— И как… что-то слышишь?

Нина тихо и стеклянно усмехнулась. Она уже на бобах, догадался Баклавский.

— Их там тысячи. Старые матерые гиганты, и самки в расцвете, и крошечные нежные детки. Приветствуют друг друга… Встречают тех, с кем расходились в разные концы океана… Так… красиво… Завтра будет только ужас и страх, но сегодня…

— Они правда поют? — с сомнением спросил Баклавский.

Взгляд Нины поплыл.

— Львы, орлы, куропатки, олени… — Она задумчиво погладила кончики его пальцев. — Все поет, и киты — стократно громче остальных… Иди со мной!

Баклавский думал, что теплее всего ему будет услышать «Иди ко мне», а теперь понял, что ошибался. Нина тщательно облизала ложку и зачерпнула из пиалы бедую как снег кашицу. Плавно, будто управляя кораблем, развернула нос ложки к Баклавскому и осторожно протянула руку вперед.

— «Бульварные новости»! — надрывался газетчик где-то в другом мире. — Покупайте «Бульварные новости»! Свежайшая правда о саботажнике Баклавском и невинно утопленных матросах! Зигфрид Любек отвечает, грозит ли городу угольный голод! Шокирующие подробности ночной атаки от капитана «Леди Герды»!

Бобовая стружка захолодила небо, густым душным пряным ароматом затекла в горло и ноздри. Нина отползла на середину кровати и потянула Баклавского за собой. Он лег рядом, свернувшись калачиком, как маленький замерзший мальчик, глядя, неотступно глядя в ее глаза.

— Я принес тебе картинку, — сказал он, почувствовав, что сминает картон во внутреннем кармане кителя.

Нина доверчиво улыбнулась и помогла ему вынуть рисунок, долго и пристально смотрела на смешные переливающиеся кубики, взгляд ее опять поплыл куда-то вдаль, и она снова улыбнулась:

— Какие шикарные киты!

Баклавский положил ей ладонь на щеку, и что-то страшное, темное, что кальмарьим комком уже долгие месяцы ворочалось в его душе, вдруг лопнуло, рассыпалось и исчезло.

И пришел звук. Из ниоткуда и отовсюду, протяжный, как прощальный гудок лайнера, чистый, как океан вдали от всех берегов, безумное сплетение трех или четырех нечеловеческих нот. Если нарисовать его, понял Баклавский, то получатся сети плетельщиц.

Голоса города, вползающего в мрачное ритуальное празднество, утонули в этом звуке без остатка, только дыхание Нины невесомой льдинкой удержалось на плаву.

«Тебе можно верить?» — так и не спросил Баклавский, ведь один такой вопрос убивает все.

Он закрыл глаза. Может быть, когда я усну, ты встанешь, на цыпочках обойдешь кровать, стараясь не скрипеть, выдвинешь верхний ящик секретера и взятой оттуда опасной бритвой перережешь мне горло. И отправишь пневмой куда-нибудь в Горелую Слободу или в Канцелярию локон моих волос. И там порадуются — сработала самая последняя, самая хитрая ловушка. Ты хорошая актриса, мне никогда не услышать фальши… Тем более что ты молчишь. Только в твоем взгляде мне упрямо мерещится что-то другое, и ради этого можно рисковать — хотя какой тут риск, ведь меня устроят оба варианта.

Баклавский почувствовал, как его лица коснулись длинные тонкие чуткие пальцы плетельщицы. Из-под век взошло солнце того, нежного цвета, что бывает у поздних ганайских яблок. Доходный дом госпожи Гнездник качнулся, оторвался от берега и поплыл, большой, неуклюжий, неповоротливый, но волны подгоняли его, и вокруг захороводили иссиня-черные круглые спины, взвились веселые фыркающие фонтаны. Звук песни расплелся на отдельные пряди, и теперь они начали завязываться в подобие слов.

На фоне солнца девочка, оседлавшая поручень, казалась сбежавшей из театра теней. Пухлые пальчики сгибали и сгибали листок бумаги.

— Пау! — выкрикнула она, пытаясь напугать Баклавского, и бросила ему на колени бумажного кита. — Таан йо ийи пла!

Ты сам большая рыба.

Коричневый, пористый, кривобалконный дом, чадящий кухнями, рыкающий унитазами, шелестящий прохудившейся кровлей, наконец потяжелел и быстро пошел под воду. Баклавский и Нина играючи соскользнули с тонущей веранды и, легко шевельнув упругими хвостами, бок о бок поплыли к солнцу.

Виталий Каплан

Трудно быть чертом[1]

1

Танечка сделай нам, пожалуйста, два кофе. И хорошо бы тех бараночек, с маком. Обманчиво суровая очкастая блондинка молча кивнула и выскользнула из кабинета. Дмитрий Иванович вздохнул, взлохматил ладонью седоватые волосы, укоризненно взглянул на Игоря.

— Не ожидал от вас, Игорь Михайлович. Вы на что вообще рассчитывали? Что мы это напечатаем?

— Дмитрий Иванович, — подавив неуместную сейчас улыбку, ответил Игорь, — я не мальчик. Понимаю, что написал и для кого написал.

— А что Кроев сожрет нас и не подавится — понимаете?

— Вполне, Дмитрий Иванович, вполне, — кивнул Игорь.

Скрипнула дверь, в кабинет протиснулась Танечка с подносом. Деликатно выставила на стол чашки, ложечки, вазочку с сахаром и серебряную плетенку с печеньем.

— Так вот, — продолжил журналист, — Кроев — человек девяностых годов. Поглядите на его связи. Каждая фигура — под боем. Пащенко поддерживал сами знаете чей фонд и слил только после того, как в офисе его банка порезвилась прокуратура. Впрягаться за тестя он не станет. Далее, с Шигалевым, областным прокурором, у Кроева мир-дружба-жвачка, но Шигалев — ставленник Трубникова, прежнего зама президентской администрации. А Трубников сейчас на чемоданах сидит, ротация власти, неизбежная при всяком новом президенте.

— Игорь, — главред пропустил отчество, и это было добрым знаком, — все это выглядит красиво и убедительно. Но — только здесь и только сейчас. Почему вы думаете, что все пойдет по вашему сценарию?

Игорь промолчал. Иванычу надо сейчас дать выговориться, а потом уж и бить тяжелой артиллерией.

— Вот смотрите, что получается из вашего очерка, — отхлебнув из дымящейся чашки, продолжал главный редактор. — Губернатор Петровской области решил построить огромный развлекательный центр. И не где-нибудь, а в живописном месте, излучина Валажи. А там, как на грех, дачные поселки. Дачникам сперва предлагали продать участки — по смешной цене, но предлагали. Потом, не найдя понимания, объявили их документы на право собственности фальшивкой. После этого дома дачников начали сносить бульдозерами, нескольких возмущавшихся искалечили, городской суд отклонил иски потерпевших. Кое-кого посадили за «сопротивление законным действиям сотрудников милиции». Видите, насколько все серьезно. Это не просто злоупотребление властью. Это уже подлог, преступления пробив личности, рассадник коррупции и прочая, прочая, Прочая.

— Ну да, — кивнул Игорь. — По полной программе. Все именно так и есть.

— Ну представьте же последствия! — главред взмахнул рукой с чашкой и лишь чудом не плеснул кофе на столешницу. — На нас подают в суд за клевету. В петровский суд, между прочим, а не в московский. Уверяю, найдутся и свидетели, и эксперты, и все, что угодно. Нас закрывают, вас сажают, да еще навесят такой штраф, какой, чтобы выплатить, ну я не знаю, кем надо быть… так минимум банкиром Пащенко.

Игорю стало скучно. Иваныч был весь как на ладони… Старый волк журналистики прав — в своей системе координат.

— Дмитрий Иванович, — сказал он как можно более сухо. — Неужели вы думаете, что я сдал вам материал, не сделав сперва глубокой разведки? Нам обещана поддержка на очень высоком уровне. Это первое. Второе — пообщался я с помощником представителя Центра в регионе… Кроеву недолго осталось сидеть в своем кресле. И скандал в СМИ — это прекрасный повод. Так вот, смотрите сами. Кроев накроется и без нас. Но если мы ввяжемся в драку — выглядеть все будет так, что именно мы, «Столичные вести», разоблачили подлого коррупционера.

— Ну, я не знаю… — задумчиво протянул главред. — Все-таки система не сдает своих…

— Дмитрий Иванович, — вздохнул Игорь, — в этих шахматах свои фигуры съедаются не реже, чем чужие.

Он внимательно посмотрел в водянистые, светло-серые глаза. И увидел, что Иванычу осталось три года до первого инфаркта.



К ночи изрядно посвежело. Бомбила, пойманный в ста метрах от «Дюралюминия», оказался не в меру болтлив. С ходу рассказал грустную свою историю, как бросила его вторая жена, какой моральный урод великовозрастный балбес-пасынок, сколько стоило получить временную регистрацию, как достали черные, красные и голубые.

Возле подъезда уже вторую неделю копали, так что высадиться пришлось за два дома. Едва водила, ударив по газам, рванул на проспект, от ближайшей стены отлепились три тени. Неторопливо, даже с какой-то наигранной ленцой приблизились к Игорю, образовав нечто вроде равностороннего треугольника.

Двое высоких парней в надвинутых чуть ли не до глаз вязаных шапках. Куртки из черного кожзаменителя, мятые спортивные штаны — китайский «Adidas», стоптанные кроссовки. Третий, вставший чуть справа, был явно постарше. Плотная фигура гнома, темно-синяя куртка, только капюшон надвинут на глаза.

— А чего у тебя, братан, шнурки неглаженые? — Голос у него оказался скучным, как наждачная бумага.

— Да я и без галстука, — расстроил его Игорь. — И вообще, пацаны, как-то неправильно начинаете. Ни тебе закурить попросить, ни червонец до метро. Не любим штампы, ищем новые подходы?

— Что-то больно ты, мужик, борзый, — вытекло из прокуренной пасти. — Короче, въезжай, ты не на того прыгнул. Не понял? Ща поймешь.

Все было, в общем, понятно, убивать его, конечно, никто не собирается. Да и тяжкие телесные сомнительны. Просто первый сеанс прессинга. А петровские, однако, все-таки раскачались. Но до чего ж примитивно! Начали бы уж, как водится, с телефона, с почтового ящика…

Игорь открыто, дружелюбно улыбнулся, задержал дыхание — и нырнул в Озеро Третьей Тени. Оттуда, из мутной воды, фигурки дырявок казались голубовато-серыми пятнышками. Они еще ничего не поняли, из них еще сочилась бурая, с желтоватым отливом, радостная жестокость. Ладно, будет им на ком размяться. Игорь дунул туда, вверх, сквозь толщу воды. Вот вам и отраженьице, резвитесь.

Из Озера он вышел метрах в пяти от своего подъезда. Как всегда, голову на мгновение пронзило тонкой болью, а после мир обрел здешние формы. Тянуло легким ветерком, каркала где-то спросонья ворона. А там, у соседнего дома, трое ожесточенно лупили друг друга. Каждому казалось, что один из оставшихся двоих — это борзый журналист Ястребов. Равносторонний треугольник с каждой секундой сжимался, вот — превратился в кучу-малу. Набирая входной код, Игорь пожалел, что (Заодно не заморозил им языки. Оставалось лишь надеяться, что женщины и дети давно спят и не слышат гнилую матерщину снизу.

2

С утра болела голова. Все-таки в «Дюралюминии» он слегка превысил норму.

Игорь глянул на часы — половина одиннадцатого, приличия соблюдены.

— Настя, доброе утро. Это Игорь Ястребов. Я не отвлекаю вас? Минутка для меня найдется? Вот и славно. Нет, не по телефону. Ну, давайте я к вам в обед подъеду. Ровно в половине второго?

Кстати, они уже начали прослушивать его телефоны? Судя по вчерашнему, господин Кроев на исполнителях экономит. Пока, во всяком случае. Правда, вчерашняя ночь должна сильно удивить если не заказчика, то хотя бы исполнителя. Значит, возможны неожиданности.



Настя появилась под синим козырьком здания в тридцать две минуты второго. Худенькая фигурка, белый плащик, слегка вьющиеся темноватые волосы. А на лице, еще не растерявшем летний загар, — удивительно большие серо-зеленые глаза.

— Давно ждете, Игорь Михайлович? — поинтересовалась она, протягивая руку. Не для поцелуя — для пожатия.

— Только что подъехал, — вежливо соврал Игорь. — Я вот что подумал, раз у вас обед, давайте вместе перекусим. Тут есть подвальчик такой, «У синего слона» называется. Вроде приличное место, был там однажды.

— Надо же! Пять лет тут работаю и не замечала никогда. Мы обычно в нашем же здании в столовку ходим. Ну, слон так слон.

В подвальчике и впрямь оказалось прилично. Настя взяла бефстроганов с рисом, Игорь ограничился омлетом и двойным кофе.

— Настя, — без экивоков заговорил Игорь, — я должен вас предупредить, что наша война с господином Кроевым вступила в новую фазу. Скандал, как мы и думали, получился мощный, так что не удивлюсь, если в течение года в Петровской области сменится губернатор. Но пока перед нами крыса, которую загнали в угол. Крыса звереет и кусается. Поэтому не исключены наезды на тех, кто упомянут в статье. В том числе и на вас. С Настей он познакомился в конце августа; когда собирал материалы для очерка. Ей, как и многим другим незадачливым садоводам, не повезло — согласно проекту развлекательный центр должен был подмять под себя в числе прочего и дачный поселок «Союзприбор».

Игорь тогда нырнул в эту круговерть как олимпийский чемпион с вышки. Днями напролет он записывал беседы с людьми, фотографировал сгоревшие дома, общался с чиновниками, врачами местной больницы, бульдозеристами и депутатами петровского законодательного собрания. Он коллекционировал обмолвки, нанизывал одну на другую нестыковки, собирал досье на исполнителей и организаторов. Для всего этого даже не пришлось выходить за рамки журналиста Ястребова… ну, так, совсем по мелочи.

В статье засветилась и Настя — на целых два абзаца плюс фотка. За руку с шестилетним сыном Артемом — Мальчиком, У Которого Хотят Отнять Дачу.

Ну чем не повод для знакомства холостого мужчины с разведенной женщиной?

— Так вот, — подцепив кусок вилкой, продолжил Игорь, — Кроев и его команда сейчас попытаются опровергнуть статью. Основное давление пойдет на меня, собственно, уже пошло. Вчера поздно вечером трое гавриков пытались отметелить…

— Вот даже как? — Настины ресницы взметнулись вверх. — Вы сильно пострадали?

— Обижаете, — усмехнулся Игорь. — Со мной так просто не справиться. Когда-то был даже бронзовым призером по… ну, это неважно. А важно, что начали с меня, но могут перекинуться на пострадавших дачников — тех, кто упомянут в статье. Не думаю, что в ход пойдет явная уголовщина. Просто будут звонить, угрожать неприятностями, требовать публичного опровержения.

— Вы же понимаете, Игорь Михайлович, по какому короткому адресу я их пошлю? — вспыхнула Настя. — Неужели я так похожа на трусливую бабу?

— Не похожи, — утешил ее Игорь. — Но имейте в виду, давление, даже психологическое, трудно переносить долго. Поэтому я вам советую… вернее, прошу принять некоторые меры.

— Купить помповое ружье? — уголки Настиных глаз чуть опустились вниз.

— А толку? Телефонный аппарат раздолбать? Лучше купите определитель номера с функцией диктофона. Такие записи нам очень пригодятся, это прямое свидетельство давления. Я подскажу, где и что купить. И обычный диктофон тоже не помешает. Мало ли, кто и когда захочет поговорить лицом к лицу? Могу свой запасной одолжить, — Игорь положил на стол серебристый цилиндрик. — Вот эта кнопка включения, она же запись, она же выключение. Берите, не стесняйтесь.

— Вы думаете, действительно начнут приставать? — помедлив, спросила Настя. Видимо, только сейчас она начала осознавать, насколько все не по-детски.

— Могут, — жестко ответил Игорь. — И не только к вам, конечно. В статье фигурируют пятеро пострадавших. Далее, у вас дом застрахован?

Настя задумалась.

— Кажется, была какая-то бумажка. Это у брата надо спросить, у Феди. Ему, по документам, половина дома принадлежит. Хотя он там редко бывает. А страховой полис у него есть, в прошлом году приходила какая-то назойливая женщина, мы с Темкой на речке были, а Федя с ней разговаривал… она его и развела на страховку. Он же очень доверчивый, Федя, и никому не умеет отказывать.

— Не хочу вас путать, но дом действительно могут поджечь. И тогда надо получить не символические копейки, а реальную стоимость. Словом, вот визитка серьезной страховой фирмы, я про них когда-то писал. Обратитесь к исполнительному директору Леониду Сергеевичу, скажите, что от меня. Там первоначальный взнос может быть солидный, но в нынешней ситуации это просто необходимо.

— Солидный — это сколько? — насторожилась Настя.

— Думаю, тысяч пятнадцать, — прикинул Игорь. — Рублей, разумеется. Зато реальная гарантия. А та организация местная, петровская, и в случае чего от них не получите ни копейки. Для петровских вашего дома уже юридически не существует. Незаконно возведенное строение на незаконно захваченном земельном участке.

Настя покрутила в пальцах ламинированную визитку.

— Вы говорите так, будто сами страховой агент. Признавайтесь, Игорь Михайлович, подрабатываете в этой «Гарантии»?

— Зря вы так, — улыбнулся Игорь. — Раз уж я влез в эту историю, значит, несу моральную ответственность. Мы в одной упряжке, и мне не все равно, что с вами дальше будет. Если нет свободных денег, могу дать взаймы. Меня такая сумма нисколько не обременит, а вот совесть будет чуть поспокойнее.

— Не надо, Игорь, — поспешно сказала Настя. — Уж такие-то деньги я сама достану.

— А брат Федя не может помочь? Тем более что он совладелец…

— Вряд ли. Он сейчас вообще без работы сидит. То есть формально в институте своем числится, но получает совсем смешные копейки.

— Это кто ж он по профессии? — присвистнул Игорь.

— Брат у меня, — с горечью произнесла Настя, — физик-теоретик. Кандидат наук. Сами знаете, в каком это все загоне. Ладно бы еще его тема имела отношение к оборонке… теперь за это снова стали платить. Но Федя занимается совсем другими вещами… которые, наверное, вообще никому не понятны и не интересны. Ну и получает он оклад старшего научного сотрудника, без надбавок. Звали его в университет преподавать, но что-то не срослось. Так что братец сидит сейчас на макаронах с картошкой и подрабатывает на почте. Можете себе представить, физик-теоретик разносит газеты?

— Увы, представляю, и легко, — кивнул Игорь. — Я об этом даже писал… О, кстати! — хлопнул он себя по лбу, точно казня комара. — Как раз ваш брат-физик и может мне пригодиться. Мне в одном солидном журнале заказали статью про лженауку. Почему так популярны всякие сказки про торсионные поля, память воды и прочую муть? Мне нужен собеседник-физик, причем непременно со степенью. Если вашему брату это, конечно, будет интересно… попробую договориться, чтобы интервью ему как-то оплатили… хотя больших денег все равно не дадут…

— Ладно, я поговорю с Федей, времени у него сейчас поневоле много, так отчего ж не встретиться… тем более он ведь тоже у нас пострадавший по «петровскому делу». — Настя допила чай, скользнула взглядом по миниатюрным наручным часикам. — Перерыв кончается. Труба зовет, начальство жаждет…

— Ну, мы обо всем договорились, — Игорь жестом подозвал официантку. — Любая новая информация по делу — сразу звоните мне на мобильный. А насчет Федора и лженауки я на днях перезвоню.

Он проводил взглядом тонкую светлую фигурку, поднимающуюся по ступеням крыльца. А ведь она тоже шатенка, внезапно пришла в голову мысль. Только волосы чуть темнее… и вряд ли красится.

3

Игорь ткнул мышкой в желтый значок электронной почты, полюбовался полетом конвертиков… Ага… «Господин Ястребов. Вам настоятельно рекомендуется опубликовать извинения перед губернатором Петровской области Кроевым П.Г. и признание в намеренном искажении фактов в Вашей статье «Бульдозером по закону» — в любом, на Ваше усмотрение, средстве массовой информации. В течение недельного срока. В противном случае у Вас и у Ваших близких будут очень серьезные неприятности с необратимым исходом».

Ни подписи, ни обратного адреса, ни даже реального ай-пи отправителя. Топорно все же работают господа. Даже не потрудились изучить вопрос. Близких у журналиста Ястребова, как это ни печально, нет. Далековато близкие… Игорь перебрался на тахту, сложил на груди руки. Закрыв глаза, он вытянул из темноты знак «Мерцающая вечность», зажёг его зелёным пламенем и начал вращать, постепенно преобразуя хитрую кривую в простую окружность. И шагнул внутрь.



Теперь это была ночная степь. Земля еще не успела расстаться с жаром, и оттого легкие, едва различимые ветерки чуть пригибали верхушки трав. Пряно пахло семиклюем и голубой полынью. А вверху миллионами звездных свечей пылало иссиня-черное небо. Тонкий зеленоватый серп месяца завис над горизонтом. И трещали, трещали кузнечики, вели свою бесконечную песнь о смысле, для которого в людских языках никогда не будет слов.

Сам Игорь отчего-то получился двенадцатилетним. Как и тогда, сразу после Первых Экзаменов, был он в легком синем плаще, у пояса висел короткий, подростковый меч в простых деревянных ножнах. А вот на сапоги фантазии не хватило — и потому босые ступни ловили уходящее тепло земли.

Зато Вадим Александрович был такой же, как и всегда. Невысокий, сухонький, с большими залысинами. Правда, здесь он кутался в черный, неразличимый на фоне ночного неба плащ с белой каймой, лоб его обхватывал золотой обруч, а у пояса была широкая сабля — он всегда предпочитал изогнутые клинки.

Игорь приложил левую ладонь к губам, а правую — к сердцу.

— Мой князь, — мальчишеский голос еще и не думал ломаться, — я пришел по твоему зову и готов дать отчет в делах своих, словах и мыслях.

— Будь проще, Гарран, — усмехнулся Вадим Александрович. — Мы же все-таки не дома.

— Как скажете, — склонил голову Игорь. — Тогда рассказываю. Месяц получился довольно странный. С одной стороны, мне удалось выявить девять потенциально опасных фигур с критической светимостью. Перечисляю: художник Николаев, школьный учитель Осокин, журналист Польман, химик Соркин, программист Баранников, священник Михаил Степанцов, домохозяйка Игнатова, писатель Вдовин… девятый — физик Таволгин. Все — москвичи. Подробные сведения — вот, — он протянул князю увесистый полотняный мешочек и добавил: — С Таволгиным, правда, ясности еще нет, он у меня в активной разработке, но личного контакта пока не было.

— Что же с другой стороны? — улыбнулся Вадим Александрович.

— С другой стороны… Да я это уже сто раз говорил! Сам наш метод определения светимости… зыбкий он слишком. Мы обращаем внимание на чепуху и забываем, что методика была разработана тридцать лет назад… а они тут сильно изменились, и что зажигало их тогда, сейчас не найдет отклика. Равно как и наоборот — ну кто тогда мог подумать, что изобретение… ну, взять хотя бы «Живой журнал» — это настолько серьезно. Иными словами, князь, мы опять готовимся к прошлой войне.

— Мальчик, — проникновенно заговорил Вадим Александрович, — неужели ты думаешь, будто никому до тебя все это не приходило в голову? Не забывай, сколько человек там, на нашей стороне, скрипят мозгами над информацией, которую ты здесь добываешь. То, что с тобой происходит, — это штука известная. Работаешь год за годом — и не видишь плодов. Кажется, что все уходит в песок, что все зря. Отсюда по молодости делаешь вывод, что никто не понимает открывшегося тебе. Успокойся. Осталось всего два года, потом как следует отдохнешь дома и сам решишь, возвращаться ли сюда. Поверь, немало работы — и не менее нужной работы! — есть и на нашей стороне.

Старик закашлялся, глотнул холодного ночного воздуха. Игорь в очередной раз подумал, что выглядит князь минимум на двадцать лет моложе своего истинного возраста.

— Теперь касательно твоих дел, — продолжил Вадим Александрович. — С художником ты совершенно прав, сейчас его картины мало кому интересны, но уже лет через пять это станет действительно опасным. Так что надо его работать, мои люди займутся. За остальными пока еще понаблюдай. Но со священником ты ошибся. Такие люди нам нужны.

Почему? — не сдержал изумления Игорь.

— Потому что ты слабо разбираешься в делах Церкви, — мягко пояснил Вадим Александрович. — Ты оцениваешь личностный уровень этого самого отца Михаила, но вне всякой связи с общим процессом. Да, он живой, пламенный, он истово верит. Но ты обрати внимание, к чему батюшка призывает свою паству. Максимально удалиться от современной жизни, уйти из культуры, уйти из экономики, жить по формам позапрошлого века. Это же замечательно! Пускай они лелеют свои Смыслы. Да, огромные Смыслы, огненные — но они их никуда не принесут, не волнуйся. Гораздо неприятнее другой — иеромонах Дионисий. Ну, помнишь, художник? Монастырь в трех часах езды от Новосибирска, плюс к тому в «Живом журнале» обитает… Вот этот и впрямь опасен. К нему люди едут, толпами, и, заметь, в скит потом не уходят. Я уж не говорю про его виртуальную паству в Интернете… Поэтому Михаил пусть себе резвиться, а с Дионисием будем тонко работать. Лучше скажи, зачем устроил всю эту шумиху с петровским Губернатором?

Игорь сглотнул. Удивительно, что разговор этот сложился только сейчас.

— Ну, тут я малость не рассчитал, — признался он. — Это ведь прикрытие, чтобы на Таволгина выйти. Чтобы в его глазах выглядеть честным борцом и правозащитником. Иначе у нас с ним не срастется и ничего он мне не расскажет.

— У тебя было множество иных возможностей. Мерее громких, — парировал князь. — Трудно, что ли, быстро устроить нападение шпаны на его сестру? В последний момент из табакерки выскакивает благородный дельфин пера. Причем без всякого Искусства. У тебя руки-ноги есть? Да-да, я на вчерашнее намекаю. Вроде большой уже мальчик, а думать ленишься. Сам посуди, какую кашу заварил. Трудно было этих крыс отлупить по-человечески? Теперь начнется… Думаешь, люди Кроева такие же дураки, как он сам? Так что прошу — нет, даже приказываю! — впредь быть осторожнее. Ты не Искусник, ты простой русский журналист. Вот и действуй в рамках.

— Учту, князь, — поклонился Игорь. — Но должен заметить, что нам скандал с Кроевым на руку. Чем меньше во власти будет таких фигур, тем полезнее для дела.

— Аргументы? — прищурился Вадим Александрович.

— Аргументы я его раз уже приводил. Такое наглое, циничное зло не вписывается в рамки обычного здешнего зверства. Оно реакцию вызывает, возмущаются люди, и возмущенный разум у них кипит. В таком состоянии они открыты воздействию самых разных Смыслов. В том числе и нежелательных. Энтропия понижается, понимаете? Ну вот, смотрите. Если б этот Кроев просто воровал по-тихому, пилил бюджетики, брал откатики — на него никто бы и внимания не обратил. Психология обычного человека — меня не трогают, и ладно. Ну, дороги плохие. Ну, детские пособия маленькие. Ну, цены на коммунальные услуги высокие… перетопчемся, перетерпим, сэкономим. А вот когда нагло отбирают твою собственность, чисто по-бандитски, — тогда каждый подумает: а когда моя очередь? И столько, знаете ли, мыслей тогда появляется, такие горизонты могут открыться… Это как камень — на нем ножи могут тупиться, а могут и затачиваться…

— Гарран, — вздохнул Вадим Александрович, — ты ведь знаешь: мы не должны вмешиваться в политику. Просто права такого не имеем. То, что ты говоришь, — оно не лишено логики, но и эти мысли — очень не новые, уж поверь старику. Поэтому, — он выпрямился и внимательно посмотрел на Игоря, — постарайся больше ни во что подобное не влезать. Из этой истории выкручивайся самостоятельно, умения тебе хватит. По физику своему работай, по церковным делам не лезь, не потянешь. Следующая связь — через две недели. Надеюсь, к этому сроку у тебя по Таволгину будет ясность. Ну все, ступай.

Вадим Александрович выхватил саблю и очертил клинком круг. Мгновенное движение — только травяной свет месяца отразился на полированной стали. А потом в воздухе возникла багровая окружность диаметром в человеческий рост, засверкала языками холодного пламени.

— Да, — напоследок добавил князь, когда Игорь уже одной ногой шагнул в плотную тьму, — босиком-то не ходи. Простудишься.

Как всегда после связного сна, в первые секунды болели глаза. Игорь проморгался — и отпустило. Та же комната, тот же монитор высвечивает письмо неизвестного доброжелателя, та же чашка с недопитым чаем. И тебе, увы, снова тридцать пять.

4

— На самом деле деньги — это не главная наша проблема, — вздохнул Алексей Павлович. — То есть их тоже, конечно, не хватает, но как-то все же решается. То грант выбьем, то спонсор какой-нибудь раскошелится… Самое главное — это родители. Понимаете, Игорь, они отдают нам детей, когда, извините за выражение, их в одно место клюет жареный петух… ну, это вы в текст, конечно, не включайте.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся Игорь. — Я пришлю статью на согласование. Мы собеседников не обижаем.

Собеседника и впрямь обижать не хотелось. Немолодой уже, в прошлом году шестой десяток разменял, Но седины почти не заметно, а глаза совсем детские, с искоркой. Про Кондратьева порой говорили, что он до сих пор никак не может повзрослеть, что ведет себя как двенадцатилетний пацан, — но сейчас Игорь ясно видел: брехня. Наивностью Алексей Павлович уж явно не страдает. Оно и понятно: наивный в этом сером кожаном кресле и дня бы не продержался.

— Так вот, смотрите, что получается, — продолжал меж тем директор. — Подросток связался со шпаной, пьет, курит травку или даже колоться начинает, или с головой уходит в компьютерные игры, или превращается в какой-то комок злости… и вот тогда мама с папой бьют тревогу. Начинают бегать по психотерапевтам, паникуют, плачутся знакомым… в итоге узнают про нас. Отдают нам ребенка — и все, и можно расслабиться. Но мы не волшебники, а корень проблемы — все там же, в семье. Пока они живут как раньше, ведут себя с детьми как раньше — толку не будет. Практически все, что мы тут даем детям, исчезает максимум за полгода. Понимаете?

Игорь молча кивнул. Чего уж тут не донять… Опасная светимость, пламя оранжевое, пороговый уровень…

Ему тут нравилось. Дети тут были как дети — бесились на переменах, катались по перилам, хохотали. Но — ни одного матерного слова, ни одной драки. Живые глаза, а посмотреть сквозь Вторую Плоскость — светятся зеленым пламенем, горят высоким Смыслом.

Во рту снова пахнуло гнилью. Не жалость к этим детям он чувствовал, а кислый стыд. Еще полгода, максимум год — и все это закроется, дети вернутся в чудесные свои семьи — и потухнут. Учителя будут метаться в поисках работы… Алексея Павловича начнут мурыжить по полной… Самые лучшие люди, самые светлые… С ними себя вновь начинаешь чувствовать человеком — пока не вспоминаешь о службе. Ну что тут поделать? «Такова жизнь, Гарран, — грустно улыбнулся бы князь. — Тут или-или, и никто не в силах это изменить. Никто не виноват, а вот так оно получается, мальчик». Похоже, для него Игорь навсегда останется мальчиком — тем самым загорелым сорванцом, только-только сдавшим Первые Экзамены и получившим Зеленый Лист…

Многие ломались, Игорь это хорошо знал. Киатан дари Агмар, по-здешнему Константин Морошкин, рок-музыкант, рассказал всю правду своим коллегам — и вскоре оказался в очень хорошей частной клинике, откуда его деликатно переправили домой. Мауки дари Хмер, или Михаил Тучкин, вузовский преподаватель, десять лет проработал… а сломался, когда его коллега математик Дробышев повесился у себя на даче, ожидая суда и позора. Тоже был опасной фигурой, и Мише Тучкину пришлось гасить ему светимость. После этого дари Хмер, даже не применяя Искусства, умертвил десятка полтора здешних чиновных подонков. — Мишу пришлось брать самому князю. Дома его лечат. А врач-онколог Татьяна Губарева… она же Таури дари Амхень… тут и вспоминать не хочется…



Джип наконец вернули из сервиса, и к Насте он поехал, как и должно преуспевающему журналисту. Попал, правда, в чудовищную пробку на Земляном Валу. Увы, с такой бедой даже Искусство не справится. Пришлось минут сорок стоять и от нечего делать — думать.

Неделя выдалась спокойная, люди Кроева почти не досаждали — только ежедневно около четырех утра на автоответчик падало сообщение. «Осталось пять дней…» «Осталось три дня». Голос был лишен всяческих интонаций — так получается, если приложить к трубке кусочек фольги.

Надо, конечно, как-то с этим делом завязывать. Надоело. И тут возможны варианты. Есть люди в президентской администрации, которые будут рады заполучить флешку с интересными записями. Тогда по Кроеву стукнут Генпрокуратурой и его спецслужбе будет не до журналиста. А можно как раз со спецслужбой разобраться. И не с тупыми исполнителями, а с организатором. Вычислить дырявку — не проблема, прокинуть Карту Намерений он хоть сейчас сможет… правда, спать за рулем не полагается, но тут дел на пять минут, а пробка едва ли не часовая. А далее — всякие варианты. Убивать, конечно, незачем, но инсульт — отчего нет? На худой конец, начальника кроевской безопасности можно просто перекупить… уж чего-чего, а зеленых бумажек хватит.

От этих мыслей снова сделалось погано. Хорошо этак вот, с мечом и в доспехе, против уличного воришки… А будь на его месте, к примеру, Саня Локтев — обозреватель из «Московского взгляда»? Не дари, а просто Локтев, двадцать восемь лет, разведен, однушка в Свиблове, битая «шестерка»… А ведь не сломался бы Саня. Прятался бы по знакомым, писал бы заявления в прокуратуру — бесполезные, само собой, и в итоге стал бы жертвой совершенно банального уличного разбоя… Вот где настоящее дари — когда ты боишься до боли в печенке, когда сжимаешься от любого телефонного звонка, не спишь ночами… но отступить просто не можешь, и не потому, что заболтал себя высокими словами… а просто не можешь. Отступалки у тебя нет.

Локтев, кстати, давно уже под наблюдением. Светимость приближается к опасной черте. Наверное, месяца через два придется с ним что-то делать. Наследство, может, организовать в Штатах… пускай преподает русскую литературу где-нибудь в Сан-Диего. Трудный и хлопотный вариант, но зато почти по совести…

О, кажется, рассасывается! Массивный «мерс» впереди с громким урчанием сдвинулся с места. Ну, точно майский жук!

Он не так уж сильно опоздал. Извинившись, вручил Насте букет — семь чайных роз, а конопатому Темке, немедленно выскочившему в коридор, — пластиковый комплект богатырского снаряжения. Прямой широкий меч, шлем-луковку, овальный щит. Цена двести сорок рублей.

— Извините, Настя, влип в пробку в районе Курской.

— Ничего страшного, — усмехнулась та. — Все равно Федя еще не пришел. А вот это, — кивнула она на букет, — явно лишнее.

— Я просто подумал, что такие цветы вам должны нравиться, — сознался Игорь. — Цветы вообще радуют, разве нет?

— Не стойте в прихожей, куртку вот сюда, а тапочки вон те, — суховато ответила Настя. — Проходите на кухню, чаю попьем.

Судя по размеру тапочек, их раньше носил снежный человек. Хотя на самом деле — всего лишь бывший муж Анатолий, полтора года как слинявший. Игорь еще летом навел справки.

Кухня, само собой, шестиметровая, панельный дом. Но чистенько, уютно. Особенно умилял выжженный на разделочной доске единорог. Чуть бы укоротить ноги и задрать вверх кончик рога — совсем был бы как настоящий.

— Оценили? — заметила Настя. — Артемова работа. В мае на день рождения купила ему выжигалку, так все лето не оттащить было. Ходили по свалкам, чистые фанерки искали.

В кухню суровой поступью вошел шестилетний богатырь в шлеме. Широко взмахнул мечом.

— Я, между прочим, готов поразить дракона, — заявил он.

Игорь посмотрел на мальчишку оценивающим взглядом.

— Нет, пока еще не готов.

— Это почему же? — насупился Темка.

— Неправильно держишь меч. Так у тебя его любой дракон хвостом выдернет. Вот смотри, как надо.

Он встал с табуретки, вынул из ладони ошеломленного богатыря пластиковый меч, сжал пальцы на рукояти.

— Видишь? Большой палец слегка упирается в перекрестье. Кисть сильно не сжимаем, а то движения будут скованными. Но в любой момент будь готов напрячь пальцы. Понял? Ну-ка, возьми. Вот так, вот это правильно. Теперь смотри за ногами. Чуточку согнуть надо, понимаешь? Чтобы как пружинки были. А то быстро двигаться не сможешь. Если хочешь дракона добыть, надо быстро-быстро вокруг него бегать.

— Чтобы от огня уворачиваться, да? — деловито осведомился Темка.

— Если бы! — отмахнулся Игорь. — Драконы только в сказках огнем пыхают. Вот что, по-твоему, самое опасное у дракона?

— Пасть? — предположил пацан.

— Сам ты пасть! Хвост! Вот что страшнее всего. Легким ударом он лошади хребет перешибить может, не то что человеку. Чешуйки на хвосте острые, друг к другу примыкают неплотно — так что даже если вскользь тебя хвостом заденет, то кожу до мяса сдерет. И еще запомни: хвост у дракона самый быстрый орган. Быстрее, чем голова. Но есть и у хвоста слабое место — снизу чешуя тонкая, если успеешь проткнуть, кровь польется потоком, и хвост на какое-то время парализует. За это время тебе надо успеть добраться до головы. Прямо в башку не бей, она железной твердости. А вот шею прорубить вполне реально…

— Я вижу, контакт установлен, — Настя погасила огонь под закипевшим чайником и плеснула Игорю заварки. — Интересно, откуда такие познания в драконоборстве?

— В детстве я занимался в кружке прикладной драконистики, — с серьезным видом сообщил Игорь.

— И сколько вы драконов поразили? — встрял во взрослую беседу Темка.

— Полторы штуки, — сознался Игорь.

— Полторы тысячи?!

— Увы, всего лишь полтора дракона. Одного я поразил на экзамене, это был молодой и наглый зверь. А второго мы завалили вдвоем с другом, поэтому на мою долю приходится только половинка.

— Да, у вас, я вижу, богатая биография, — заметила Настя. — Пирожки берите, вон те — с луком и яйцом, а эти с мясом. Тема, ты выслушал лекцию, можешь пойти к себе и потренироваться. Только умоляю, ничего не разбей.

Истребитель драконов кивнул и с достоинством удалился. Игорь проводил его взглядом.

— Есть что новое по петровским делам?

— Был один звонок, — вздохнула Настя. — Причем не получилось у меня записать, меня вообще к технике подпускать нельзя, все время что-нибудь не то нажимаю. В общем, дней пять уж как. Мужчина, по голосу вроде немолодой. Посоветовал написать опровержение в «Столичные новости» — в смысле, что все мои слова вы сами сочинили. Намекнул на проблемы, но не уточнил. Повесил трубку, вот и все. Я растерялась немножко, так и молчала, ничего не ответила.

— Не волнуйтесь, — уверенно сказал Игорь, — вас они не тронут. Это все быстро должно схлопнуться. Кроевым сильно недовольны в Кремле — не за дачи, конечно, за другое.

— Интересно, откуда такая информация? — хмыкнула Настя.

— Так ведь журналист я, — Игорю и самому стало смешно. — Хорошо информированный журналист. Так вот, «петровское дело» им пришлось как масло в кашу. К лету можно ждать нового губернатора. А новый, разумеется, всячески начнет демонстрировать, насколько он не старый…

Коротко звякнуло.

— О, это, наверное, Федя! Не прошло и полгода. Вы сидите, схожу открою.

5

В дверь звонили — нагло, упорно, точно сверлили трудный зуб. Игорь с трудом поднялся и заковылял к двери. Болело все — но особенно почему-то спина, хотя ей как раз досталось меньше, чем рукам. Кожа на них облезла едва ли не до мяса, пальцы почти не гнутся.

Ну, откроет он дверь, а дальше? Не выйдет сейчас никакого Искусства, ни тонкого, ни толстого. Ладно если милиция — а ну как кроевские костоломы? Самое смешное, что и вызвонить-то никого нельзя — нечем. Городской телефон работает, но все нужные номера остались в мобильнике. А мобильник — там же, где «паркетник», доброй памяти боевой коняга…

Как же идиотски все вышло! Утром созвонился с егорьевским интернатом, подтвердил встречу. Погода неожиданно порадовала — выдалось межциклонье, выкатилось на небо нежаркое, но радостное октябрьское солнышко, легли на асфальт резкие, как бывает только в безлиственную пору, тени. И настроение под стать небу — клубились, конечно, на горизонте тугие облака, предвещали всякое-разное, но солнце перевешивало.

Настя… Имя хотелось повторять снова и снова, катать языком, как мятный леденец…

Целовать пальцы она решительно запретила. «Игорь, давайте с самого начала определимся — у нас чисто дружеские отношения, не более». А все долговязый снежный человек Толя… полтора года как ушел к свежеобретенной пассии — и все равно остался в Насте. «Конечно, — покладисто отвечал Игорь. — Я все понимаю. Но, пожалуйста, после моего ухода не выбрасывайте цветы в мусоропровод. Красота имеет право на жизнь, разве нет?»

Трель мобильника хлестко ударила по ушам. Как же не вовремя! Шоссе как раз спускается в ложбинку, там, внизу, поворот на девяносто градусов, а скорость сто двадцать, не до болтовни. Но вдруг это из интерната, спешат порадовать, что на сегодня все отменилось.

— Я слушаю! — сухо сообщил он трубке.

— Вчера кончился седьмой день, — прошелестело оттуда. А через пару секунд вспыхнул звук, ударил по ушам свет. Именно в такой связке, сообразил после Игорь. Взметнулось впереди рыжее пламя, земля поменялась местами с небом, и дальше уже тело работало без приказов головы. Вдавить тормоза, отстегнуть страховочный ремень, метнуться к дверце пассажирского сиденья — и на обочину.

Его подбросило, завертело, ослепило на миг болью — но как-то он все-таки сгруппировался, покатился по крутому откосу, влетел в ледяную воду. Спасительное болотце, глубина там по колено, — но вязкий ил погасил скорость, а холод вернул сознание.

Потом он несколько секунд карабкался вверх, к шоссе. Непонятно сколько метров безумного, сердце из груди, бега. Туда, где плясал огненный демон, дожирал машину. И ладно бы только «паркетник»… В ложбину на полной скорости летел голубенький «Матиз». Никакие тормоза спасти его уже не могли.

Взлетая в Третий Поток Змея, он вдруг сообразил — как все похоже на Экзамены. Мысль, впрочем, тут же лопнула, не до нее было. Пускай время в Потоке струится с иной скоростью, но там, на шоссе, счет шел даже не на секунды — на десятые доли. Игорь вошел в огненное облако, чувствуя, как трещат волосы. Дернул переднюю дверь «Матиза» со стороны пассажирского места и, кажется, вырвал ее вовсе. Подхватил тело — девчонка лет восемнадцати, довольно упитанная. Положить на обочину — и назад, вытаскивать водителя. В Змее нельзя летать слишком долго — он быстро высасывает силы, а Игорь, честно говоря, Искусник довольно посредственный. Но делать нечего, пришлось еще потратиться на Дуновение, чуть отогнуть стены огня, создать в них узкий коридор — и тащить второго. Тяжеленный какой парень, полтора центнера, не менее. В шоке, но обгореть, похоже, не успел.

Что было дальше, он помнил совсем уж урывками. Плясала по телу боль — казалось, огонь по-прежнему обнимает и ласкается. Чьи-то крики… взметнувшееся в нёбо стая ворон. Визг тормозов — эта огромная черная фура. Потом… никак не удавалось восстановить цепочку событий. Кажется, даже на какое-то время прояснилось сознание — во всяком случае, он сумел тормознуть спешащую в Москву «копейку», махнул пачкой зеленых тысячных купюр. Все, что было во внутреннем кармане, не пострадало — ни деньги, ни документы, хотя куртка превратилась в лохмотья, каких последний бомж постыдился бы. Повезло — старичок за рулем ни о чем допытываться не стал, спросил только: может, в больницу? «Нет, отец, — выдохнул Игорь, — домой. Оттуда уж вызову».

Вызывать, конечно, не стал. Заживет и так, ничего по-настоящему опасного нет. А завтра… завтра что-нибудь придумается.

Он присвистнул от боли в пальцах, но все-таки сумел повернуть рычажок замка. Резко толкнул вперед дверь. Если кто-то стоял к ней вплотную — сейчас должен покатиться по коридору, как сбитая кегля.

Но никто не покатился. На пороге стоял хмурый и насупленный Вадим Александрович. Князь Ваурами Алханай, дари девятого круга.

— Ну что, допрыгался, герой? — произнес он вместо приветствия. — Красив, нечего сказать. Ну, пошли, лечиться будем.



Пространство перед глазами заволокло белой, с золотистыми блестками пеленой. Она была теплая, эта пелена, она слегка щекотала кожу, точно коровий язык.

Залитый утренним солнцем луг… светятся в мокрой еще от росы траве цветы — желтые, синие, розовые. Стадо разбрелось, наслаждается вкусным — после зимней-то соломы! — подножным кормом. А ты лежишь кверху пузом, его лижет не слишком еще жаркое солнце, и еще не пора вставать, хвататься за тонкий ивовый прутик и сгонять коров в кучу. И когда на лицо твое падает черно-синяя тень, ты первые секунды жмуришься и только потом открываешь глаза, подскакиваешь.

Всадник — один-одинешенек. Конь под ним каурый, с белой отметиной на лбу, грива цвета вороньего крыла с едва заметным зеленоватым отливом. Уздечка расшита серебряными нитями, а глаз у коня похож на спелую сливу.

Постепенно приходит понимание. Немолодой дядька в седле — не кто иной, как Ваурами дари Алханай, владетель здешних земель, а он, семилетний пастушонок, — его, князя, подзаботный. Во всяком случае, до первых Экзаменов.

— Дрыхнешь? — интересуется князь. — А ну как разбредется твое стадо, пастух? В западных лесах, между прочим, волки появились, егеря мои их видели. Не жалко коровок? Это ж твои подзаботные, разве нет? Как звать-то? Да не коровок, тебя! Гарран? Смотри не спи, Гарран!

— Не спи, Игорь! — голос Вадима Александровича если и встревожен, то самую малость. Однако за столько лет как не научиться различать эти малости… — Не спи! Потом поспишь, а сейчас поговорить надо.

Старик сидел возле кровати, был он чуть бледнее обычного — что вообще-то нормально после занятий Искусством. Но что-то еще уловил Игорь в его зеленовато-серых глазах — то ли отблеск страха, то ли растерянности. А может, просто слезятся — когда глубоко за семьдесят, это бывает.

Игорь прислушался к своему телу. Боль растаяла, сменилась усталостью. В ушах слегка звенело, кожа на руках, и на лбу зудела. Растет, значит.

— Через пару дней и следов не останется, — успокоил князь. — Но с другими последствиями разобраться будет сложнее. Я побывал на месте аварии, так что джип твой никто уже не опознает.

— Эти… из «Матиза», — выдавил Игорь из непослушного горла, — с ними что?

— С ними все, кроме «Матиза». У девушки легкое сотрясение, у парня ожог уха, вторая степень. Как ты догадываешься, они не помнят, что там было. Огненную воронку помнят, машину твою — нет. Боюсь, им будет очень трудно объясняться со страховой компанией. Но это мелочи по сравнению с главным.

— Что же главное? — поинтересовался Игорь.

— Главное — это что я до сих пор не понимаю, кто тебя взрывал, — сухо сообщил князь. — А вот как взрывали — понимаю. И мне этот метод очень не нравится. Вряд ли возможности губернатора Кроева простираются столь далеко, чтобы со спутника по тебе шандарахнуть. Боевым лазером, который для сбивания ракет предназначен, а не для укрощения строптивых журналистов. Передовая технология, о которой вообще мало кто в стране знает.

— Ну, в администрации президента есть люди, заинтересованные в показательной расправе над Кроевым, — парировал Игорь. — И с них вполне станется устроить такой повод…

— Ты еще не долечился, — с грустью посмотрел на него Вадим Александрович. — Мозгами пораскинь. Вот, предположим, тебе надо всему миру показать, как служба безопасности подлого коррупционера Кроева уничтожает смелого журналиста. С публичным процессом, с шумихой по ящику… Ты станешь ради этого светить секретную космическую технику? А даже если станешь, какой дурак поверит, что мордовороты Кроева имеют к ней доступ? Нет, Игорек, все сделали бы чисто, как в аптеке. Помнишь здешний стишок? «Из гранатомета шлеп его, козла…» Ну, или бомбу прилепить к днищу машины и активировать по звонку мобильного… Такие методы губернатору вполне с руки. Что лишний раз демонстрирует телезрителям его бандитскую сущность, имеющую происхождение в проклятых девяностых…

— Я каждый раз, когда в машину садился, Карту Помыслов открывал, — вяло протянул Игорь. — Злоумышлений не заметил. И ничего мне к машине не прилепили бы, стояла там Звонкая Волна, чуть что — заорало бы в голове не слабее пожарной сирены.

— Вот и подумай над тем, — подхватил князь, — что способ избрали такой, от какого Искусством не защититься. Разве что Искусник двенадцатого круга справился бы, да и то знай он заранее. Понимаешь, почему мне все это так не нравится?

— Ну, в целом, — мрачно кивнул Игорь.

— У меня есть предположения, — продолжил Вадим Александрович, — но толку пока от них мало… Надо смотреть, как дальше пойдут события. То, что ты выжил, наших загадочных друзей наверняка сильно удивит. А когда люди сильно удивлены, они склонны делать глупости. Мы же будем предельно осторожны. Поэтому, Игорь, в ближайшие дни от Искусства воздержись. Да и от поездок тоже, по возможности.

— От поездок воздержаться как раз легко. Не на чем пока ездить, — хмыкнул Игорь. И задумался, как же теперь «паркетник» с учета снимать.

— У подъезда твоего «восьмерка» стоит, — утешил его добрый князь. — Ключи и документы вот здесь, на столе. Совсем без транспорта тебе тоже не с руки, в чужие машины сейчас садиться неправильно… Да, кстати. Что у тебя с этим физиком, Таволгиным?

Игорь вздохнул. Пронзительно жалко было наивного, прямо как его шестилетний племянник, Федьку.

— Там все очень серьезно, мой князь…



…В тот вечер Федя пришел довольно поздно, хотя договаривались на семь. Игорь заметил, что от непризнанного гения слегка потягивает винцом, и с деловой точки зрения это как раз было неплохо.

Майкл Маршалл

Федор Таволгин оказался длинным, сутулым, лицо вытянутое, чуть скуластое, а черные волосы щедро припорошены сединой — хотя, по словам Насти, недавно ее брату стукнуло сорок пять. Всего сорок пять, сокрушенно добавила она. Детский возраст для старого холостяка.

Поужинали макаронами с яичницей, легонько потрепались о погоде (ухудшается), политике (хуже некуда) и наболевшем «петровском деле» (здесь, как ни странно, Мировое Зло помаленьку отступало). Потом Настя пошла укладывать Артема, и мужчины наконец остались одни.

Измененный

— Поговорить о лженауке? Конечно, поговорим, — Федор слегка тянул гласные, и оттого казалось, что у него иностранный акцент. На самом деле, как еще до его прихода успела объяснить Настя, не до конца излеченное заикание.

— Только, Федор Глебович, вы учитывайте, что наш читатель в науке мало что смыслит, — сразу предупредил Игорь. — Так что давайте попробуем попроще, без тензоров и инвариантов.

Джонни Геллеру посвящается
Говорили они долго, часов до одиннадцати. Потом Игорь взялся подбросить его до дома, и в машине как-то «само собой» вышло, что Федор пригласил его на полчасика. Договорить за чаем. К чаю у Игоря нашлась подаренная какими-то благодарными читателями бутылка коньяка «Арарат».

За наполнением рюмок неодобрительно наблюдал пожилой рыжий с белым красавец кот Матроскин — десяти с половиной лет.

Созерцательная жизнь часто очень безрадостна. Нужно больше действовать, меньше думать и не быть сторонним наблюдателем собственной жизни. Себастьен-Рош Николя де Шамфор. «Максимы и мысли»
К полуночи они с Федором перешли на «ты». К двум часам ночи тот не утерпел и рассказал о чрезвычайной важности звонке… звонил старый приятель, коллега по ФИАНу, уже пятнадцать лет плодотворно развивающий американскую науку. Сказал, что некоторые давние статьи Федора попались на глаза очень серьезным людям… и очень щедрым… вполне возможен трехлетний контракт… так что думай, Федька, такой шанс раз в жизни выпадает.

Уезжать в Штаты Федору не хотелось. «Патриотизм тут даже ни при чем, Игорек. Просто пойми — во-первых, я очень тяжело приспосабливаюсь к новой обстановке, к новым людям. Во-вторых — как я Настю с Темкой оставлю? Кроме меня, у них и родни-то нет. Случись что — кто поможет?»

Благодарности

В половине третьего Федор принялся излагать свои взгляды на мироздание. Все более оживлялся, размахивал руками, интонировал, исчезли томительные паузы… и не коньяк был тому причиной. При взгляде через Вторую Плоскость можно было ослепнуть от лазоревого пламени. Светимость далеко за пределом пороговой. Родись этот дядя Федя на правильной стороне — быть бы ему Искусником двенадцатого крута. А тут…

Выражаю признательность моим редакторам, Джейн Джонсон и Джен Брель; а также Саре Ходжсон и Крису Смиту; моему агенту Ральфу Вичинанзе и еще Пауле и Нейт.

Игоря вновь охватила острая, но совершенно бесполезная жалость — не только к Феде, но вообще ко всем людям этой стороны.

Пролог

— Понимаешь, Игорь, — увлеченно рассказывал Федя, — это, конечно, совсем не то, о чем пишут в фантастических книжках с глянцевыми обложками. Я вовсе не хочу сказать, будто открыл возможность внепространственных переходов в параллельные миры. Такая постановка вопроса вообще некорректна. Все гораздо, гораздо сложнее. Нет никаких параллельных, мир един. Но есть разные уровни восприятия реальности. Вот представь, есть поле. Нет, не гравитационное или электромагнитное — обычное поле, травка там растет, цветочки, бабочки-стрекозы резвятся. Для коровы поле — это место кормежки, для кротов — корни травы, для молодежи, выбравшейся на пикник, — красивое место, где можно приготовить шашлыки. Для чиновника из местной администрации — площадь, которую можно продать под застройку и получить откат. А ведь все время речь идет об одной и той же реальности — просто о разных ее гранях. Это очень примитивный пример, конечно. Зато, надеюсь, доходчивый. Так вот, то, что у меня вырисовывается… скажем так, это способ перейти в другое понимание. Вот как если бы крот проникся затеями чиновника…

Он стоит в коридоре. Он простоял здесь почти час. Многие сочли бы это прощальным унижением, последней каплей, ложкой дегтя — чем-то таким, что способно докрасна раскалить в мозгу ниточки гнева и столкнуть обратно в тот омут концентрированной ярости, из которого они когда-то попали сюда. Но Джона Хантера происходящее нисколько не трогает, и не только потому, что он всегда обладал определенным запасом терпения, и даже не потому, что нынешнее ожидание — всего лишь жалкий хвостик ожидания куда более долгого. Просто за много лет он пришел к пониманию, что любой жизненный опыт не более чем опыт. Поэтому он ждет.

— Так что же получается? — Игорю стало зябко. — Крот поймет чиновника, но с точки зрения его собратьев-кротов он останется в своей норе? Если так, то это, по-моему, уже не физика, а что-то среднее между мистикой и поэзией.

Коридор выкрашен в цвет скисшего молока; оттенок, который, как считается, должен успокаивать. Он запомнит это место не только из-за цвета, но еще из-за запаха ржавчины и целой симфонии, в которую сливаются многочисленные оттенки запаха мужского пота. Ему предлагают сесть. Хантер отказывается, вежливо, однако без ложного смирения: золотая середина, для достижения которой у него было полно времени. Ждать сидя или стоя — суть от этого не меняется, поэтому он стоит.

— Игорь, — перебил его Таволгин. — Если бы я знал ответ! Но… ты извинишь меня, если я сейчас не стану излагать детали? Так вот, исходя из некоторых теоретических соображений, можно предположить, что наш крот перестанет быть просто кротом и его отношения с пространством не ограничатся норкой. Не будь примитивным материалистом, пойми, что сознание не сводится к полям и частицам, но одно неизбежно связано с другим и изменение одного затрагивает и другое…

У него в голове ни единой мысли.

— Слушай, Федя, я задам совершенно дурацкий вопрос, — сейчас Игорю стоило немалых усилий выглядеть болтливым журналистом. — А все вот эти твои рассуждения — это как, просто на уровне формул? Или, считаешь, реально можно соорудить какую-нибудь такую фигню, что нажал кнопочку — и раз, кум королю… в смысле как тот крот, перешел на другой уровень бытия, сравнялся с квазарами и черными дырами?

Наконец дверь открывается, и грубоватый с виду мужчина, грузный, в измятом синем костюме, выходит в коридор.

— Пока, в общем, теоретически, — признался Федя. — Хотя ты делаешь сейчас сразу две ошибки. Во-первых, ни о какой кнопочке речи идти не может. Вернее… ну как бы тебе объяснить. Вот когда ты нажимаешь на кнопочку выключателя, зажигается свет. Непременно зажжется, если, конечно, проводка исправна и в сети есть ток. А вот когда ты приходишь, допустим, к Насте и нажимаешь на кнопочку звонка — так это еще вопрос, захочет ли она тебе открыть. Несмотря на ток в проводах. Так и здесь. Чтобы перейти на другой уровень понимания, надо, чтобы тебя на этот уровень пустили… Отсюда, кстати, вытекает и «во-вторых». Вопрос ведь еще в том, кто будет нажимать на кнопочку. Готово ли его сознание…

— Извините, Джон, что заставил ждать. — Он явно чем-то озабочен, но держит себя в руках.

Горячо! И вовсе не от чая, тот уже давно успел остыть. Да, это он хорошо зашел…

В кабинете много стеллажей, заставленных папками с делами и книгами по криминологии и теории наказаний. Окно кабинета выходит в главный тюремный двор. Человек, чья фамилия написана на табличке на двери, занимает его уже семь лет. За это время, как говорят, он добился значительного улучшения условий содержания и опубликовал четыре высоко оцененных труда, в которых самым тщательным образом проанализировал полученные результаты. За это же время он лишился почти всех волос и теперь демонстрирует миру макушку, испещренную крупными родинками.

— А все-таки, Федя? Ну вот учитывая эти твои «во-первых» и «во-вторых» — технически такое возможно?

Начальник усаживается за широкий деревянный стол.

Таволгин посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. Словно и не было коньяка.

— Небольшие затруднения в корпусе «Д», — бормочет он, — на данный момент разрешены, во всяком случае, отсрочены до тех пор, пока боги хаоса снова не нанесут нам визит. А они обязательно сделают это. Прошу вас, присаживайтесь.

— Знаешь, надо пробовать. Но где я буду эксперименты ставить? Здесь? — повел он ладонью, очерчивая пространство своей холостяцкой берлоги. — Самое смешное, что особо-то много мне и не нужно, это же тебе не коллайдер. Но все-таки — лаборатория, мощный соленоид, еще всякая лабуда… прости, но ты, наверное, и слов таких не знаешь. Вот то-то… А мои нынешние обстоятельства… Я же говорил, отдел наш год как упразднили, слили со сверхпроводимостью… тупость на грани вредительства… Разве только если съездить в Штаты…

— А оно тебе надо? — в лоб спросил Игорь. — Тут ведь и ежику понятно, что тебя вояки покупают. Высокая наука, уровни реальности — это пока все классно звучит, а потом опять получится бомба.

Хантер садится на один из двух обитых плюшем стульев, которые приставлены к столу начальника тюрьмы. Он уже бывал в этом кабинете раньше. На столе, как всегда, портативный компьютер, наполовину исписанный блокнот, две ручки, мобильный телефон в кожаном футляре и фотография женщины с тремя детьми, настолько лишенная индивидуальности, что начальник запросто мог купить ее в интерьерной лавке в качестве декорации, чтобы казаться таким, каким его ожидают увидеть другие. Возможно, в настоящей жизни, за этими стенами, он — обожающий удовольствия холостяк, который просиживает в барах ночи напролет. Но с тем же успехом начальник тюрьмы может быть в точности таким, каким кажется. Иногда, как ни странно, подобное случается.

— Ну да, — грустно кивнул Федя. — Не нами сказано: «Наука — это способ удовлетворить свое любопытство за казенный счет». Знаешь, я штатников-то пошлю, наверное. Действительно, тухло как-то оттуда тянет. Но согласись, обидно, что здесь это абсолютно никому не нужно.

Начальник складывает руки на животе и весело глядит на человека напротив, который сидит на его стуле так прямо, словно проглотил аршин.

— А если бы наши вояки зацепились — ты бы обрадовался? — закинул удочку Игорь.

— Итак. Чувствуете себя хорошо?

Это, в общем, тоже был вариант. Закрытая контора, трудится человек, творит, ему увесисто платят. И все это утекает в никуда. У одного только Вадима Александровича в европейской части России четыре «шарашки», а князь ведь не единственный Смотритель…

— Очень хорошо, сэр.

— Знаешь, хрен редьки не слаще, — без раздумий заявил Федя. — Что наши вояки, что те… Если бомба — так она у всех окажется. В плохое время мы живем, Игорь. Так что я уж как-нибудь помаленьку… доведу по крайней мере до ума теоретическую часть. Может, фундаментальную науку у нас когда-нибудь и поднимут…

— …Вот такие дела, мой князь, — с трудом поднимая голову над подушкой, закончил Игорь. — Таволгин — это самое серьезное, что вообще было здесь на моей памяти.

— Ничего удивительного. Прошло уже много времени.

— Да уж, — помедлив, протянул Вадим Александрович. — Замечательный человек. Значит, будем работать. Варианты всегда есть. И знаешь, — с сомнением добавил он, — кое-что теперь стало понятнее.

Хантер кивает. В глубине души он уверен, что только тот, кто просидел в тюрьме шестнадцать лет, в состоянии понять, сколько это, но он подозревает, что углубляться в дискуссию по этому вопросу бессмысленно. Готовясь к трем не увенчавшимся успехом слушаниям по досрочному освобождению, Хантер многое узнал о бессмысленных дискуссиях.

— Вопросы есть? Может быть, какие-то опасения?

6

— Нет, сэр. Ничего такого не приходит на ум. Консультации действительно сильно мне помогли.

— А что самое трудное в профессии журналиста? — Очкастая девочка с рыжей копной на голове нацелилась ручкой в блокнот.

— Рад это слышать. Теперь я обязан спросить, хотя знаю, что вы все понимаете. Вы осознали и будете исполнять условия, на каких осуществляется ваше досрочное освобождение и т. д. и т. п.?

— Да, сэр.

Игорь вздохнул. Вот уж воистину «и спросила кроха». Он оглядел зал — вернее, превращенную в зал школьную столовую. Столы сдвинули назад, поставили рядами скамейки. Сам он сидел в кресле, сантиметров на тридцать возвышаясь над залом. По левую руку — газовая плита, сзади — мойка.

— Мне бы не хотелось снова увидеть вас здесь.

— Видите ли, девушка, — вздохнул он, — у каждого это свое. Тут вряд ли есть общее правило. Кому-то тяжелее всего уложиться в заданный объем, другому — разговорить собеседника, третьему… Мне вот самому тяжелее всего подстроиться под стандарт издания, для которого пишешь. Когда все время работаешь для одной и той же газеты или журнала — со временем привыкаешь. А вот когда пишешь сразу для многих, тут покрой голова идет кругом…