса. Рано или поздно ты бы все равно ее принесла.

– И ты выиграла желание, – напомнил Кубера.

– Что толку, если мне не уйти? – Я повернулась к Каувери. – Повелительница, я знаю, что…

– Я отпускаю тебя, – спокойно промолвила она.

Я широко распахнула глаза. Почему? Ведь Безымянные украли яд Змеиного короля…

– Думаешь, я искала яд ради власти над мужем сестры?

Я кивнула.

– Нет. Порой, обменявшись с близким человеком множеством резких слов, уже не можешь вновь заслужить его доверие. Яд Змеиного короля задумывался как дар истинной веры. Но мы с тобой обе это упустили. Только божество в силах управлять королем. Я никогда к этому не стремилась, лишь хотела показать сестре, что никогда и не стану. Иногда величайшая сила кроется не в наших деяниях, а в нашем бездействии. И мое желание исполнилось. Ты оказала мне большую услугу, Гаури из Бхараты.

Я посмотрела ей за спину, где на небольшом возвышении стояли река Капила и Змеиный король, обнявшись и счастливо улыбаясь Каувери.

– Чем это обернется для Безымянных?

– Благословение вишканий останется при них еще на сто лет. Безымянные думали, будто сражаются за постоянство. Но ничто не вечно. В конце концов яд исчезнет.

– Твое желание – только твое, – сказал Кубера.

Я знала, что мы все еще в Алаке, но не чувствовала магии в воздухе. Не чувствовала странной невесомости, как будто мир ждет возможности раздвинуть занавес и явить мне чудо, сокрытое под гнилью. Нет, мир пах только смертью. Железом, солью и сгоревшими розами. Вода струилась по рыбьим костям. Я воображала, как в миг победы дыхание перехватит и звезды проложат мне путь. А вместо этого только и думала о том, насколько сильно устала и что больше совсем не знаю себя.

– Будь осторожна со своими желаниями, – произнесла Каувери. – Даже у благих помыслов могут быть последствия. Дождь, загаданный, чтобы напитать пересохшие поля, может обернуться потопом и смыть целую деревню. А желание злого сердца искалечить другого человека может в конечном итоге спасти тысячу жизней. Не я принимаю эти решения.

Я вдруг поняла, что после всего случившегося теперь просто не знаю, чего хочу. Все изменилось. Я мечтала о троне и безопасности для Налини, но какова цена? Мечты поймали меня в ловушку. Страхи пытались меня поглотить. Если потакать желаниям, зная, как легко они могут обернуться против меня, не принесу ли я больше вреда, чем пользы?

– Не обязательно решать сейчас, – успокоил Кубера. – Но когда вернешься, не забудь рассказать хорошую байку. Продумай детали! Я такое обожаю. Можешь даже поведать всему миру, что я был великаном! Или что рассекал на спинах нескольких орлов сразу. Хотя нет, не надо. Никогда не любил высоту.

– И все это ради очередной байки в вашу коллекцию?

Он склонил голову набок:

– Не бывает очередных баек. В конце концов истории пересекаются, и их последствия столь велики, что и вообразить трудно. Рассказать тебе сказку?

Я кивнула, Кубера развел руками, и по полу рассыпались образы.

– Иные истории, конца которым нет, начинаются с простоты необдуманного порыва и завершаются злом истинной любви.

41

Такие разные птицы

ПТИЦА С СИНИМ ОПЕРЕНЬЕМ

Куртизанка вьется в танце перед королями.

И столько света в юном сердце, будто ни один шип не касался сей невинной красоты.

Король, прежде не знавший отказов, привлечен чистотою. Куртизанка сражается. Проигрывает.

Не потому, что труслива.

А потому, что отвага не поможет дышать, коли гневные пальцы стягивают ленты на шее.



ПТИЦА С КОСТЯНЫМ ОПЕРЕНЬЕМ

У горя своя, особенная магия.

Три сестры погружаются в тени.

Их руки дрожат над истерзанным телом куртизанки.

Сейчас она мертва.

Но когда-то была другой: любимой, красивой, родной.

Такое не подвластно переменам.

Ее шелковым шарфом – голубым, как вены, – они обматывают свои шеи.

Это их оковы.

Магию своих имен они меняют на зачарованный яд.

Ради мести.

И в бой они бросаются, как и все мстители:

Слепо.



ПТИЦА С ЧЕШУЙЧАТЫМ ОПЕРЕНЬЕМ

Змеиный принц скользит по берегу реки, очарованный песней.

Убаюкивающая трель льется из зимних вод.

Сраженный, он жаждет приблизиться к певице, пробраться к ней сквозь все преграды волн.

Жаждет говорить на ее языке.

Уговаривать.

Ноги его заколдованы ядом, языком мести.

Принц бросается в омут.

Река Капила глядит на него бледными глазами.

Такими бледными и яркими, так похожими на неоконченные звезды.

Прозрачная и всепонимающая, она смотрит прямо в его отравленное нутро.

В самое сердце.

И в венах его нет ни крови, ни гноя.

Лишь песня.



ПТИЦА С ЗОЛОТЫМ ОПЕРЕНЬЕМ

Небесный шелк на шеях

Яд прикосновений

Короли убиты

Лишь один злодей

Другие невиновны

Убиты не за дело

Просто срок пришел.

А в царстве, сокрытом в горах Калидаса, на коленях рыдает королева ванар.

Вот только слишком резко разбитое сердце похоже на стеклянный цветок.

Просей осколки – и найдешь оружие.

Она жаждет возмездия, но никто не спешит на помощь.

И если месть не дается в руки, то королева вырастит свою.



ПТИЦА С ИГОЛЬЧАТЫМ ОПЕРЕНЬЕМ

Мир рушится не с грохотом, а со вздохом.

И вот разрыв: до и после, любимая и лишенная, веселая и вдовая.

Богатая почва для разбитого сердца.

Желанная почва для демонических плодов.

Тело.

Кость.

Побольше слез.

Так и рушится мир.

И рождаются проклятья.

Годы идут

Имена стираются и восстают из пепла

Царства все глубже уходят в тень, ждут.

И королева, обернувшись камнем, ждет. Поцелуя.

42

Медовое пламя

Викрам

Он ждал Гаури во внутреннем дворе Алаки. Теперь, когда Турнир желаний позади, все разъехались. Шатер вишканий опустел, в траве валялись зачарованные шелковые знамена.

На деревьях в садах не осталось плодов – ни музыкальных инструментов, ни драгоценных яблок, сверкающих под темными ветвями. Кругом не бродили якши и якшини, размахивая прозрачными крыльями или рогатыми головами.

Тишина тревожила, но дарила облегчение. Викрам представлял сотни вариантов своего победоносного возвращения. Например, можно въехать в город на золотых слонах. Или даже явиться пред очи совета посреди заседания в ливне монет. Хотя последнее вряд ли – но лишь из опаски получить монетами по лбу.

До Турнира желаний Викрам знал форму победы, отбрасывающую широкую тень на страницы истории, но не ощущение.

Оно оказалось сияющим и неугомонным и сдавливало его кости, заставляя освободить место для новой версии Викрама. И он не представлял, как приспособиться к новому себе или тяжести этих двух «я» в одном теле.

Стоя перед Куберой и Каувери и наблюдая, как над ними колышутся истории, Викрам потерял всякое чувство времени.

Прежде чем отправиться в Алаку, он смел надеяться, что предназначен для большего. А теперь осмеливался верить, что сумеет познать всю глубину замысла.

Викрам все ждал, что магия выкроит и сошьет его будущее из разрозненных кусков, но магия лишь показала, как самому его сшить.

Он глянул на зачарованный пергамент в руке. Даже исполненное желание ничего не решало. Хотя, конечно, начало уже неплохое.

– Каково твое желание, Принц-лис? – спросил Кубера.