– Хоть бы здесь не было коменданта, – произнесла Дженни с тихим стоном. – Пожалуйста, пожалуйста.

Коменданта не оказалось на месте. Слава богу, нам удалось поднять Иден по лестнице до комнаты, никого не встретив. Дженни не стала рыться в сумочке Иден в поисках ключа, а тихонько постучалась в дверь. Ее открыла Мисти. Она до сих пор не переоделась, русые волосы были собраны в пучок. Она взглянула на Иден и перевела взгляд на Дженни.

Заметив это переглядывание, я все поняла.

Такое происходит не впервые.

Мисти, отойдя в сторону, впустила нас в комнату и с тихим щелчком закрыла дверь. Мы с Дженни опустили Иден на ее небольшую кровать. Но как только перестали поддерживать, она тут же, пьяно хихикая, повалилась спиной на голубое одеяло.

– На бок, – сказала Дженни, перекатывая Иден обеими руками.

– Меня не стошнит, – ответила Иден.

– Посмотрим.

Мисти подняла пустую мусорную корзину и поставила возле кровати Иден. Я словно наблюдала за знакомой рутиной. Чем-то отрепетированным.

– Ли, – сказала Дженни, – где будешь спать?

– О. У меня есть спальный мешок.

– Тебе нужна подушка? – спросила Мисти.

– Не отказалась бы. Спасибо.

К тому моменту, как мы раскатали мой спальный мешок, Иден уже вырубилась. Мисти вышла принять душ, а мы с Дженни сняли с Иден обувь и очки.

– Так… как давно это продолжается? – спросила я.

Дженни вздохнула и провела рукой по ярко-розовым волосам.

– Некоторое время? Я сначала особо не задумывалась над этим. Она же первокурсница. Впервые оказалась сама по себе, и… я не знаю. С вечеринки в честь посвящения в первокурсники. Только… она не тусуется. Просто пьет. Слишком много.

– Ты с ней разговаривала на эту тему?

– Пыталась. И Мисти тоже. Но мы даже не знаем, что сказать. В смысле, даже не представляем, через что она прошла. А когда поднимаем эту тему или говорим, что она должна сходить к психологу, она отгораживается. Говорит, ей некогда. И это никак не влияет на ее отметки. Она отлично учится. Каждую неделю проводит такие презентации. Все думают, она хорошо справляется. Но потом каждые выходные происходит… это. – Она показала на лежащую без сознания на кровати Иден. – Я думала, в твоем присутствии она хотя бы попытается держать себя в руках, но ошиблась. – Она скрестила руки на груди. – Прости. Не надо было вываливать это на тебя.

– Нет, все нормально, – ответила я. – Я рада, что узнала об этом.

– Мисти думает, мы должны рассказать ее родителям, но я боюсь, она меня за это возненавидит. Она столько трудится, чтобы семья ей гордилась. – Она перешла на шепот: – Ли, я боюсь за нее. Я заканчиваю учебу, а Мисти переводится поближе к дому. А если с ней что-то случится? Мне постоянно снится этот кошмар, где она звонит мне и просит ей помочь, а я уже вернулась в Калифорнию и не могу до нее добраться. Просто… Я не знаю, что делать.

Я не смогла ответить. Я не знала, что с Иден все настолько плохо. Дженни была права. Снаружи казалось, у нее все хорошо. Даже замечательно. Образцовый пример того, каким может и должен быть выживший. Мы с Эшли десятки раз говорили о том, как гордимся ей. Как далеко она продвинулась после старшей школы, где никто и не слышал ее голоса. Я думала, ее активность и веб-комикс оставили тот момент у озера далеко позади.

Но она, возможно, до сих пор кричала. Только по-другому.

– Мне пора, – сказала Дженни. – У меня в понедельник тест, а значит, все выходные придется учиться. Если она проснется, убедись, чтобы попила немного воды, ладно?

– Да. Конечно.

– Спасибо.

Дженни наклонилась, поцеловала Иден в лоб и вышла из комнаты.

Я села на спальный мешок и достала телефон. Мне пришло сообщение от Эшли, которая просила передать привет Иден и спрашивала, как проходит наша встреча. Я не общалась с ней с тех пор, как прочитала ее письмо и не ответила на последние ее сообщения. Я на нее не злилась. Не совсем так. Она не должна была врать. По ее мнению, она рассказала правду о Саре и цепочке. Но я до сих пор не понимала, как с ней об этом поговорить.

Как сообщить кому-то, что то, в чем они уверены, что считают сокровенным, – неправда?

Я не была готова ей сказать, но при этом знала – если не отвечать на ее сообщения, она начнет волноваться. Поэтому быстро напечатала ответ. Иден тоже передает привет. Я не ответила на вопрос о том, как проходит встреча. Не хотела врать, но правду через сообщение тоже не передашь.

Только я нажала «Отправить», как Иден села, повернулась и начала блевать в стоящую возле кровати корзину. Я порадовалась, что мы раскатали мой спальный мешок поближе к кровати Мисти и брызги не доставали. Я отбросила телефон, подскочила, подошла к Иден и держала ее волосы, пока ее тело извергало заполнившую организм водку.

Несколько минут спустя она закончила и вытерла рот рукой. Медленно опустилась спиной на кровать. Я подошла к устроившемуся в углу мини-холодильнику и нашла закрытую бутылку с водой. Открутив крышку, я передала ей воду. Она попыталась попить, не приподнимаясь, но пролила воду на лицо и блузку, хотя ее это вроде не расстроило.

– Где Дженни? – прохрипела она, возвращая мне бутылку.

– Только что ушла.

– Злится на меня?

– Нет.

– А ты?

– Нет.

– Я испортила твой приезд.

– Это не так.

Она застонала, и ее глаза блеснули от влаги.

– Я в полном раздрае, Ли. Ты хотела, чтобы мы написали правду. Вот моя правда.

– Иден…

– Как думаешь, остальные в таком же состоянии? Знаю, что не Эшли. Может, Денни. Или Келли. Надо будет спросить ее…

Ее глаза закрылись, а голос затих, но я все равно услышала эти последние слова.

– Ты знаешь, как связаться с Келли? – спросила я.

– М-хм. – Она почти заснула, мысли озвучивались отрывками. – Разговаривала с ней в университете… видела ее…

Дверь открылась, и я вздрогнула от внезапного звука.

Но это пришла Мисти в серых спортивных штанах и большой белой футболке, на голове тюрбан из полотенца, а в руках банные принадлежности.

Когда я снова посмотрела на Иден, она уже спала. Я закрыла бутылку и поставила ее на прикроватный столик. Исходящий от мусорной корзины запах стал невыносимым. Я наклонилась и как можно туже завязала пакет.

– Здесь есть мусоропровод? – спросила я Мисти. Мисти посмотрела на меня и вздохнула.

– Я этим займусь.

– Нет. Я могу сама это сделать. – У меня возникло ощущение, что Мисти уже не раз приходилось расправляться с рвотой. – Мне просто надо знать, куда…

Но Мисти подошла ко мне и забрала пакет.

– Ближайшая мусорка в ванной, а мне все равно надо туда вернуться. Я забыла зубную щетку, так что…

Она посмотрела на раскинувшуюся на кровати Иден, и я заметила отразившееся на ее лице раздражение, потом она вышла за дверь.

Я направилась к спальному мешку, но тут заметила телефон Иден. Он лежал на краю ее стола. В таком ярко-зеленом чехле его сложно было не заметить. Я схватила его и разблокировала, пока не отговорила себя. Телефон оказался без пароля, поэтому я быстро открыла контакты.

Пролистала их, надеясь, но не веря, что найду нужный. А когда дошла до «Г» и увидела «Гейнор, Келли», так удивилась и обрадовалась, что даже засмеялась.

В коридоре послышались шаги. Я переслала контакт себе, положила телефон Иден на стол и пересекла маленькую комнату. Я пыталась убедить себя, что трезвая Иден поделилась бы со мной ее номером.

Только она не поделилась. Видела Келли, была в ее университете и ничего мне не сказала. Возможно, я не должна была знать. У меня точно не должно быть ее номера.

Но я поступала правильно. Старалась все исправить. Поэтому все хорошо. Келли будет рада услышать про письма.

Да, я знаю. Даже мне это казалось неубедительным. Но этого достаточно, чтобы мне не было тошно от вины.

Дверь открылась, как раз когда я дошла до другого конца комнаты. Я наклонилась над рюкзаком, и в этот момент вошла Мисти.

– Забрала щетку, – объявила она, и я услышала, как щелкнул замок. – Через несколько минут лягу спать. Надеюсь, ты не против?

– Нет, конечно, – ответила я. – Я переодевалась в пижаму.

Свет погас, я устроилась в спальном мешке, достала телефон и проверила отправленный себе контакт. Теперь у меня имелся номер и имейл Келли Гейнор. Наконец-то.

Но я не успела связаться с ней – пришло следующее письмо.

Иден прислала имейл в субботу поздно вечером. Я только пару часов назад вернулась от нее домой. Утром мы просто отдыхали в ее общежитии. Она работала над «Каллиопой», а я читала «Эквус» [13]. Несмотря на ее очевидное похмелье, мы не затрагивали тему случившегося.

Поэтому я очень удивилась, когда тем вечером получила от нее имейл, и это ничто по сравнению с моими эмоциями от его прочтения.

Дорогой кто-то!
Я не очень дружу со словами. Меня всегда называли стеснительной, но это не так. Просто я никогда не знаю, что сказать. Я так долго ищу подходящее слово, что к тому моменту, как в голове формируется мысль, тема разговора уже меняется. Картины всегда казались мне логичнее.
Возможно, именно поэтому я написала семь черновиков этого письма. Или из-за того, что Ли попросила меня написать правду. Я так долго говорила людям правду, которую они хотели слышать, показывала то, что хотели видеть, что теперь даже не знаю, как быть.
Знаю лишь, что стараюсь изо всех сил. И все думают, я отлично справляюсь, но я боюсь, злюсь, все время устаю и никому не могу в этом признаться, потому что этого не хотят от меня слышать, а я не знаю, как это сказать.
А еще из-за Рози.
Мне не очень нравилась моя кузина. Я не должна так говорить, но если уж говорить правду, то вот она. Мы совсем не ладили. Уверена, она была милой с остальными, но не со мной. Она была младшей сестрой. Но установила планку. А я не могла до нее дотянуться.
Рози была лучшей из Мартинезов. Ни разу не пропустила мессу. Идеально говорила на испанском. В школе была популярной и хорошо училась. А я была тихой, странной лесбиянкой, которая все время читала мангу и рисовала, вместо того чтобы учиться. На испанском я с трудом получила тройку. Рози почти во всем была лучше меня и любила мне об этом напоминать.
Когда мы приезжали к бабушке, Рози дожидалась, когда я войду в комнату, и начинала задавать ей вопросы о детстве в Мексике или о дедушке, который умер задолго до нашего рождения. Через несколько секунд они быстро болтали на испанском, смеялись и улыбались, а я ничего не понимала. Будь наши родители рядом, они бы тоже присоединились. А я сидела бы и чувствовала себя одинокой. Бабушка первой замечала меня, но, когда пыталась втянуть меня в разговор, переключившись на английский, я ничего не могла сказать. Ни на каком языке. Просто пожимала плечами, бабушка расстраивалась, а Рози за ее спиной жалостливо смотрела на меня, будто она это не специально.
В школе она почти всегда игнорировала меня. Нас разделял год, так что это было не сложно. Ее окружала большая компания друзей, которым она вроде как действительно нравилась. Я же везде ходила с альбомом. Только один урок у нас был общим, и мы сидели по разные стороны кабинета. Может, после школы мы и были кузинами в дружной семье, но в этих четырех стенах с таким же успехом могли жить в разных вселенных.
Но как бы я ни обижалась на Рози – иногда даже ненавидела, – момент, когда я поняла, что она мертва, стал самым худшим в моей жизни.
Не стану вдаваться в подробности стрельбы. Тот, кто это читает, все уже слышал. Мне больше нечего добавить.
Но Ли просила написать меня «правду». О том, чего люди не знают. По моему мнению, они не знают, что было после. Когда я, свернувшись клубком под партой в кабинете информатики, открыла глаза и поняла, что в моем классе никто не двигается. Когда подползла к Денни и поняла, что кровь на ковре лишь частично его. Когда поняла, что Рози, моя младшая кузина, не дышит.
Рози была избалованной, но она была моей семьей. И я никогда не представляла ее с дырой от пули в… Нет. Прости. Я не могу это написать. Дело все равно не в этом, а в том, что я была потрясена, когда увидела ее такой.
Но я не хотела оставаться в этом состоянии. Моя семья нуждалась во мне. До этого я позволяла себе держаться в тени. Позволяла себе быть тихой, пока Рози сверкала, как звезда. Когда Рози была рядом, я не понимала, какой это подарок. Я завидовала ей. Но она умерла, и пришлось сверкать мне.
Я быстро поняла, что не могу быть Рози. Не могла смешить бабушку так сильно, чтобы она начинала икать. Не могла приносить домой такие оценки, из-за которых родители хвастались бы мной. Не могла сделать их счастливыми, как она.
Я пыталась. Весь одиннадцатый и выпускной класс пыталась. Но не могла стать ею.
Но пришлось найти способ стать кем-то. Новый способ, чтобы они мной гордились. Потому что я не хотела, чтобы они даже думали о том, что в тот день должна была умереть я.
Они никогда такого не говорили. В моей семье никто не произнес бы таких слов. Даже родители Рози. И я знаю – если бы они об этом подумали, то тут же почувствовали бы себя ужасно. Сразу признались бы. Но я не хотела, чтобы, думая об этом, они ощущали вину. И сама не хотела об этом думать.
Моя учеба в университете началась спустя два года после стрельбы. Однажды вечером моя соседка по комнате, Мисти, предложила сходить вместе с ней на митинг.
Я уже говорила, что я – тихий человек. И после стрельбы меня выбивают из колеи громкий шум и резкие движения, потому меньше всего мне нужен был митинг. Но тогда оставался единственный вариант – провести всю субботу в одиночестве в комнате общежития, и как бы меня ни пугало остальное, одиночество – хуже всего. Когда я одна, паника возникает от малейшего звука. Я начинаю представлять ужасные вещи.
Кажется, я тогда даже не поняла, что это митинг за контроль оружия, хотя, уверена, именно поэтому Мисти меня пригласила. Она приготовила плакаты и все прочее – участвовала во многих митингах и знала, что делать, – а я просто должна была стоять там, держать картонный плакат и двигать губами под речовки других. Стыдно признаться, но тогда меня это вообще не беспокоило.
Но потом нас сфотографировал местный журналист. Узнал наши с Мисти имена и откуда мы, а на следующий день вышла газета, где я, Иден Мартинез, выжившая в старшей школе округа Вирджил, держала в руках плакат и выступала за контроль оружия. Я не рассказывала журналисту про стрельбу, но два и два несложно сложить.
Не знаю, как газета оказалась у бабушки. Мой университет расположен в нескольких часах езды от округа Вирджил, но она все равно увидела ее. Со слезами позвонила мне и сказала, что гордится мной. Что мной гордится моя семья. Потому что я делала доброе дело. Я боролась за Рози. Родители поделились статьей на «Фейсбуке», а тетя и дядя написали мне имейлы с признательностью. Я впервые стала звездой. Стала Мартинез, какой они хотели меня видеть.
Вот так я стала активисткой. А еще начала пить.
Сначала немного. Один из митингующих предложил мне шот, сказал, он притупит тревогу. Так и случилось. До того дня я ни разу не пила, но мне понравилось. Понравилось, как стал тише голос паники, визжащий в голове. Поэтому, когда на следующих выходных Мисти повела меня на очередной митинг, я решила выпить еще один шот.
Но мне не хотелось расставаться с этим ощущением. Я начала пить на регулярной основе. Понемногу по вечерам, чтобы замедлить мысли и легко заснуть. Но в выходные я позволяла себе пить больше. Достаточно, чтобы не только притупить надрыв, но и заглушить эмоции. Достаточно, чтобы ничего не чувствовать. Я продолжила ходить на митинги. Мисти так этому обрадовалась, что предложила сотрудничество с другими организациями. Она помогла мне написать статью для газеты университета о безопасности кампуса. Обучила меня статистическому анализу и аргументации, а я рассказала ей все, что могла, о реальной ситуации со стрельбой. Когда меня пригласили на первую презентацию перед полной аудиторией, я испугалась, но Мисти решила совместить свои навыки статистического анализа и мой опыт. Пока я паниковала, они с моей девушкой Дженни написали для меня сценарий.
Благодаря их помощи первая презентация прошла отлично, и меня пригласили снова. И снова. И снова. Приглашали в старшие школы и университеты по всей Индиане. За последние несколько месяцев я засветилась на телевидении и в паре национальных публикаций. Мне даже выпал шанс посидеть с законодателями. И теперь за мной наблюдала не только моя семья. В соцсетях я получала сообщения от незнакомцев. От подростков, взрослых и других активистов.
«Ты борец, – написала в «Твиттере» одна девочка. – Продолжай бороться».
Борец. Такой все хотели видеть меня. Я борец. Девушка, которая готова кричать, чтобы ее услышали. Девушка, которая готова снова проживать в презентациях самый худший день ее жизни, чтобы выразить свою позицию. Они видят меня сильной, целеустремленной, человеком, которым восхищаются и…
А я так боюсь, что они узнают – я не такая.
Не хочу, чтобы казалось, будто мне плевать на то, за что борюсь. Не наплевать. Сейчас еще больше, чем до этого. Я хочу бороться. Хочу уберечь людей. Хочу удостовериться, что больше никто не увидит того, что видела я, и не будет мучиться, как я. Хочу быть активистом, которым гордится моя семья, но не только ради них, а потому, что хочу быть такой версией Иден.
Но за этим щитом я рассыпаюсь на части. Я пишу это письмо, а на столе возле меня стоит бутылка водки. Только при помощи спиртного я смогла заставить себя это написать. Только при помощи спиртного я могу заставить себя делать хоть что-то. Я пью почти каждый вечер, чтобы мысли в моей голове стали неразличимы. Ведь когда они ясные, становится слишком больно. И я продолжаю убеждать себя, что я в порядке, что у меня все под контролем. Что я студентка университета, а студенты иногда выпивают. И это все равно никак не влияет на мои оценки, так что все хорошо.
Но если все хорошо, зачем я прячу бутылку водки в ящике и достаю ее, только когда рядом никого нет?
Дженни и Мисти знают, что я пью на вечеринках столько, что меня потом тошнит. Понимаю, что они от этого устали. Понимаю, что злятся на меня. И придут в ярость, и забеспокоятся, если узнают, что пью и по вечерам. Не так много, чтобы на следующий день мучиться от похмелья. Но достаточно, чтобы пережить.
Мне кажется, я не в порядке. И я напугана.
У мамы Мисти проблемы со здоровьем, поэтому она переводится поближе к дому, в Теннесси. Мне придется жить с новой соседкой. Как бы в последнее время ни была раздражена Мисти, она была мне лучшей подругой. Помогала справиться с паническими атаками, переписывала речи и отправляла имейлы, когда я не могла с этим справиться. И смешила, когда я очень сильно в этом нуждалась.
А у Дженни этот год последний. Господи, только от одной этой мысли становится тошно. Если меня пугает отъезд Мисти, то отъезд Дженни просто ужасает.
Дженни Стюарт-Гу – моя первая девушка. Мы познакомились через несколько недель после начала первого семестра, на встрече клуба аниме. Этот клуб был ужасным. Этакая кучка белых ребят, которые швырялись случайными японскими словами, чтобы впечатлить друг друга. Они настаивали на том, чтобы смотреть нелегально скачанные аниме с субтитрами, ведь так «лучше всего», хотя одна из девочек была практически слепой и с трудом видела экран, не говоря уже о субтитрах. После первой встречи она не вернулась. Да и я бы тоже не вернулась. Но в тот вечер Мисти пошла на свидание, а я не хотела оставаться в комнате одна.
Пока парни из клуба пытались превзойти друг друга, я сидела в углу и рисовала. Не думала, что кто-то вообще заметил мое присутствие, пока голос рядом со мной не произнес:
– У тебя отлично получается.
Я вздрогнула и тихонько вскрикнула. Но Дженни притворилась, что это совсем не странно.
– Прости, – сказала она. – Но у тебя правда отличные рисунки. Можно посмотреть другие?
Я показала ей остальные рисунки в альбоме. Оказалось, ей нравились комиксы, и она всегда хотела рисовать, но из нее скорее вышел бы писатель. Она любила фэнтези, особенно истории про ведьм и магических существ. К концу фильма, который мы должны были смотреть, мы уже придумали идею первого веб-комикса. Так родилась «Каллиопа».
Мы перестали ходить на собрания аниме клуба и начали встречаться в библиотеке. Она писала, а я рисовала. К середине первого года я обзавелась красивой талантливой девушкой и первым веб-комиксом.
«Каллиопа» не очень известна, и при публикации я решила слегка изменить свое имя – на И. Б. Мартинез, – чтобы хоть что-то в моей жизни не было связано с активизмом и стрельбой. Работая с Дженни, я ускользала в выдуманный мир, где нет оружия, где мы можем просто играть и изучать. Это единственное веселье в моей жизни. И я не знаю, что случится с «Каллиопой» или моими отношениями, когда Дженни уедет.
– Мы справимся, – сказала она мне несколько дней назад, когда я подняла тему ее возвращения в Калифорнию. – Летом можем по очереди приезжать друг к другу. Я приеду к тебе осенью или, возможно, во время зимних каникул. А ты ко мне – во время весенних.
– Но что насчет времени между визитами? – спросила я. Мы сидели во дворе, положив учебники на колени. – Ты будешь в Лос-Анджелесе. Мне кажется, там все такие… красивые.
– Ты красивая, – сказала она.
Я пожала плечами.
– Возможно. Но я красивая, и я – здесь. А они красивые и будут там. С тобой.
– Ты думаешь, красоты достаточно, чтобы я тебе изменила?
– Нет, – ответила я. – Я знаю, что ты так не поступишь. Но…
– Но ничего. – Она встала на колени, отчего учебник свалился, и обхватила мое лицо руками. – Я люблю тебя, дурочка. Этого не изменить, даже если вмешаются часовые пояса.
И она поцеловала меня, а мне захотелось ей верить.
Но я помню ее лицо тем вечером, когда они с Ли тащили меня, пьяную и спотыкающуюся, в комнату. Она выглядела взволнованной, но еще уставшей. Словно на нее давит эта забота обо мне.
И если я сейчас в таком состоянии, что будет через год? Когда она и Мисти уедут и не от кого будет прятать водку?
Знаю, что должна попросить помощи, но мне кажется, я не имею на нее права. Кажется, я всех подведу. Я не хочу быть слабой. Хочу вывести из себя всех тех придурков, что слали мне в соцсетях угрозы смерти, потому что я, по их мнению, отбираю у них оружие. Хочу показать этим высокомерным белым парням из моего кампуса, которые пытаются поспорить со мной на тему второй поправки, что я такая же умная, сильная и громкая, как и они. Хочу, чтобы семья продолжала мной гордиться и чтобы им в голову никогда не пришла мысль, что умерла не та девочка.
Я хочу бороться.
Но эта версия меня – лживая. Я могу подняться на сцену и выступить с презентацией, которую отрепетировала десятки раз. Но когда кто-то достает меня и требует играть не по правилам, я рассыпаюсь. Такова моя правда.
Я не борец. Я самозванка. И меня убивают попытки продолжать этот фарс.
Завтра я буду сожалеть о том, что отправила Ли это письмо. Я это знаю. Буду жалеть, что поделилась этим, но иначе могу остаться без помощи. Так что вот она, правда. Настоящая Иден Мартинез.
Мне жаль.
И.

Закончив читать письмо, я тут же позвонила Иден. Она шмыгала носом, и я поняла, что она плачет.

– Я только что поговорила с родителями, – сообщила она мне. – Я… рассказала им, что чувствую. И что надо что-то менять.

– Как они отреагировали?

– Пришли в замешательство. И это понятно, наверное. А теперь они очень волнуются.

– И что ты будешь делать? – спросила я.

– Я подумываю пропустить семестр, – сказала она. – Может, больше. Не знаю. Но возьму перерыв от учебы, от выступлений. Мне кажется, надо провести время с семьей, чтобы все выяснить. Может, обратиться в клуб анонимных алкоголиков. Прибегнуть к лечению.

– Мне жаль, – призналась я. Не знаю, что еще добавить.

– Не стоит. Если бы я не заставила себя написать это письмо, то… не знаю. – Она глубоко вдохнула. – Позвоню Дженни. Ли, поговорим позже.

Я сбросила вызов и начала писать новый имейл. У меня теперь три письма, осталось еще два. И благодаря Иден я знала, как связаться с Келли.

Я решила начать с имейла. Вставила ссылки на книгу Макхейлов и объяснила, что знаю правду и хочу подготовить своего рода опровержение.

Письмо получилось коротким, по существу, но закончила я его словами:

Прости, что ничего не рассказала раньше. Боялась. Но теперь появился шанс все исправить.

Затем, пока не передумала, нажала кнопку «Отправить».

Я почему-то была уверена, что она поможет с этим проектом. Она должна была больше нас хотеть, чтобы правда увидела свет. Мне это казалось совсем не сложным.

Но я знала, что не все считали хорошей идеей рассказать правду. Через пару дней после моего возвращения домой стало ясно, что брат Ллойд и родители Сары не стали молчать о моей «лжи».

Сначала я поймала на себе несколько гневных взглядов в коридоре и услышала шепотом «сука», когда проходила мимо. Но никто не подошел и ничего не сказал о Саре. Поэтому, хоть я подозревала, что эта враждебность связана с ней, но не была полностью уверена. До обеда в среду.

Я сидела за тем столом, что и обычно, с Денни и Майлсом, и к нам подошла Эмбер Хибер, девушка, которую Денни пригласил идти с ним на выпускной.

– Не против, если я присяду? – спросила она, опустила поднос и улыбнулась нам полными розовыми губами.

Майлс оторвался от книги, которую читал – что-то про кубинский ракетный кризис, – и мы настороженно переглянулись. Недружелюбными нас не назовешь. Мы улыбались и беззаботно болтали с одноклассниками, как и все остальные. (Точнее, так делала я. Майлс не особо.) Но обед мы старались проводить в уединении. Наш стол окружал невидимый барьер, который годами никто не пытался преодолеть. И хоть Эмбер казалась довольно милой, сомневаюсь, что Майлс или я знали, что нам делать с новым человеком.

Чего нельзя сказать о Денни.

– Конечно, мы не против, – сказал он. – Вот насчет Глиттер не знаю. Она привыкла быть самой красивой девушкой за этим столом.

– Эй, – сказала я.

– Собираешься спорить, что ты красивее Глиттер? – спросил он.

– Возможно, – ответила я. – Тебе откуда знать?

– Туше.

Взгляд Эмбер скакал туда-обратно, она явно не понимала – то ли я так осмеивала физический недостаток Денни, то ли мы просто по-дружески прикалывались. Через минуту она перекинула через плечо свои светлые волосы и сказала:

– Денни, я тут думала, мы могли бы составить планы на выпускной? Я общалась с друзьями, и папа Джордана Мэбри работает в автомобильной компании и говорит, что может дать хорошую скидку на лимузин.

– Лимузин? – спросил Денни, его круглое лицо озарила широкая улыбка. – В котором есть джакузи?

– Я так не думаю. – Эмбер захихикала, и я не могла понять – то ли она действительно считала Денни забавным, то ли флиртовала с ним. – Просто обычный лимузин.

– Очень плохо, – отметил он. – Но я за.

– О, ребята, и вы, конечно, тоже приглашены, – сказала Эмбер, глядя на Майлса и меня. – В смысле, если идете на выпускной. Идете?

Майлс пронзил меня взглядом поверх книги, выгнув широкие брови.

– Идем? – спросил он.

– Я… эм…

Я до сих пор пыталась сложить слова в ответ, как что-то ударило меня по затылку. Не больно. Совсем слегка. Я прикоснулась к волосам, но ничего не обнаружила. А когда обернулась, заметила за другим столом компанию одиннадцатиклассников. Они сбились в кучу и что-то тихо обсуждали, но иногда кто-то из них поднимал голову и сердито смотрел на меня.

Среди них была младшая сестра Эшли, Тара Чемберс.

Я покачала головой и повернулась к Майлсу.

– Насчет выпускного. Я все еще не…

Это снова произошло. Еще один незначительный, но раздражающий удар по затылку. В этот раз, повернувшись, я заметила, что один из одиннадцатиклассников – парень с рыжими волосами, в очках – держал небольшой предмет в руке, которую отвел назад, словно собирался бросить в мою сторону бейсбольный мяч. Заметив мой взгляд, он опустил руку, и я увидела на столе перед ним небольшой поднос с картофельными шариками.

– Этот парень… кидает в меня картофельные шарики? – спросила я растерянно Майлса.

Не скажу, что в старшей школе округа Вирджил никто никого не задирает. Это происходит. Многие даже думают, что травля послужила мотивом стрельбы, хотя мне не нравится такая версия. Частично из-за того, что ни я, ни Сара, ни другие жертвы никогда не травили стрелявшего. И я бы сказала, в ту минуту, открыв огонь, он стал самым настоящим задирой. Поэтому меня бесит, когда люди оправдывают его действия, предполагая, что его изводили.

Я считаю, что в старшей школе проблемы с травлей точно такие же, как во всех остальных, но кидание картофельными шариками казалось мне странной детской шалостью.

Майлс захлопнул учебник и развернулся к столу за моей спиной.

– Какого черта? – спросил он, повысив голос, чтобы они его услышали.

– Какого черта она делает? – сказал рыжеволосый и кинул в меня еще одним шариком. Этот отскочил от моего плеча. Сидящая рядом с ним Тара кивнула.

В глазах Майлса мелькнула тень, и он начал подниматься. Я схватила его за руку и крепко сжала.

– Брось, – прошептала я почти в мольбе. – Оно того не стоит.

После стрельбы в школе я придерживалась политики нулевой терпимости к насилию. Но как бы сильно часть меня ни хотела увидеть, как Майлс ударит этого парня с шариками в лицо, бо́льшая часть меня не могла думать о том, что моего друга могут исключить перед самым выпускным.

Майлс оставался напряженным, как готовый к прыжку кот, но не сдвинулся с места. Он просто прожигал взглядом того парня. Наверное, этого было достаточно, чтобы рыжеволосый перестал бросаться в меня едой.

– У них что, какие-то проблемы? – спросил Денни.

– Они посещают мою церковь, – тихо ответила Эмбер и показала на Тару и рыжеволосого. – И, эм… возможно, в прошлое воскресенье наш священник упомянул Ли.

– Баптистскую церковь округа Вирджил? – догадалась я.

Она кивнула.

– Да. Он… он сказал, ты рассказываешь истории о Саре Макхейл. Что тобой управляет дьявол и нам нужно помнить о преданности Сары ее вере.

– Он дал вам указания кидаться в меня едой? – уточнила я.

– Конечно нет, – ответила она. – Но сказал, мы все должны за нее молиться.

– Как мило с его стороны, – пробормотал Майлс.

– Не похоже, чтобы ты поверила ему, – заметил Денни.

– Ну. – Эмбер потянула прядь блестящих волос и посмотрела на меня своими большими карими глазами. – Честно говоря? Я всегда верила в историю Сары. Я ее не знала, но… она была такой милой. И всегда посещала церковь. И ее история казалась вероятнее того, что говорила Келли. Но ты была лучшей подругой Сары и была с ней рядом в тот момент, когда это произошло. Я не знаю, мне ты не кажешься лгуньей.

– Спасибо, – сказала я, удивившись тому, как в этот момент была благодарна Эмбер. – Но мне кажется, ты окажешься в меньшинстве, если брат Ллойд расскажет всем свою версию.

Эмбер пожала плечами.

– Мне кажется, мои родители думают так же. Не уверена, что они вообще считали историю о Саре правдой. Но, даже если многие думают, что ты врешь, мне хочется думать, что остальные прихожане достаточно взрослые, чтобы не бросаться предметами.

Мне бы тоже хотелось в это верить. Но я вспомнила, через что прошла семья Гейнор. Вандализм, угрозы, нападки взрослых на девочку-подростка, которая все еще приходила в себя после огнестрельного ранения. Если они злятся на меня хотя бы вполовину так же сильно, как на Келли Гейнор три года назад, то картофельные шарики – меньшая из моих проблем.

Я не хотела, чтобы все думали, будто меня можно подмять, но, честно говоря, испугалась.

Я узнала, что моя лучшая подруга мученица, прочитав об этом в аптеке на доске объявлений.

Это произошло в апреле, почти через месяц после стрельбы. Мы с мамой возвращались домой после сеанса психотерапии и заехали в аптеку, чтобы купить мне лекарство. Я осталась у входа, а мама направилась к кассе. В те дни мне требовались передышки от нее. Меня раздражало каждое сказанное ею слово, каждое сделанное ею движение.

А еще в этот день звучал Грохот Смерти. Тогда это происходило почти каждый день, но я отчетливо помню, что в тот день все было особенно плохо. Каждая мимолетная мысль, не важно, обычная или безобидная, запускала нигилистическую спираль. Тогда это были различные листовки и плакаты на доске объявлений снаружи магазина.

Листовка призывала людей перерабатывать отходы? В чем смысл? Солнце все равно скоро взорвется, планета и все человечество исчезнут, и все сделанное нами станет бессмысленным.

Плакат с пропавшим котом? Животные вообще понимают, что такое смерть? Что мы каждый день приближаемся к небытию и ничего не можем с этим поделать? Готова поспорить, нет. Готова поспорить, хорошо быть котом.

Реклама приближающегося конкурса «Маленькая мисс округа Вирджил»? Зачем людям вообще дети? Они тоже однажды умрут. Почему больше никто не понимает, что все бессмысленно, смерть неизбежна, и все это – лишь отвлечение?

Ну, вы понимаете. Это был Плохой День. И он стал только хуже, когда я увидела фотографию Сары.

Это была та самая школьная фотография, где она с косичками и цепочкой с крестиком. Я впервые увидела эту фотографию с тех пор, как несколько месяцев назад нам раздали их в школе. Сара тогда посмотрела на нее, скривилась и поклялась, что больше никогда не заплетет волосы в косы, потому что с ними становится похожа на маленького ребенка.

Но теперь эта фотография улыбалась мне с доски объявлений, и под ней большими буквами было написано:

МОЛОДЕЖНЫЙ МИТИНГ В ЧЕСТЬ САРЫ МАКХЕЙЛ, ДЕВУШКИ С КРЕСТИКОМ.

А под фотографией маленькими буквами три слова:

Приди, помолись, вспомни.

Я смотрела на листовку и перечитывала ее, пытаясь понять, что упускаю. Митинг проводили в христианской церкви Хилкрик на другом конце города. Будь это баптистская церковь округа Вирджил, которую посещала Сара, я бы даже не задумалась, может, только об этом странном ярлыке. Я понятия не имела, почему ее называли «девушкой с крестиком».

Но почему в честь Сары проводили митинг в церкви, в которую она никогда не ходила? Погибло девять человек, не включая стрелявшего. Не только Сара. Я даже была уверена, что в ту церковь ходили две другие жертвы – Бренна Дюваль и Эйден Страуд. Почему не в их честь?

И разве уместно сейчас проводить молодежный митинг?

Не забывайте, что это произошло вскоре после моего первого срыва из-за новостей в Интернете, когда мама изо всех сил старалась держать меня подальше от новостей. После стрельбы я лишь несколько раз выходила из дома. Я пока не виделась с Денни или Эшли. Майлс не забирался ко мне на крышу. И я только что столкнулась с Иден на похоронах Сары и Рози.

Я была полностью изолирована, и ничто не имело для меня значения в этом мире после стрельбы, особенно эта листовка.

– Все купила, – сказала мама, присоединившись ко мне у доски. – Поехали домой, детка.

Я показала на листовку, на лицо Сары.

– Что это?

Она взглянула на него и быстро отвела взгляд. Она что-то знала. Я поняла это по тому, как опустились уголки ее губ, как потемнели ее карие глаза. У нас был один цвет глаз, и я помнила слова Сары о том, что при вранье цвет радужки у меня менялся.

– Не волнуйся насчет этого, – сказала мама. – Давай просто поедем домой.

Она попыталась положить руку на мое плечо, но я отстранилась.

– Что это такое, мам? Почему какая-то церковь проводит в честь Сары молодежный митинг?

– Мы можем обсудить это в машине.

– Нет! – Я топнула ногой, как ребенок. Очень разозлилась. Так сильно, что она еще раз попыталась обнять меня. Я не хотела, чтобы она что-то скрывала. Хотела знать все. Даже если будет больно. Даже если для меня это плохо.

– Лиэнн.

– Скажи мне!

Я крикнула так громко, что покупатели остановились и посмотрели на нас. Стоящий в нескольких метрах от нас кассир поднял бровь, явно гадая, стоит ли ему как-то отреагировать.

Мама махнула ему рукой, затем схватила меня за локоть и вывела за стеклянные двери, над нашими головами противно звякнул колокольчик. Как только мы оказались на улице, я скинула с себя ее руку и вся сжалась, отказываясь двигаться дальше, пока она не объяснит, почему фотография моей лучшей подруги, которую она ненавидела, висела на доске объявлений и почему сделали акцент на цепочке с крестиком.

Мама вздохнула и провела рукой по волосам.

– По всему штату проводят митинги в память о Саре, – смиренно ответила она. – Вот и все.

– Но почему?

Мама пожала плечами.

– Зачем церкви что-то делают? Ты спрашиваешь не того человека.

Отсутствие у меня тяги к религии связано с моей мамой. Она росла баптисткой, но после того, как к ней отнеслись прихожане, когда она забеременела мной в шестнадцать лет, она потеряла интерес к организованной религии. Я до сих пор, честно говоря, не знаю, то ли она потеряла веру в высшие силы, то ли только в церковь. Она не любит это обсуждать. Всегда говорит, что ее отношения с Богом – только ее дело.

– Но почему Сара? – спросила я. – Почему только Сара? И что за ерунда с этим крестиком?

– Я… я думаю, это из-за того, что произошло в уборной, детка.

– В уборной?

Она закусила нижнюю губу. Еще одна наша общая мимическая черта.

– Многие говорят о том, что Сара… что она сказала ему. – Моя мама ни разу не произнесла имя стрелявшего вслух. – Полиция нашла на месте преступления ее цепочку с крестиком. И учитывая, что он спрашивал ее перед смертью, во что она верила, а она дала ему отпор…

Она замолчала и со слезами на глазах посмотрела на меня. Уверена, я выглядела изумленной. Или, возможно, бледной. Мне стало тошно. И я была сбита с толку. В тот день на Саре не было цепочки. И в уборной, когда началась стрельба, она никому, кроме меня, не сказала ни слова.

Но мама, похоже, решила, что выражение моего лица что-то значит. Попыталась броситься ко мне и обнять, но я увернулась.

– Прости, – сказала она и, вытерев глаза, обхватила себя руками. – Все разговоры об этом… Не могу представить. Прости. Нам не обязательно… Ли?

Я уже понеслась прочь от магазина, к парковке. Не хотела ее объятий, слез или объяснений насчет Сары. Не хотела превращать все в смерть в своей голове. Не хотела, не хотела, не хотела.

В тот день я не думала о том, как началась эта история. Или с чего. Даже не подумала о Келли Гейнор. Я могла лишь думать о том, что ненавидела все в этом мире. Эту реальность после стрельбы. Мой разум смеялся надо мной. Мама сводила меня с ума.

А теперь даже мои воспоминания о лучшей подруге не казались безопасными или настоящими.

Бренна Дюваль

Когда ее убили, Бренне было восемнадцать, и она училась в выпускном классе. Звезда баскетбольной команды с ростом сто восемьдесят пять сантиметров. Она уже получила спортивную стипендию. Прошлой осенью, когда наша школа выпустила календарь звезд школы – таким образом собирались средства для различных спортивных команд, – Бренна и ее парень Эйден Страуд (капитан футбольной команды) оказались на обложке.
Когда я в первом семестре ходила на урок международного гражданского права, она была помощником тренера Нолана. Сидела в основном за его столом и играла на его компьютере, пока он не просил сделать копии.
Но я помню один день, ближе к концу семестра, когда мы все сидели и ждали тренера Нолана. Звонок уже прозвенел, но он еще не пришел. И вот в кабинет вбежала Бренна, ее лицо чуть не лопалось от такой широкой улыбки. Она закрыла за собой дверь и сказала:
– Слушайте. Тренер чем-то занят в администрации. Будет здесь через пару минут. Поэтому у нас мало времени.
А потом она попросила нас развернуть все парты. Мы даже не задумывались. Подскочили, и кабинет наполнился скрипом металла по плитке. Бренна все это время следила за дверью, периодически оглядывалась и просила нас поторопиться.
– Разровняйте ряды, – сказала она. – Будто так и должно быть.
Сара ходила на этот урок вместе со мной и все время хихикала, пока мы разворачивали последние две парты в нашем ряду.
– Он идет! – объявила Бренна, повернувшись к нам. – Садитесь, садитесь.
Она побежала по кабинету, длинные ноги в два шага донесли ее от двери до стула тренера Нолана.
Секунду спустя открылась дверь, и тренера Нолана поприветствовали пристальные взгляды девятиклассников. Наши парты теперь стояли лицом к двери в задней части кабинета, а не к доске. Он удивленно вытаращил глаза и просто стоял на месте, моргая.
– Вы опоздали, тренер, – делано строго произнес Ричи Макмаллен.
Тренер Нолан посмотрел на него, потом на Бренну.
– Это сделали вы, мисс Дюваль?
– Понятия не имею, о чем вы говорите, тренер. Разве парты не всегда так стояли? Я не вижу никаких изменений.
– Забавно, что ты это сказала, потому что я ничего не говорил про расстановку парт. – Он покачал головой, но под усами показалась улыбка. – Ладно. Хотите сидеть лицом в эту сторону? Будете сидеть лицом в эту сторону.
Но все оказалось не так весело. В тот день он провел у нас тест. И мы не заметили разницы между задней частью кабинета и доской.
Этот случай едва можно назвать шуткой, но тогда Бренна стала «крутой» в глазах целого кабинета девятиклассников.
Она всегда улыбалась и здоровалась в коридорах, тогда как остальные выпускники нас даже не замечали. Небрежно, но явно в специально подобранной позе, как в подростковых фильмах, прислонившись к своему шкафчику, давала пять спортсменам младше ее.
Меня всегда удивляло, что она узнавала меня. Я думала, она забывала, кто я такая, в ту же секунду, как я выходила из кабинета тренера Нолана. Я вела себя тихо, не поднимала руку и не отвечала. С не самыми хорошими, но и не самыми плохими отметками. Я была серединой. Брюнеткой с неприметным лицом.
Но в один прекрасный день в следующем семестре, после окончания урока международного гражданского права, я оказалась в спортивном зале во время обеда. Сара ушла к стоматологу, и я решила не скучать одна в столовой, а прийти с едой в зал и, сидя на трибунах, заранее сделать домашнее задание. Бренна была там, как и несколько других девочек из баскетбольной команды.
Они по очереди выполняли свободные броски. Я поднимала голову между заданиями по математике, с минуту наблюдала за ними, а потом снова возвращалась к учебе. Другие две девочки – я не знала их имен – справлялись отлично и упустили только по два броска, а вот Бренна не упустила ни одного.
– Скоро прозвенит звонок, – объявила Бренна, поймала мяч и перешла к дриблингу [14]. – Отличная работа, девочки. На следующей неделе уничтожим округ Райт.
Девочки заулюлюкали, дали Бренне пять и направились к дверям зала. Но она осталась и сделала последний свободный бросок.
Я собирала свои вещи, когда услышала:
– Они отстойно играют, да, Бауэр?
Я осмотрелась, почти уверенная, что она говорит с кем-то другим, хотя это было совсем неразумно. Я была единственной Бауэр в школе, не говоря уже об этом зале.
– Эм, – ответила я, осознав, что она говорила со мной. – Нет. Я считаю, они хорошо играют. Выполнили бо́льшую часть бросков.
– Бо́льшую – это не все, – отметила она. – Они не должны упускать свободные броски.
– Ты волнуешься из-за проигрыша округу Райт? – спросила я.
Она фыркнула.
– Нет. Мы их точно размажем. Они ужасно играют.
– Это как минимум хорошо.
– Но недостаточно хорошо. – Она посмотрела на меня, прищурив голубые глаза. – Какой у тебя рост, Бауэр? Сто семьдесят два? Сто семьдесят пять?
– Где-то между.
– Ты высокая по сравнению с некоторыми нашими девочками. В следующем году попробуй пройти отбор в нашу команду, – сказала она.
Я засмеялась. Не смогла сдержаться.
– Я не люблю спорт, – призналась я. – Совсем. Начинает тошнить, если пробегу хотя бы полкилометра, поэтому…
Я замолчала и ужаснулась, осознав, что призналась, что я в плохой форме, этой крутой выпускнице.
– Очень плохо, – сказала она. – Потому что сейчас мне кажется, когда я окончу школу, наша команда облажается.
Не знаю, считать ли Бренну высокомерной или честной.
Возможно, подойдут оба варианта.
Но точно знаю, что она оказалась права. После ее смерти наша баскетбольная команда облажалась.


– Итак… насчет сказанного Эмбер…

Мы с Майлсом через несколько часов после ситуации с картофельными шариками ехали на моем грузовике домой.

– Знаю, – сказала я, переключая передачи. – Но я не прекращу искать правду. Я все еще собираю письма. Снова написала Келли имейл. И сообщение тоже. Она пока не ответила, но я знаю, что напишет. Ты напишешь свое, а потом…

– Я про выпускной, – сказал он.

– Ох. – Я закусила губу и не сводила глаз с дороги. – Прости. Я думала… Выпускной не занимал мои мысли.

– Я понимаю, – сказал он. – Но он всего через пару недель.

– А на него все еще продают билеты? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Но… я уже вроде как купил два.

– Что ты сделал? – Я бросила на него взгляд, а потом опять сосредоточилась на дороге. – Майлс, они недешевые. И я еще не сказала, что пойду.

– Знаю, – сказал он. – Но бабушка настояла. Она расстроилась, что я не ходил в прошлом году. Я сказал ей, что могу пойти в этом, но у меня пока нет пары, и она дала мне деньги и сказала на всякий случай купить билеты. Я не собирался тебе говорить. Не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной пойти из-за денег. Но… да. У меня есть билеты.

– Как мило со стороны твоей бабушки.

– Она спросила, возьму ли я тебя с собой, – сказал он. – Ты ей нравишься.

– Она едва меня знает.

– Она знает, что ты мне нравишься.

По шее пополз румянец от чувства вины и счастья.

– Так что? – спросил он. – Я возьму тебя с собой?

– Майлс… я…

– Ли, – произнес он четче и менее сонно, чем обычно. – Если дело во мне… если я тебе не нравлюсь, то я понимаю. Мы можем пойти как друзья. Как хочешь.

– Не то чтобы ты мне не нравился, – сказала я. – Но я…

– Что?

Я вздохнула и заехала на подъездную дорожку. Заглушила машину и достала ключ из замка зажигания.

– Майлс, – начала я, глядя на фиолетовый брелок в форме месяца, который два года назад подарил мне на Рождество Денни. Провела большим пальцем по выпуклым точкам на поверхности – шрифту Брайля, из которого складывалось мое имя. Я знала, что в данный момент у Майлса в кармане лежит голубая звезда с его именем. Мы были как эти парные брелки. – Майлс, я асексуальна.

Сначала в грузовике воцарилась тишина. Чего я в принципе и ожидала. Когда я наконец набралась смелости и посмотрела на него, он смотрел на меня. Без отвращения или раздражения. Я не рассчитывала на эти эмоции – Майлс совсем не такой, – но глубоко внутри все равно этого боялась. Он выглядел растерянным.

– Асексуальна?

Я приподняла плечо и опустила.

– Где-то в этом диапазоне. Не скажу, что мне отвратителен секс. Это не так. В идеале хотелось бы однажды найти того, с кем захочу переспать, но… – Я перебирала пальцы, пытаясь придумать, как все лучше объяснить. – Ладно. Думай об этом, как о холодильнике, который открываешь, когда голодный, но ничего не привлекает. Ты не против поесть – в какой-то момент хотел бы этого, – но не можешь съесть сейчас то, что видишь в этом холодильнике.

– Значит… секс – это еда.

– Ужасная метафора получилась.

– Нет, – сказал он. – Кажется, я понимаю. Тебя никогда и ни к кому не… влекло.

– Не в этом смысле, – ответила я. – Я влюблялась. Но это происходило на эмоциональном уровне. А не физическом. Я никогда не чувствовала сексуального влечения. Даже к сексуальным знаменитостям по ТВ.

– И ко мне, значит, тоже.

Я закусила губу и снова посмотрела на руки.

– Да, – ответила я. – К тебе тоже.

– О… понятно.

– Прости, Майлс.