– Это я. Послушай…

– Кто?

– А что написано на дисплее, милая?

Прошло несколько мгновений.

– Я ответила не глядя. Извини, задумалась.

«Снова», – мысленно добавил я.

– Где ты?

– Дома, – ответила она. – А где ты?



Я вновь повернулся к окну, мне вдруг ужасно захотелось, чтобы Эми оказалась где-то в доме и делала что-нибудь самое обычное – готовила кофе или заваривала чай и просто переходила из комнаты в комнату так, что я ее не заметил.

– Дома?!

– Когда ты собираешься вернуться?

– Эми, ты не дома. Это я дома. А тебя здесь нет.

Последовала пауза.

– Да, я не дома.

– В Берч-Кроссинг?

– Нет. Я в Лос-Анджелесе.

– В Лос-Анджелесе?!

– Да. В том городе, где я родилась. И выросла. Ты еще помнишь?

– Да что ты делаешь в Лос-Анджелесе?

– Я оставила сообщение на автоответчике, – ответила Эми. Теперь ее голос звучал уверенно, словно она поняла, почему я веду себя так глупо. – Примерно через час после нашего разговора вчера вечером. А потом я улетела в Лос-Анджелес.

– Зачем?

– «К., К. и Х.» устроили большое сборище. Слетелись Бог и все ангелы – бизнес-классом.

Я убрал телефон от уха и посмотрел на дисплей. Там мерцала иконка автоответчика.

– Я не заметил, что ты оставила сообщение, – сказал я. – Эми… – Я не знал, что сказать, а потому начал говорить банальности: – А почему вы не устроили онлайн-совещание?

– Я им предлагала, милый. Сражалась до последней капли крови. Но ничего не вышло. Им потребовалась встреча лицом к лицу.

– И как долго тебя не будет?

– Совещание назначено на завтра, ужасно рано. Все утро провела в офисе. Сейчас я еду к Натали – хочу посидеть с маленьким паршивцем, сыграю роль хорошей старшей сестры. Она почти наверняка обижается на меня.

– Угу. – Меня отвлекло крошечное пятнышко необычного песочного цвета метрах в пяти под верандой.

– Ты меня слушаешь?

– Да. – Теперь я стоял, опираясь на перила. – А когда ты уезжала, в доме все было в порядке?

– Ну да, – ответила Эми. – А почему… У тебя возникли какие-то проблемы?

– Нет. Просто здесь как-то… холодно.

– Ну так проверь отопление, пещерный человек. Там живет большой дух огня. Я хочу, чтобы ты слегка подрумянился, пока работаешь.

Потом она обещала держать меня в курсе и повесила трубку.

Последние предложения я едва слышал. Подойдя к краю веранды, я спустился по лестнице на тропинку. Дом построен так, что прямого доступа под балкон не предполагалось – здесь был крутой склон, постепенно переходящий в более пологую часть. Мне пришлось обойти кусты с другой стороны, чтобы подобраться к месту, которое привлекло мое внимание.

Я провозился пару минут, прежде чем нашел первый. Вскоре нашлось еще три.

Я вернулся на тропинку и немного постоял, держа их на ладони. Четыре сигаретных окурка. Каждый из них затушили обо что-то твердое, а потом бросили через перила. Цвет и состояние фильтров говорили о том, что они пролежали на земле совсем недолго. Возможно, со вчерашнего дня, но, скорее всего, их выбросили сегодня утром. Ночной туман и роса сделали бы их влажными и более темными.

Я вернулся на веранду. К тому самому месту, откуда увидел окурки. Теперь я заметил пятно на перилах. Я всегда тушил окурки снизу, чтобы не оставлять именно таких следов. И конечно, никогда не бросал окурки вниз, а забирал с собой и кидал в мусорное ведро.

Кто-то стоял здесь и курил.

Я не понимал двух вещей. Во-первых, человека, который стоит на веранде, хорошо видно изнутри – если дома кто-то есть.

Во-вторых, я знал, что Гэри Фишер не курит.



У меня возник еще один вопрос. В Сиэтл я ездил на внедорожнике. Как же Эми добралась до аэропорта? В Берч-Кроссинге взять машину напрокат негде. Я сумел найти лишь одно решение – я и сам сделал то же самое несколько дней назад. Циммерманы. Тут я вспомнил кое-что еще.

У Циммерманов есть ключи от нашего дома.

Более того, на всем свете они имеются только у них. Но я не мог себе представить, что кто-то из них вошел к нам в дом без нашего ведома. Но они отзывчивы. Если бы кто-то сумел придумать убедительную историю, они вполне могли попытаться помочь. Во всяком случае, Бен – с Бобби договориться сложнее. И все же Бен пошел бы вместе с таким человеком, он не стал бы оставлять его в нашем доме одного.

Минут пять я потратил на поиски телефона Циммерманов, но так его и не нашел. И решил к ним сходить. Один вопрос прояснился сразу. Оба автомобиля Циммерманов стояли у дома.

Я подошел к входной двери и нажал кнопку звонка. Дверь открылась сразу же. На пороге стояла Бобби с бокалом вина. Широкая улыбка на ее лице дрогнула, но тут же возникла снова, правда была уже не такой ослепительной.

– Джек, – сказала она, – как дела?

Одноэтажный дом Циммерманов выстроен в стиле ранчо. Заглянув через плечо Бобби, я увидел просторную гостиную с видом на залив, где собрались гости – человек пятнадцать-двадцать. Бена среди них я не заметил.

Я вошел, стараясь не обращать внимания на то, как гости – или некоторые из них – на меня смотрят.

– Я хотел кое-что уточнить, – негромко проговорил я. – У вас есть ключи от нашего дома. Кто-нибудь просил их у вас с Беном? Никто не пытался уговорить вас впустить его к нам в дом?

Бобби удивленно посмотрела на меня.

– Что вы, нет, – ответила она. – Я бы все равно никого не впустила.

– Конечно, – быстро сказал я. – Просто хотел узнать, не болтался ли кто-нибудь поблизости. Бен дома?

Она покачала головой и стала объяснять, что их другу снова стало хуже и Бен отправился к нему, чтобы побыть рядом. Я пытался слушать Бобби, но отвлекся. Я узнал некоторых гостей. Сэм, толстый бородатый мужчина, владелец бакалейной лавки. Сухопарая седая женщина, чьего имени я не знал, но слышал, что она хозяйка книжного магазина. Вкрадчивый джентльмен, владевший галереей. Да и другие показались мне знакомыми. Я понял, что вторгся на вечеринку, куда меня не звали, и должен был испытывать смущение. Однако у меня возникли совсем другие чувства. Смотревшие в мою сторону люди явно не собирались приветствовать нового гостя. Казалось, я исполняю роль школьника, случайно вошедшего не в тот класс, где учатся старшие дети, которые его узнали, но в их взглядах нет и намека на дружелюбие.

– Уверен, что это просто плод моего воображения, – с улыбкой сказал я. – Сожалею, что побеспокоил. По какому поводу праздник?

Бобби взяла меня под локоть и мягко повела к двери.

– Так, книжный клуб, – ответила она. – Передавай привет Эми.

В следующее мгновение я оказался снаружи и дверь за мной закрылась. Бросив на нее последний взгляд, я развернулся и направился домой. Проходя по подъездной дорожке, я увидел еще одного знакомого.

Спешивший к дому Циммерманов шериф кивнул мне и молча зашагал дальше.

Он никогда не казался мне человеком, любившим читать.



Я стоял на веранде, пил одну чашку кофе за другой и курил. Потом попробовал найти какую-нибудь еду. Просто пытался себя чем-нибудь занять. Но кончилось все тем, что я начал думать о том, что происходит вокруг меня.

Прежде всего я позвонил Натали в Санта-Монику. Она сказала, что Эми только что ушла, из чего следовало, что моя жена провела там не больше часа. Тогда я позвонил на главный коммутатор «Керри, Крейн и Харди» в Лос-Анджелес, чувствуя, как отчаянно колотится в груди сердце. В трубке послышался чей-то веселый голос.

– Привет, – сказал я. – Вас беспокоит почта Сиэтла. У нас пакет для… миссис Уолен. Кажется, он для завтрашней утренней встречи. Вам известно, где она остановилась, или мне отправить его прямо на адрес вашего офиса?

– Ну конечно. Кстати, а о какой встрече идет речь?

– Понятия не имею, – ответил я. – Тут написано «встреча, вторник, утро». По-видимому, что-то важное.

Наступило недолгое молчание, а потом я вновь услышал веселый женский голос:

– На самом деле в расписании нет никакой встречи. Похоже, завтра будет довольно спокойный день. Вы не могли бы узнать точнее?

– Я наведу справки и перезвоню, – сказал я.

Я сидел на стуле, смотрел в сторону леса и старался сохранять хладнокровие. Отсутствие ноутбука Эми и ее КПК теперь получило объяснение. Как и состояние ее письменного стола, если ей пришлось уезжать в спешке. То, что в нашем доме побывал чужак, теперь представлялось мне куда менее вероятным. В этом убеждали найденные окурки. А также мне это подсказывала моя интуиция.

Я сидел, упираясь локтями в колени и закрыв лицо руками. Вместо того чтобы попытаться осмыслить происходящее логически, задавая последовательные вопросы для получения рациональной картины, для которой у меня не хватало информации, я позволил мыслям свободно скользить по моему сознанию. Пусть они сами выбирают подъемы и спуски, повороты и остановки – вдруг мне удастся увидеть ситуацию в ином свете и что-то понять.

Если такая возможность и была, мне ее осуществить не удалось. Я обнаружил лишь один факт, который не укладывался в схему. Выйдя на веранду в тот день, когда Эми вернулась из Сиэтла, я заметил на перилах пепел. Тогда я решил, что он остался от моей последней сигареты. Но после сегодняшних находок это представлялось маловероятным. Быть может, кто-то стоял возле нас в тени уже тогда?

В тени, но очень близко?

Я зашел в спальню и собрал в сумку смену одежды. Потом спустился по лестнице и отпер дверь, ведущую в гараж.

Там ровными рядами стояли коробки с вещами – и нашими, и оставшимися от прежних владельцев дома. В некоторых обнаружились старые семейные фотоальбомы – пожалуй, единственное, что осталось от моего детства. Мне было трудно поверить, что настанет время, когда у меня возникнет желание их снова открыть.

Я прошел мимо коробок и старой мебели к дальнему углу, куда переставил тяжелый верстак. За ним находился встроенный в стену шкаф. Найдя в своей связке нужный ключ, я его открыл.

Внутри был спрятан мой пистолет, завернутый в кусок ткани.

Он лежал здесь с того дня, когда мы въехали в дом, как воспоминание, задвинутое в самый темный уголок моей памяти. Я брал его с собой на работу каждый день в течение многих лет. Он был со мной в тот вечер. Долгое время мне не хотелось его видеть.

Я взял пистолет.

Часть III

По ночам, когда на улицах ваших городов и деревень наступает тишина и вам кажется, что они пустеют, на них появляются толпы вернувшихся хозяев, что однажды наполняли эту прекрасную землю, которую они все еще любят. Белый человек никогда не будет один. И пусть он будет поступать справедливо с моим народом, ведь мертвецы не лишены власти. Вождь Сиэтл. Отрывок из речи 1854 года
Глава 30

В международном аэропорту Лос-Анджелеса я взял такси до Санта-Моники. Попросив водителя остановиться в пятидесяти метрах от дома, я вышел и дальше пошел пешком. Во дворе я увидел спокойно играющего мальчика.

– Привет, – сказал я.

Он оценивающе посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– Дядя Джек, – добавил я.

Он кивнул и склонил голову набок, словно пытался оценить важность моего заявления, но так и не нашел в нем ничего, способного потрясти мир.

Я прошел мимо него по дорожке и постучал в дверь. Как я и предполагал, она тут же открылась. Мать не оставит без присмотра малыша играть во дворе, когда уже начинает темнеть.

– Ну и что это значит? – осведомилась она, уперев руки в боки. – Уолены не появляются месяцами, а потом – бац! – и ими полон дом. Это звезды так встали? Или дело в биоритмах? А может, мы ждем комету?

Мне стало не по себе. Даже и в лучшие времена с сестрой Эми очень непросто иметь дело.

– Как поживаешь, Натали?

– Я все еще не стала кинозвездой, и у меня по-прежнему пять кэгэ лишнего веса, но в остальном я занимаю место, соответствующее моему культурному уровню и типу. Кажется, я тебе говорила, что Эми уже уехала? Несколько часов назад.

– Мы встречаемся позднее. Я решил заехать к вам, раз оказался в городе.

Она с сомнением посмотрела на меня:

– Я поставлю в известность средства массовой информации. Хочешь кофе – коль уж ты «решил заехать»?

Я последовал за Натали в дом. В кухне стоял на огне полный кофейник, как и всегда, когда бы я здесь ни оказывался. Одна из немногих общих черт у сестер.

Она вручила мне большую чашку и налила горячий напиток.

– Эми не сказала мне, что ты намерен нас осчастливить.

– Она не знала. Это сюрприз.

– Угу. Хитры ваши козни. Кстати, мне только кажется или моя мудрая сестра стала вести себя в последнее время как-то странно?

– В каком смысле? – спросил я, стараясь говорить небрежно.

– Она заехала к нам без предупреждения, а потом спросила, есть ли у меня чай. Ну конечно, у меня есть чай. Я паршивая хозяйка, но все же стараюсь, а Дон любит чай. Но Эми и чай? Это что-то новенькое.

– В последнее время она стала пить чай – возможно, готовит рекламу для какой-нибудь чайной марки.

– Ладно. Я сообщу как-нибудь Малдеру и Скалли. Но у меня есть еще и второй вопрос: ты знаешь, какой сегодня день?

– Конечно, – пробормотал я, отчаянно стараясь вспомнить. – Сегодня…

– Ясное дело, – перебила меня Натали. – Дать тебе пару секунд, и ты назовешь месяц, быть может, даже число. Именно об этом и речь. Это мужское время. А я говорю о женском времени. В календаре моего народа это день рождения Аннабель плюс шесть дней.

– Аннабель? – сказал я. – Твоей Аннабель?

– На прошлой неделе ей исполнилось двенадцать.

– И что?

– Мы не получили открытки и подарка от четы Уолен.

– Господи, – сказал я. – Мне очень жаль. Я…

Она подняла руку:

– Ты бы не сумел назвать день рождения моей дочери, даже если бы от этого зависела твоя жизнь. А также наши с Доном. Ты и день своего рождения наверняка записал у себя на ладошке, чтобы не забыть. Но почему же мы всегда получаем открытки?

– Эми все помнит.

Натали сделала выразительный жест:

– И не только дни рождения. Она помнит день нашей свадьбы. И когда умерли мама и папа, а также день их свадьбы. Она наш семейный летописец. Проходит год за годом, и она все помнит.

– А она поздравила вас, когда…

– В этом все и дело. Она приехала без предупреждения, выпила свой чай, поднялась наверх, пара поцелуев – и до свидания. Все как обычно, она вела себя очень мило, хотя иногда и бывает смертельно… однако она забыла о дне рождения своей племянницы, чего быть не может.

– Она поднималась наверх?

– В свою прежнюю комнату. Теперь в ней живет Аннабель.

– Эми сказала, зачем она туда пошла?

Натали пожала плечами:

– Сколько сейчас Эми – тридцать шесть? Может быть, это возраст, когда теряют память. Черта, за которой начинается Альцгеймер.

– Ты не против, если я туда поднимусь?

– Я уже там была. Она ничего не украла, насколько я сумела заметить.

– И все же…

Натали склонила голову набок, и я понял, откуда эта привычка появилась у играющего во дворе мальчика.

– Что все это значит, Джек?

– Ничего. Просто я заинтригован.

– Сходи с ума и дальше, детектив. Аннабель на репетиции оркестра. Вторая комната справа по коридору.

Я вышел из кухни и поднялся наверх. Дверь во вторую комнату справа была приоткрыта, и я вдруг так ясно вспомнил сон Гэри Фишера, что даже заколебался. Однако распахнул дверь.

Естественно, когда Эми здесь жила, многое было иначе. Тогда на стенах висели плакаты других музыкальных групп, постеры других фильмов, по которым никогда не снимут ремейки. Но в остальном я попал в типичную девчачью комнату.

Как странно оказаться в детском пространстве человека, которого ты любишь. Знать Эми сейчас совсем не то же самое, что быть знакомым с ней прежде, когда она была другой. И та, иная, Эми навсегда останется незнакомкой, даже если ты всю остальную жизнь пройдешь с ней рука об руку. Как странно представлять ее себе маленькой, видеть предметы, помогавшие ей познавать мир. Ты слышишь далекое эхо. И начинаешь спрашивать себя, всегда ли Эми чувствует себя уютно в таких же комнатах, или та спальня, которую ты делишь с ее взрослой инкарнацией, ей не подходит из-за того, что окно в ней находится в другом месте. Ты представляешь, как она сидит на краю этой постели, обхватив коленки, и смотрит в будущее вопрошающим и немного отчужденным взглядом ребенка.

Мне довольно быстро удалось заметить то, что ускользнуло от внимания Натали. Вещи в комнате постоянно меняли свои места – не так давно кто-то навел порядок и очень скоро наведет снова, – но сейчас одежда и прочее были разбросаны повсюду. Однако коврик в центре комнаты лежал строго параллельно кровати и на нем не было ни единой морщинки. Едва ли Аннабель оставила его в таком виде.

Я отодвинул стул в сторону и отбросил коврик. Обычный пол, покрашенный грязно-белой краской лет десять назад. Я обошел вокруг, уже не сомневаясь, что потерпел неудачу, но тут мое внимание привлек участок пола возле кровати. Опустившись на колени, я протянул руку и у самой стены нащупал половицу, которую сумел вытащить. Под ней оказалась пыльная ниша, идеальный тайник для ребенка. Сейчас он был пуст, но я почти не сомневался, что перед приездом Эми там что-то лежало.



Натали стояла у окна кухни с чашкой кофе в руках и смотрела на своего сына, играющего во дворе.

– Ну что?

Я пожал плечами:

– Как ты и сказала. Эми хотела вспомнить детство. – Я обратил внимание на то, как она смотрит на мальчика. – Все в порядке?

– Конечно. Вот только… Мэтью стал слишком задумчивым маленьким мальчиком. Ничего особенного. Никогда не понимала, что происходит в голове у таких детишек.

– А ты у него спрашивала?

– Да, конечно. У него есть воображаемый друг. Иногда они вместе играют, и слышно, как Мэтью негромко разговаривает сам с собой. Нет, нам не приходится ставить еще один прибор во время обеда. И это лучше, чем кошмары. У Эми были ужасные кошмары.

– В самом деле?

– О да. Это одно из самых моих ранних воспоминаний – я даже не знаю, сколько мне тогда было лет, три или четыре? – но я помню жуткие звуки по ночам. Как крики, но гораздо хуже. Громко, потом тихонько и снова громко. Просто жуть. Потом по коридору проходил папа. Он укладывал Эми в кровать, и она засыпала, но через час все начиналось снова. Так продолжалось года два.

– Эми никогда мне не рассказывала.

– Наверное, она уже не помнит. Сон у детей – это зона военных действий. Особенно у маленьких. Приятель моего сына тыкал себе пальцами в глаза, чтобы не засыпать. Честное слово. Мэтью был ходячим адом – его удавалось загнать в постель только после титанических усилий. И так несколько раз. По три-четыре учебные тревоги за ночь. Ты лежишь в темноте, в доме тишина, ребенок спит, и ты находишься в мире с окружающей действительностью. Потом – бац! – и он начинает кричать, словно в его комнате полно волков.

– Ну, это естественно. Ты неожиданно просыпаешься, вокруг темно, ты один, и рядом нет ни мамы, ни папы, ты не ощущаешь их присутствия и даже запаха.

– Правильно: это объясняет их поведение, когда они просыпаются. Но почему они сражаются со сном?

– Потому что в пещерах, где мы жили прежде, все было иначе. Семья спала вместе, никто не отсылал младшего в комнату со страшными рисунками на стенах и непонятными штуками, свисающими с потолка. Ребенок думает: вы что, совсем спятили? Меня нельзя оставлять одного, здесь опасно. Вот почему они делают единственное, чем могут повлиять на окружающий мир, – кричат изо всех сил.

– Ты меня удивляешь, Джек. Я не знала, что ты сохранил такую связь с прежним ребенком в себе.

– Я всегда с ним связан. Гораздо труднее сохранять связь со своим взрослым «я».

Она улыбнулась:

– Ну да, возможно, ты прав. Но я не знаю. Дети такие странные. Они берут пульт от телевизора, подносят его к ушам, точно телефоны, и говорят с несуществующими людьми. Ты даешь им игрушечный саксофон, а они тут же суют его в рот и начинают дуть, а не сосать, как сделали бы с любым другим предметом. И ты думаешь: откуда это взялось? Подсмотрели за кем-то? А потом приходит день, и они перестают это делать. Именно так они разбивают тебе сердце. У них появляется какая-нибудь отвратительная привычка, а потом – бум-с! – и она исчезает. И ты начинаешь по ним скучать даже в те моменты, когда они находятся рядом, – наверное, в этом и состоит любовь?

Она неожиданно замолчала, и ее щеки запылали. Я никогда не видел, чтобы Натали выглядела смущенной. Более того, я не думал, что такое вообще возможно.

– Что такое?

– Извини, – сказала она. – Я вела себя как безмозглая злобная сука.

Я покачал головой:

– Вовсе нет.

– Но…

– Серьезно. Ничего подобного.

– Но ведь с Эми что-то не так?

– Все в порядке.

– Ладно, – сказала Натали. – Я уверена, что так оно и есть. Она очень сильная.

Несколько мгновений она ужасно гордилась своей сестрой, и я пожалел, что у меня нет брата или сестры, которые могли бы так же гордиться мной.

– Вот только она… даже не знаю, она изменилась. Тебе не кажется?

Я пожал плечами:

– Да, пожалуй.

Но Натали не сдавалась:

– Возможно, это произошло еще раньше?

Я с некоторым удивлением посмотрел на нее и обнаружил, что она не спускает с меня глаз, и ее взгляд сразу напомнил мне Эми.

– Люди меняются, – твердо сказал я. – Они становятся старше. Взрослеют. Не исключено, что такое случится и с тобой.

Она показала мне язык.

– Однако есть одна вещь, которую я до сих пор не могу понять, – продолжала она, опираясь на раковину и вновь выглядывая в окно.

Ее сын спокойно играл во дворе, оставаясь в двух метрах от дороги, словно силовое поле заставляло его держаться в зоне безопасности. Быть может, так оно и было. Не одна Эми обладала сильным характером в семействе Дайер.

– О чем ты?

– Почему Эми стала заниматься рекламным бизнесом.

– В жизни нередко случаются странные вещи. Я, к примеру, был полицейским.

– Но я тебя не знала, когда ты не был полицейским. Поэтому в этом для меня нет ничего странного. К тому же твой выбор профессии вполне объясним. То, что случилось с твоим отцом, и… Твои действия понятны. Гораздо в большей степени, чем смена профессии. Ты теперь писатель…

– Вот как?

– Попробуй мне возразить. Но Эми… Я хочу сказать… Когда она была подростком, то производила впечатление слегка чокнутой.

Я нахмурился:

– Неужели?

– Ты не знал? Она постоянно что-то мастерила из всякой ерунды. И читала такие книжки, от названия которых ты бы с легкостью впал в кому.

– Совсем не похоже на женщину, которую я знаю.

– Вот именно. В течение многих лет она была помешана на науке, намеревалась посвятить себя чему-то невероятно скучному, а потом вдруг заявила: «Я хочу быть промоутером», словно «Я хочу быть кинозвездой». Я тогда даже слова такого не знала – «промоутер». Ей только исполнилось восемнадцать, и она заявила об этом в кафе. Я запомнила, потому что наши родители поддерживали Эми в ее занятиях наукой, ужасно ею гордились – я никогда их так не радовала, – а потом – бум-с! – и все осталось в прошлом. Я помню, что смотрела на папу, когда Эми говорила о своем решении, и его плечи поникли. – Она улыбнулась, не отводя глаз от ребенка во дворе. – Мне было четырнадцать. И я в первый раз поняла, что быть родителями не такое простое дело.

– А Эми как-то объяснила свой выбор?

– Она не должна была ничего объяснять. Эми – наш золотой ребенок.

– Натали…

Она улыбнулась:

– Шучу. Нет, она ничего не стала объяснять. Однако я однажды спросила у нее об этом. И она сказала, что встретила одного парня.

Мое сердце дрогнуло.

– Кого-то в школе?

– Нет. Он был старше. Возможно, у него уже был бизнес, хотя это только догадки. Я решила, что Эми им увлеклась, но у них не получилось… однако она так и осталась в рекламе. Ты же знаешь, какая она упрямая. И не имеет значения, сколько придется ждать или сколько усилий нужно потратить. Она всегда смотрит далеко вперед.

Я повернулся, чтобы выглянуть в окно, хотя меня не интересовало то, что происходило снаружи. Просто я не хотел, чтобы Натали видела мое лицо, когда я задал следующий вопрос.

– А Эми не упоминала имени того парня?

– Вообще-то, упоминала. Странное дело, я его помню до сих пор. Случайное совпадение. У нас очень долго жил пес, который умер за несколько месяцев до разговора в кафе. Пес был рядом почти всю мою жизнь, и мне его ужасно не хватало. Вот почему я запомнила имя.

– Того парня звали, как твоего пса?

– Нет, дорогой. Пса звали Поршень. Звать человека Поршень было бы слишком даже по меркам Лос-Анджелеса. Тут все дело в породе. Немецкая овчарка[30].

Я был готов услышать фамилию Крейн, и мне пришлось уточнить, правильно ли я понял.

– Того парня звали Шеперд?

– Точно. – На ее лице появилось задумчивое выражение. – Забавно. Прошло почти двадцать лет, а я все еще скучаю по проклятому псу.



Десять минут спустя домой вернулся ее муж с дочерью, которая несла в руках кларнет. Мои отношения с Доном всегда сводились к рассказам о полицейской работе. С тех пор мы не успели смоделировать новую схему. Его дочь приветствовала меня с мрачной вежливостью, словно встреча со мной была для нее неприятной тренировкой в общении со старшими. Я не знал, как лучше упомянуть о ее дне рождения, а потому просто промолчал.

Вскоре Натали проводила меня к двери.

– Рада была тебя повидать, Джек, – неожиданно сказала она.

– Взаимно.

– Надеюсь, у вас все в порядке?

– Насколько мне известно.

– Ну тогда ладно. И как вы намерены провести сегодняшний вечер? Эми была классно одета.

– Это секрет.

– Я поняла тебя. Нужно сохранять волшебство. Ты пример для нас всех. Ну, надеюсь, вы скоро у нас появитесь… или мы приедем к вам, хотя ты об этом и думать боишься. И еще одна вещь, которая меня удивила. – Натали рассмеялась. – Я думала, что вы перебрались в Вашингтон. А не во Флориду.

– О чем ты говоришь?

Она вытянула руку, показывая мне широко расставленные пальцы.

– Эми с ярко-розовым лаком для ногтей! – сказала она. – Как ты объяснишь это?



Я шел, не очень понимая куда, и так миновал несколько кварталов. Предвечерний воздух был свеж. Люди парковали свои автомобили, куда-то уезжали, возвращались домой или отправлялись в гости. Другие стояли возле окон на кухнях, выглядывали из спален, поливали цветы в саду. Мне хотелось пройтись по этим дорожкам, постоять в кухнях, посидеть в большом удобном кресле в одной из гостиных и сказать: «Ну как дела? Расскажите, как вы живете. Расскажите мне все». Жизнь других людей всегда кажется интереснее, последовательнее, даже реальнее, чем твоя собственная.

Телевидение, книги, светские новости, даже обычное наблюдение за несущимся мимо миром: и повсюду желание существовать, выраженное с такой прямотой и простотой, которых мы не ощущаем сами, кажущееся нам истинной реальностью, чего нельзя сказать о наших собственных перепутанных и раздробленных днях. Мы все хотели бы стать на короткое время кем-нибудь другим. Иногда мы даже почти верим, что это уже произошло, но какое-то препятствие мешает нам жить предназначенной нам жизнью.

Зазвонил мой мобильный. Опять неизвестный номер.

– Да?

– Кто это? Кто?

Говорили невнятно и хриплым голосом.

– Джек Уолен, – ответил я. – А кто, черт побери, ты?

– Это Си-Джей. Ты втирал про тот дом.

– Какой дом?

– Твою мать. Ты обещал бабла!

Тут я наконец понял, с кем говорю.

– Ты тот парень, который сидел в кафе в Беллтауне.

– Точняк. Так у меня есть кое-что для тебя.

– Меня это не интересует, – сказал я. – Я больше не имею к этому никакого отношения.

Мой собеседник принялся громко ругаться:

– Слышь, ты, недоделок лживый! Ты обещал бабла! Гони бабла, долбаный легавый!

– Ладно, сэр, – сказал я. – Говорите, что у вас там.

– Хрен там! Откуда мне знать, что ты меня не кинешь?

– Тут ты меня поймал. Но я сейчас не в Сиэтле. А потому ты либо мне расскажешь про то, что узнал, а я заплачу тебе потом, либо я отключусь и заблокирую твой номер.

Он не стал долго колебаться:

– Девчонка, чувак.

– Что?

– Ребенок. Появилась на улице, уже было темно, потерлась чуток около того дома. Вроде хотела открыть дверь ключом, но не вышло. Она пошла по улице обратно. Это все.

Я рассмеялся:

– Ты видел маленькую девочку, которая смотрела на дом, а потом ушла? И ты хочешь за это деньги?

– Ты сказал…

– Верно. Ну, спасибо тебе. Пришлю чек по почте.

Я отключился и сделал себе заметку – не забыть заблокировать этот номер, когда удастся присесть. В прежние времена я поступал так примерно раз в неделю. Давал свой номер людям, которые могли захотеть поделиться со мной какой-то информацией позже, когда никого не будет рядом, а потом блокировал номер, потому что они непременно начинали думать, что у них появился знакомый в полиции, который будет разбираться с их штрафами и выручать их родственников из участка.

Я не скучал по таким людям. Черные или белые, молодые или старые, агрессивные, с несчастными, крикливыми женами, плохо понимающие окружающий мир, от которого они пытаются отгородиться наркотиками, люди, чей удел нищета, а главное достоинство – лень наряду с коротким запалом и неумением долго удерживать внимание на чем-либо в сочетании с бессмысленными мечтами о недоступной им легкой жизни.

Я продолжал идти дальше и вскоре оказался на Мэйн, миновав «Таверну Ника» и несколько других кафе и ресторанов, в которых провел немало времени в прошлом. Я даже познакомился с Эми в одном из баров неподалеку. Тогда я пошел выпить с напарником. Вскоре я заметил, как двое пьяных пристают к сидящим за столиком женщинам. В тех барах, где часто бывают копы, есть неписаный закон: если кто-то начинает себя плохо вести, не зная, что сюда охотно захаживают после службы полицейские, мы разбираемся с ними сами, без шума и пыли. Поэтому я встал, подошел с другой стороны к столику, где сидели женщины, и пальцем указал дебоширам в сторону мужского туалета, мол, именно туда им следует отправиться. Один явно хотел подраться, но второй понял меня правильно и быстро увел приятеля. Я их проводил к выходу. Когда я вернулся, на столе меня поджидала кружка с пивом. Так все и началось.

Несколько месяцев спустя я разбирался с автомобильной аварией неподалеку от того бара. В одной машине находился симпатичный старикан, немногим за семьдесят, он сильно напился. Впрочем, он успел признать свою вину перед тем, как повалился на тротуар. В другой сидела одна из женщин, которая была за столиком в баре, трезвая, спокойная и привлекательная. В баре она сначала не обратила на меня внимания, но когда все благополучно разрешилось, она меня заметила. Я разобрался с проблемой быстро и эффективно. И ей это понравилось. Как я позднее узнал, Эми Эллен Дайер выше всего на свете ценит быстроту и эффективность.

Через пару недель я снова зашел в бар и встретил там эту женщину. Мы друг друга узнали, и я сразу же подошел к ней, чтобы поздороваться. Хотя ухаживание за жертвами преступлений считалось одной из важных привилегий нашей работы, я никогда ею не пользовался и не рассчитывал, что у меня что-нибудь получится. Пока я курил с поваром, женщина ушла, а после того, как я вернулся в зал, бармен сказал, что она оставила для меня номер своего телефона.

«Жду звонка, – было написано в записке. – И поскорее».

Мы встретились через несколько дней, и у нас получилось свидание, из тех, когда ты начинаешь в одном месте, а потом оказываешься в другом, затем в третьем, но не замечаешь, как это произошло, – разговор складывается так легко и свободно, что ты забываешь обо всем остальном. В конце концов наше свидание превратилось в игру, когда каждый из нас предлагал все более и более необычные места, пока не оказалось, что мы сидим рядом на скамье в одном из заведений, где полно туристов и ты чувствуешь себя превосходно именно потому, что ты местный. Наши жизни будто обрели новое дыхание. Да так оно и было.

Когда ты встречаешь человека, который становится для тебя единственным и любимым, ты меняешься к лучшему. Вот почему твой спутник никогда не узнает и не поймет тебя прежнего, а ты не сможешь стать таким, каким был. Поэтому, когда этот человек начинает от тебя удаляться, ты ощущаешь, как в глубинах твоего сердца что-то рвется, задолго до того, как твой разум понимает, что происходит.



Мне было трудно не думать о том вечере сейчас, когда я оказался здесь, а также о вечерах, которые за ним последовали, как хороших, так и плохих. Я миновал Ашленд, Оушен-Фронт и отель «Шаттерс» и по длинному спуску от пирса до Оушен-авеню вышел на пляж. Там начинались ряды зданий, стоящих прямо на песке, – едва ли не первые дома, построенные здесь. Они всегда казались мне странными, неуместными псевдоанглийскими особняками, прячущимися за оградами прямо на пляже, в тени утесов, словно бесенята на груди спящего человека.

Пирс был уже ярко освещен. Я достал свой телефон и позвонил Эми.

– Привет, – сказала она. – Извини, что я тебе не позвонила. Застряла у Наты. Ушла только сейчас. Ты знаешь, как с ней непросто.

Я промолчал.

– Как дела дома? Тебе удалось согреться?

– Я не в Берч-Кроссинг, – сказал я.

– Да?

– Я в Санта-Монике. Прилетел сюда днем.

Последовала пауза.

– И зачем ты это сделал?

– А как ты думаешь?

– Понятия не имею, милый. Звучит довольно странно.

– Я тебя совсем не видел за последнюю неделю. И подумал, что было бы неплохо встретиться. Пройтись вместе по знакомым местам.

– Дорогой, это замечательная идея, но у меня тонны работы. Нужно все привести в порядок перед завтрашним выступлением на встрече.

– Честно говоря, мне наплевать, – сказал я. – Я твой муж. Я в городе. Давай встретимся и хотя бы выпьем кофе.

Пауза длилась секунд пять.

– Где?