– Пытаюсь, – ответил Чарли, после чего взял стоявшую рядом с Лилой бутылку и принялся разливать вино гостям.

Джорджия наблюдала, как глаза Лилы следуют за льющимся вином. «Ты не посмеешь, – подумала она. – Проклятье, ты не посмеешь вырубиться до того, как я подам десерт!»

– А чем занимаетесь вы, леди? – продолжил расспросы Бретт.

– Я секретарь. С неполным рабочим днем, – с трудом выговорила Джорджия сквозь сжатые губы.

Теперь он не захочет с ней разговаривать. Это был тот самый камень преткновения, который возникал на каждом званом ужине. Ответ Джорджии смущал того, кто задал вопрос – скучный ответ, ставивший человека в неудобное положение, после которого ничего не остается, как обратиться к другому собеседнику, как только такая возможность представится, чтобы поскорее забыть о своем просчете. «Как человек, закончивший Оксфорд, мог стать секретарем?» – шепчутся у нее за спиной. Никто больше не спрашивал, насколько то, что она делает, интересно и содержательно и приносит ли эта работа удовлетворение. Узнав, что Джорджия работает в администрации, все понимали, что она не сможет устроить их племянницу на стажировку на киностудию или помочь в карьере мужа в инвестиционном бизнесе, и полностью теряли к ней интерес.

Много лет назад, когда Джорджия еще не познакомилась с Чарли и взялась за эту работу, потому что не получала ролей после бесконечных прослушиваний и ее уже тошнило от мужчин, которые засовывали руки ей в джинсы в гримерных, она зарабатывала двадцать долларов в неделю, принимая участие в шоу, привлекавших не больше семи человек за вечер, и нередко вставляла во время разговора, что в ее дипломе отличные оценки и она закончила Оксфорд. А также посещала театральную школу. Но довольно скоро она поняла, что это только все портит, и стала мастерски избегать вопросов о работе, делая их невозможными еще до того, как они прозвучат. Но сегодня голова у нее была занята другими проблемами.

– Она недооценивает свою работу, – сказал Чарли, прервав ход ее мыслей. – Джорджия занимается приемом на работу, решает проблемы людских ресурсов. Управляет буквально всем. Хотя я продолжаю уговаривать ее пройти переподготовку и заняться дизайном интерьеров, – продолжил он. – Она практически полностью сама придумала интерьер нашего дома. Вам бы его увидеть, когда мы сюда въехали.

Джорджия бросила на мужа благодарный взгляд, и ей вдруг захотелось прижаться к нему и послушать, как бьется его сердце. Иногда Чарли умел быть добрым. А она очень легко об этом забывала. Однажды вечером он отнес ее домой после вечеринки на руках, потому что сандалии с высоким ремешком до крови натерли ей ногу.

Она пыталась стараться для него, наряжалась и нашептывала ему на ухо смущающие слова, когда он был близок к оргазму, а перед собственным оргазмом, который мог произойти только в определенной позиции, когда она около минуты сохраняла полную неподвижность, всячески извивалась и дергалась, показывая, что получает огромное удовольствие. В последнее время Чарли даже не удосуживался спрашивать, хорошо ли ей с ним. Она никогда не говорила «нет», но иногда чувствовала, что наказывает его своим равнодушием. А потом, когда с его стороны кровати раздавались первые похрапывания, она целовала его в щеку и ускользала в ванную комнату, где доставляла себе острое наслаждение, думая о вещах, которые наутро вызывали у нее стыд.

Им стоит начать все снова. Заниматься сексом, а не пытаться сделать ребенка. Устроить каникулы. Пойти на свидание. Совершить один из тех поступков, которые, как пишут в журналах, улучшают брак. Их механические сексуальные отношения превратились в ужасное клише. Джорджия всегда считала, что у них все сложится не так, как у других, и даже если они будут пытаться зачать ребенка, их жизнь останется легкой и веселой. Но нет. Они ничем не отличались от любой пары, неспособной родить ребенка, а тесты на овуляцию и измерение температуры отдаляли их друг от друга.

– Джорджия – поразительный человек, – сказала Нэнси, наполняя свой стакан водой, и хозяйка схватила свой бокал с вином, понимая, что сейчас произойдет. – Все заработанные деньги отправляет родителям.

Джорджия полностью сосредоточилась на ножке бокала, изо всех сил избегая смотреть в лицо Чарли. Она знала, что ужасно покраснела. Ее переполняла ярость.

– Что? – спросила Лила. – Я не знала.

– О, пустяки, – ответила хозяйка. – Кто-нибудь хочет еще вина? Или хлеба? Это домашняя фокачча[22].

– Все заработанные деньги? – переспросила Брир. – В буквальном смысле?

Джорджия подняла глаза, чтобы взглянуть в лицо Нэнси, озаренное светом свечей, и увидела, что она улыбается.

– Да, все, – ответила Джорджия. – Мой отец больше не может работать, а мать вынуждена оставаться дома и присматривать за ним.

– Все деньги? – невнятно продолжала Лила. – Господи, какая ты хорошая! Я вообще не стала бы давать денег отцу.

– У тебя нет денег, – рассмеялся Ру.

– Это неподходящая тема для разговора за столом, – пробормотал Чарли. – Политика, деньги, религия и тому подобное.

– О, брось, Чарли! – снова улыбнулась Грейдон. – Мы среди друзей. Я лишь хотела, чтобы все знали, что у тебя замечательная жена.

– Нэнси… – начала Джорджия, не зная, что сказать дальше.

– Это красиво, – сказал Бретт. – Я бы хотел больше помогать своим родителям. Я стараюсь посылать им деньги, когда у меня появляется возможность. – Он наклонился вперед и положил ладонь на руку Джорджии. – Правда. Ты поразительная.

Он смотрел на нее через стол, продолжая сжимать ее руку. Хозяйку раздирали противоречивые чувства – унизительное смирение и другие, которые она даже не могла назвать. Но они были приятными. Казалось, доброта Бретта просачивается к ней под кожу.

– А Лила – неработающая мать, – заявил Чарли, нарушив наступившую тишину. – Не так ли, Лила?

Бретт убрал руку легким и быстрым движением, однако тепло его тонких пальцев осталось. Джорджия подняла голову и заметила, что у сидевшего напротив Чарли покраснела шея.

– Сколько у тебя детей? – спросил американец.

– Один, – ответил Ру, и одновременно с этим с губ Лилы слетело слово «два».

На лице Бретта появилось недоумение. Однако он промолчал.

Пальцы Джорджии соскользнули с винного бокала. Лила напилась, да, но не настолько, чтобы забыть, сколько у нее детей. Теперь она смотрела на своего мужа, и Джорджия подалась вперед, пытаясь разгадать выражение его лица.

– Только не начинай, Лила, – сказал Ру, голос которого прозвучал спокойно, но жестко.

– Да пошел ты! – последовал ответ жены.

Руперт встал.

– Сожалею, друзья, но моя жена слишком много выпила. Нам нужно выйти на воздух.

Он обошел стол и взял Лилу за плечо. Господи, она стала такой худой! Большой и указательный пальцы супруга легко обхватили руку.

– Мне не нужно никуда выходить, – заявила Лила.

– Пойдем, – с улыбкой, которая никого не убедила, сказал Ру.

– Я не ребенок.

– Ты так себя ведешь, что могла бы меня обмануть. Вставай. Давай выйдем на воздух, тебе нужно немного прийти в себя. Прошу нас извинить, – добавил муж, закатывая глаза.

– Я просто пыталась быть честной, – пролепетала она. – Почему ты не разрешаешь мне быть честной?

Наступившая за столом тишина вызывала боль, и Джорджия пожалела, что не играет музыка, пусть даже на всю мощь, как когда ее включала Лила.

Ру помог жене встать и повел ее в сторону балконной двери. Все отвели глаза, делая вид, что ничего не произошло, когда он распахнул дверь и вышел наружу, словно Лила была озорным щенком, написавшим на ковер. Джорджия смотрела ему вслед, не в силах скрыть любопытство. Свет на кухне был слишком ярким, чтобы что-то разглядеть в сгустившихся сумерках, и хозяйка видела лишь худенькую фигурку Лилы, опустившуюся на садовую скамейку, и массивного Ру, который стоял рядом и курил.

– С ней все нормально? – спросил Бретт. – Он обошелся с ней довольно резко.

Никто ему не ответил.

– Кто-нибудь из вас понимает, о чем шла речь? – спросил Чарли, проигнорировав вопрос американского гостя.

Джорджия уже собралась ответить, что она понятия не имеет, но ее опередила Нэнси:

– У нее был выкидыш несколько недель назад.

– Что? – услышала собственный голос хозяйка. – Откуда ты знаешь?

Грейдон жила в Бостоне и почти совсем не общалась с Лилой, они лишь перезванивались не больше двух раз в месяц. Джорджия же разговаривала с Лилой практически каждый день, но та ей ничего не рассказала. Совсем ничего. Ну почти каждый день. В последнее время их общение стало отрывочным, но обычно они были неразлучны. Ближе, чем Лила и Нэнси. Намного ближе.

Нэнси сложила салфетку и пристроила ее на столе рядом с тарелкой.

– Не думаю, что правильно обсуждать это без нее, но она огорчена. Я думала, ты знаешь.

Следовало ли Джорджии сказать, что она знала? Могла ли она вернуть обратно удивленное выражение – и сделать вид, что ее лишь поразило знание Нэнси? Скорее всего, нет. Грейдон сразу все поймет. Вероятно, она допрашивала Лилу по телефону после того, как получила электронное сообщение от Джорджии, – очевидно, именно тогда ей и стало все известно.

– Когда она успела тебе рассказать? – И вновь слова вырвались у Джорджии сами.

– По скайпу. Ты можешь передать мне воду?

Чарли передал стакан.

– И когда это было? – задала хозяйка новый вопрос.

Нэнси повернулась к ней. Она выглядела раздраженной.

– Неделю назад. Может быть, десять дней. Я не уверена. Это так существенно?

– Мы с тобой никогда не говорим по скайпу.

– Ну, когда я вернусь домой, мы можем начать общаться по скайпу, если захочешь. Или я могу подняться наверх и связаться с тобой оттуда, если это так для тебя важно, – усмехнулась Грейдон.

– Дело не в этом.

Джорджия понимала, что несет вздор и выставляет себя дурой на глазах у всех. И перед Бреттом. Станут ли они с Нэнси говорить о ней потом? Она представила, как эти двое лежат на белой кровати, на смятых после секса простынях.

«Что случилось с твоей подругой?» – спросит Бретт. И Нэнси начнет о ней говорить. Она постарается не повышать голос, словно существует риск, что их могут услышать через два этажа, и скажет, что Джорджия ревнует, или что у нее паранойя, или еще что-то столь же неприятное. А потом они будут смеяться и вместе пойдут в душ или наденут халаты, висящие на внутренней стороне двери, и будут смотреть фильм по массивному телевизору, спрятанному в шкафу, потому что их жизнь не испорчена из-за грязной неряшливости, которая является следствием пребывания Джорджии здесь и необходимости отвечать за все.

Нэнси все так легко дается. Она остается хорошим другом – для этого ей достаточно просто поднять трубку телефона или отправить посылку с подарками. Лила неизменно приходила в восторг от вещей от Кейт Спейд и Лоры Мерсье, которые приходили каждый месяц. Она до сих пор обожает получать посылки, совсем как в школе. Глупо, ведь она сама может заказать все, что захочет, и ей это доставят. А те моменты, когда Джорджия убирала с лица подруги волосы, когда ту тошнило от выпивки, или массировала ее распухшие во время беременности ноги, теперь ничего не значили. Как и то, что она ей помогала красить детскую, пока Ру отсутствовал «по делам». И все это время Джорджия делала вид, что не замечает запаха духов на рубашке Ру, и вела себя так, будто волосы в их постели принадлежали Лиле.

Все без толку.

Очевидно, когда у Лилы возникали серьезные проблемы, она обращалась к Нэнси. К Нэнси, которая знала все и выставила Джорджию на всеобщее посмешище, точно не была ее самой любимой подругой.

Грейдон встала и положила салфетку на стул.

– Я думаю, нам следует вернуть Лилу и убедить ее поесть. Она практически ничего не съела.

Джорджия вдавила ногти в ладонь, чтобы не закричать. Это ее дом. Ее еда. Ее вечеринка. Нэнси здесь в гостях. И ей следует вести себя соответственно. Впрочем, американская гостья никогда не обращала внимания на подобные мелочи.

Хозяйка предложила Нэнси и Бретту провести у нее выходные, полагая, что они не примут ее предложение. Грейдон никогда не оставалась ночевать. Она категорически не хотела оказаться в невыгодном положении. Не знать, где стоят стаканы или когда будет завтрак, – все это становилось для нее настоящей пыткой. Как только ей исполнилось шестнадцать, после серии вечеринок, где они мерзли всю ночь на полу в палатке или на заднем сиденье чужой машины, Нэнси сделала заявление: она больше не будет спать нигде, кроме своей постели, в школе или дома. Она вызывала такси в любое место, будь то склад или загородный дом, в котором проходила вечеринка, и тратила на это сотни фунтов с родительского счета. Подруги никогда не спрашивали ее о причинах. Грейдон с поразительной безмятежностью садилась в теплый автомобиль и позволяла ему домчать себя до безопасности собственной постели. Таким образом, не существовало места слишком далекого или опасного, откуда она не могла бы спастись, набрав заветный номер.

Так что согласие Нэнси провести у нее в доме несколько дней стало для Джорджии сюрпризом, причем весьма нежелательным. Хозяйка чувствовала, как ее наполняет тревога, когда она представила, что завтра ей придется готовить завтрак Бретту. Если она наложит макияж, то Нэнси обязательно скажет, что ей пришлось приложить немало усилий. А если нет, то спросит, не устала ли Джорджия. Незначительные, но острые замечания, которые сами по себе звучат смешно. Но такие вещи имеют обыкновение накапливаться.

Джорджия вздохнула, собираясь с силами. Скоро все будет закончено. Через тридцать шесть часов американские гости уедут, и жизнь снова вернется в привычную колею. Еще несколько часов хорошей игры – и все.

– Да, конечно, – улыбнулась хозяйка дома. – Но я думаю, что им нужно дать несколько минут, чтобы они поговорили.

– Я пойду посмотрю, готовы ли они вернуться, – решила Нэнси.

– Вероятно, нам бы следовало… – начала Джорджия, но ее подруга уже открыла стеклянную дверь. – Они не захотят возвращаться, – добавила хозяйка, ни к кому конкретно не обращаясь.

Она пересекла кухню и остановилась возле огромной плиты. К ее удивлению, Чарли последовал за ней.

– Зачем нам все это? – спросила его жена, понизив голос. – Нэнси следит за каждым моим шагом, Лила обслюнявила Бретта. Ру выглядит ужасно. Не вечер, а настоящая катастрофа.

Она положила голову на плечо мужа, ожидая, что он ее утешит, похвалит ее мастерство хозяйки и скажет, что все будет хорошо. Однако он промолчал. За годы общения с ее друзьями он стал крайне немногословным, когда о них заходила речь.

«Ты понимаешь, – сказал он ей несколько лет назад, – что подруги должны тебе нравиться?»

Довольно глупые слова. Джорджия тогда сосредоточила свое внимание на джине с тоником и перестала разговаривать. Очевидно, ее истории о подругах заставляют Чарли думать, что она сука. На самом деле она знала, что другие люди говорят, будто они любят своих друзей. Но они, Джорджия, Лила и Нэнси, были не такими, как все. Быть может, дело в годах, которые они провели вместе в школе, или в тайне, их соединившей, или в их душах.

Когда Лила читала клятву невесты, она процитировала Эмили Дикинсон: «Из чего бы ни были сотворены души, его и моя сделаны из одного и того же».

Джорджия в тот день стояла у алтаря с застывшей улыбкой и думала о том, что душа Ру сделана из материала, полностью отсутствующего в душе Лилы, – из фланели его школьных брюк и семейной шотландки, пропитанной виски и себялюбием, иными словами, из эгоизма и снисходительного отношения ко всему вокруг. Впрочем, все мужики, которых они знали, не слишком далеко от него ушли.

Но душа Лилы была иной. Она могла выглядеть, как любая Арабелла или Индия, с которой они учились в школе, но внутри кардинально от них отличалась. Ру был бы гораздо счастливее с одной из блондинок с хорошими манерами, с которыми встречался до Лилы. Но как тогда он мог знать, что связывает свою жизнь не с милой и не склонной задавать вопросы девушкой, которая будет всегда следовать за ним, отставая на два шага, и никогда не поставит его в неудобное положение на корпоративных вечеринках? В те времена Лила умела устраивать шоу ничуть не хуже, чем Джорджия или Нэнси.

Джорджия посмотрела на тарелки, которые Чарли поставил на одну из кухонных стоек, прикидывая, какую часть еды оставил каждый гость. Парни съели все почти без остатка. Тарелки Нэнси и Лилы оказались практически нетронутыми.

Хозяйка высвободилась из объятий Чарли.

– Нашим гостям покажется, что у нас есть повод для огорчения, – улыбнулась она, объясняя свой уход.

– Я еще не встречал ни одного человека, которого так беспокоило бы, что о нем подумают другие, – сказал муж.

Его тон был легким, но слова неприятными. Джорджия оглядела комнату и увидела, что вернувшаяся Нэнси закрывает за собой двустворчатые двери.

– Это займет всего минуту, – торжествующе сказала она. – Лила не справилась с эмоциями, что вполне естественно, если учесть, что ей пришлось перенести.

– Нет, ты видел, – едва слышно сказала Джорджия Чарли. – Я сбегаю в уборную, а потом мы снова сядем за стол.

Она никогда не пользовалась туалетом, который находился внизу. Уборной. Чарли всегда морщился, когда она забывала и называла это место туалетом. Комната на первом этаже была гораздо приятнее. Хозяйка закрыла за собой дверь, повернула красивый медный ключ в замке, села на стульчак и глубоко вздохнула. Все шло хорошо. Ну не совсем, но будет замечательно. Она посмотрела на белую бумагу после того, как вытерлась. Не из-за того, что ожидала там что-то увидеть – просто это вошло в привычку. Она должна знать, в какой момент цикла находится, записывала даты и даже время начала каждого кровотечения. Но сегодня вечером она должна думать о другом.

Ее мысли занимали Лила и Нэнси, она пыталась расшифровать скрытый смысл за каждой произнесенной ими фразой. Неужели так живут все нормальные люди? Неужели постоянно пытаются понять, спрятано ли оскорбление за каждым словом их друзей? Наверное, нет. Однако про них нельзя сказать, что они обычные подруги.

Умывая руки, Джорджия поняла, каким розовым стало ее лицо. Вино и гормоны. Горячие приливы – лишь один из множества побочных эффектов, которые ей придется переносить, если она хочет забеременеть. В миллионный раз она подумала, как ужасно несправедливо, что у некоторых людей все происходит само собой, без лекарств, проблем и страданий. Без посторонней помощи. Неожиданно жар стал подниматься откуда-то изнутри, и ей показалось, что вся ее кожа натянулась. В отчаянии она схватилась за задвижку, распахнула окно и вдохнула холодный воздух.

– …в течение минуты? – уловила Джорджия конец фразы.

Голос Нэнси.

– Конечно, – ответил Ру. – Просто дайте нам пару минут – Лиле стало немного жарко.

Дверь захлопнулась. Джорджия поморщилась – ей совсем не понравилось, что Нэнси так сильно хлопает дверью с антикварными ручками.

– В какую дьявольскую игру ты играешь? – спросил Руперт.

Теперь, когда Нэнси ушла, его тон изменился от веселого к совершенно ледяному. Слегка наклонившись вперед, Джорджия выглянула через подоконник. Лила скрестила руки на груди, она дрожала и смотрела мимо мужа, куда-то вдаль. В руке она держала зажженную сигарету, но, казалось, забыла про нее, и над ней поднимался легкий дымок. На глазах пришедшей в ужас Джорджии Ру сжал крошечную руку супруги в кулак и потряс ее.

– Лила? Ответь мне! – сказал он, и его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от лица жены.

Хозяйка медленно и бесшумно закрыла окно. Ее тошнило. Она знала, что увидела то, чего ей не следовало видеть, то, что не предназначалось для ее глаз. То, что происходило между Брирами, – не ее дело. И не ей пытаться исправить их отношения.

Джорджия посмотрела в зеркало и с облегчением увидела, что ее лицо приобрело нормальный цвет. Она взяла из шкафчика с запасным набором для макияжа губную помаду «Шанель», попудрила переносицу и улыбнулась, глядя на свое отражение в окне. «Вот так, – подумала она. – Теперь гораздо лучше».

Тогда

Нэнси

– Ты позвонила родителям? – спросила Нэнси, когда Джорджия закрыла за собой дверь.

Подруги Грин сидели на кровати Грейдон, и та покрывала ярким коралловым лаком ногти. Комната, к которой они были приговорены, находилась этажом ниже спальни с тремя кроватями, но выходила на другую сторону, и из ее окон открывался вид на школу, а не поля. Но, по крайней мере, Нэнси и Джорджия оказались вместе. Грейдон едва ли смогла бы пережить стресс и унижение, если бы ей пришлось спать, раздеваться и жить рядом с совершенной незнакомкой.

Лила пострадала гораздо больше – ее поселили в комнату на троих, о которой они мечтали и для которой даже спланировали убранство. Делить жилье с Хейди Барт и Дженни Макгакин – настоящее оскорбление.

– Неужели меня не могли поселить с кем-нибудь нормальным? – жаловалась Найт каждый вечер, когда ей приходило время возвращаться в свою комнату.

Девушки пытались ее утешить, они видели, как краснели ее щеки и сжимались кулаки. Они говорили ей, что распределение по комнатам – это недоразумение, что Дженни и Хейди охотно поменяются на комнату на двоих, и все вернется на круги своя. Как и должно быть.

Но Джорджия заявила, что их комната на двоих должна быть уютной, вырвала страницы из «Вога» и прикрепила их на стену, повесила голубые китайские фонарики на доску объявлений и застелила обе кровати одеялами в голубую клетку. Нэнси старалась с пониманием отнестись к ее стараниям, но у нее не получалось. Она сказала Грин, что ее усилия бессмысленны и что она ведет себя нечестно по отношению к Лиле. В любом случае, как только ее родители позвонят Брандон, они переберутся в другую спальню и им придется все переделывать заново.

Грейдон оторвалась от ногтей и засунула кисточку в бутылочку. Лицо Джорджии покраснело и распухло.

– Что случилось? – спросила Нэнси.

– Мы застрянем здесь на все выходные до середины семестра.

– Она запретила нам уезжать из школы. – Голос Грейдон был полон презрения. – Но никого не лишают выходных в шестом классе.

Грин кивнула.

Лила встала с постели. Ее лицо сделалось пепельно-серым.

– Ты шутишь?

Джорджия покачала головой.

– Она позвонила нашим родителям и сказала, что мы наказаны и должны оставаться здесь на все выходные до середины семестра, и… – голос девушки задрожал, – это последний уик-энд Джейми.

В груди Нэнси шевельнулась жалость. Иметь братьев и сестер – очень странное переживание, а еще более необычным Грейдон казалось беспокойство из-за них, но Джорджия любила своих старших братьев. Она даже отказывалась слушать новости в общей комнате – вдруг там сообщат о несчастном случае на море? В такие моменты она начинала опасаться, что Джейми мог пострадать.

Лила обняла Джорджию за плечи и принялась гладить ее волосы. Возможно, Нэнси стоило к ней присоединиться? Их объятия ее немного смущали.

– Неужели ты всерьез хочешь сказать, что они намерены заставить тебя остаться здесь на следующий уик-энд и помешать попрощаться с Джейми?

Грин кивнула.

– Его не будет несколько месяцев. Он же на проклятой подводной лодке! Глупость какая-то. Твои родители объяснили, почему ты должна поехать на эти выходные домой?

– Они спросили, не могу ли я пропустить выходные после середины семестра, чтобы я могла сейчас с ним попрощаться, но Брандон отказалась пойти на компромисс. Мама в ярости. Они сказали, – тут Джорджия всхлипнула, – что я испортила последний общий уик-энд.

– Вот сука! – возмутилась Лила.

Она знала, чего стоило родителям ее небогатой подруги о чем-то попросить школу. Семья Джорджии боготворила «Фэрбридж-Холл», и ее родители вели себя так, будто это проклятый Хогвартс.

– Скажи маме, чтобы она позвонила миссис Истон, – предложила Лила. – Она отменит приказ новой суки.

Грин покачала головой:

– Мама не хотела говорить и с Брандон. Она наверняка откажется звонить миссис Истон.

Нэнси встала. Это уже слишком. Матери Джорджии не имели права отказывать, даже если она не платит за обучение. Все не должно быть так устроено. Существует иерархия, и родители, даже родители тех, кто учится на стипендию, стоят выше учителей. Брандон предстояло узнать, какие здесь порядки.

– Все хорошо, – сказала Грейдон в затылок Джорджии, которая спрятала лицо на плече Лилы. – Мы во всем разберемся. Она всего лишь наемный работник. Мы платим ее зарплату. Она больше не станет устраивать нам неприятности. Ты просила родителей, чтобы они поговорили насчет комнаты?

Джорджия удивленно на нее посмотрела.

– Что?

– Ты просила, чтобы нас переселили и мы могли жить вместе?

Выражение лица Грин сказало Нэнси, что она произнесла не те слова.

– Нет, Нэнс, я не стала прерывать маму, когда она плакала из-за того, что брат отправляется в проклятую зону военных действий, и просить ее о том, чтобы она позвонила сюда и сказала, чтобы нас поселили в одну комнату.

Истерика Джорджии не поможет им решить проблемы.

– Я же говорила тебе, что все сделаю сама, – сказала Грейдон, стараясь сохранять спокойствие. Не было никакого смысла повторять глупость подруги. – Но мы должны действовать единым фронтом. Мои родители будут звонить в школу. Как и родители Лилы. Мы получим нашу комнату обратно.

Лила отвела глаза в сторону, и Нэнси тут же поняла, что произошло.

– Ты тоже не попросила родителей?

Лила хотя бы попыталась выглядеть смущенной.

– Кларисса обещала подписать уведомление и не говорить отцу, что я курила. Я не хотела испытывать судьбу.

Нэнси уже позвонила своим родителям. Она спокойно обсудила с ними то, что случилось, – как они с подругами пошли погулять и нашли на земле пачку сигарет, а теперь новая учительница пытается оказывать на них давление и сделать из них козлов отпущения. Ее мать согласилась, что это мелочно и несправедливо. Отец сказал, что он немедленно пожалуется по поводу распределения по комнатам, отметив, что Нэнси много лет говорила о спальне на троих, и добавил, что нет никакого смысла оставаться в школе на шестой год обучения, если старшеклассницам не полагается никаких преимуществ перед остальными. Ученица академического уровня Нэнси может получить место в «Генриетте Барнетт» или в «Сент-Поле» без малейших усилий. Они с радостью ее возьмут. «Фэрбридж-Холл» должен быть счастлив и испытывать благодарность за то, что Нэнси у них учится.

– Значит, ни одна из вас ни о чем не просила родителей? – повторила Грейдон, чувствуя, как ее наполняет разочарование. – Спасибо, что сказали.

Лила соскользнула с подоконника.

– У меня не такие родители, как у тебя, ведь так?

Джорджия, опустив голову, рассматривала ногти.

– Мои считают, что мне нельзя злиться и жаловаться, если я не хочу потерять стипендию. Для них все иначе.

Как трогательно. Складывается впечатление, что им с Лилой обеим не важно, что это их предпоследний год и что очень скоро они отсюда уйдут. Она, Нэнси, естественно, поступит в Оксфорд, а Джорджия, скорее всего, составит ей компанию, если она убедит ее действовать вместе. Но нет никаких шансов, что Лила последует за ними, поэтому в конце следующего года они разъедутся по разным частям страны. Почему же только она одна так сильно хочет, чтобы оставшиеся несколько семестров они провели вместе?

Нэнси встала. Это было смешно. Они должны взять ситуацию в свои руки.

– Я собираюсь с ней поговорить.

– Что? – Джорджия выглядела встревоженной.

– С Брандон? – спросила Лила, заметно взбудоражившись.

Она любила сражаться.

– Да. Пойдем, – поманила ее за собой Грейдон.

Найт поднялась на ноги. На мгновение Нэнси подумала, что Джорджия будет возражать, но та промолчала и тоже встала. Ее лицо оставалось равнодушным.

– Что ты собираешься ей сказать? – спросила она.

– Я буду очень милой, – пообещала Грейдон.

– Можно подумать, ты умеешь! – фыркнула Лила.

– Нет, но я буду. Я ей все объясню, она новенькая и, вероятно, не знает, что должна с уважением относиться к системе. Засунув Лилу в одну комнату с отвратительными Хейди и Дженни, она не сделает их подругами. Мы платим ей жалованье. Ей придется нас выслушать.

– Ты не можешь говорить ей такие вещи, – жалобно возразила Джорджия.

– Я знаю, что не могу, – ответила Нэнси. – Я не дура.

– Нам нужно придумать историю, – сказала Грин, теребившая волосы. – Скажи им, что нам нужно приглядывать за Лилой, потому что ее мама и все такое. Извини, Лай.

– Все в порядке, – кивнула Лила. – Но она не повелась на это в прошлый раз, когда речь шла о курении. И я не думаю, что она послушает нас сейчас.

– Ну тогда скажем, что проблема в питании Нэнси, – предложила Джорджия. – Они ведь до ужаса боятся, что она снова перестанет есть.

Грин была права. Будет неплохо вспомнить о том маленьком черном пятне третьего года обучения и сделать вид, что получение правильной спальни станет единственным способом избежать возврата к прежним проблемам. Конечно, это будет полнейшей ложью. С Грейдон все в порядке. В полном. С тех пор прошли годы. Но полезная возможность осталась. Однако Нэнси чувствовала: здесь что-то не так. Как если бы она мошенничала. В ее планы не входило победить Брандон, используя этот свой главный козырь или при помощи лжи. Ученица хотела, чтобы маленькая сука поняла, что не может играть роль бога в их жизни. Она новенькая и должна научиться. Нэнси хотела быть той, кто преподаст Брандон этот урок.

– Нет. Мы не станем так поступать, – заявила она. – Мы сделаем по-моему.

– А с чего ты взяла, что она станет тебя слушать? – спросила Лила.

– Она станет, – сказала Грейдон, когда они быстро направились в сторону учительской. – А если нет, то очень об этом пожалеет.

* * *

Нэнси подняла руку и постучала в белую дверь с такой силой, что боль обожгла ей костяшки пальцев.

– Входите, – раздался голос.

Грейдон распахнула дверь. Ее возмутило, когда она увидела, что Брандон сидит на месте управляющей пансиона. Все осталось неизменным – зеленый ковер, книги на полках, большой белый шкаф с многочисленными лекарствами с этикетками… Но она выглядела неправильно. Слишком молодая и слишком сияющая, с самодовольным лицом. Без морщин. Нэнси раздражало, что она не знает, сколько лет Брандон, но девушка не сомневалась, что их разделяло не больше шести или семи. Почему-то точное знание разницы казалось Грейдон важным. Как если бы оно помогло ей правильно оценить противника.

– Чем я могу вам помочь? – поинтересовалась учительница.

Нэнси выдвинула стул и села.

– У меня сложилось впечатление, что мы не с того начали.

Новая учительница слегка переместилась на своем стуле и оперлась локтями о письменный стол.

– В самом деле?

– Вчера. До начала семестра. Я думаю, у вас сложилось неправильное впечатление обо мне и о моих подругах.

– И в чем именно я ошиблась?

Нэнси улыбнулась:

– У нас не бывает неприятностей. Во всяком случае, обычно. Нам нравится соблюдать правила. Мы настроены на поступление в хорошие университеты, мы любим нашу школу. И то, что случилось вчера, совсем на нас не похоже.

Брандон промолчала.

– Теперь я поняла, что мы допустили ошибку, – продолжала ученица. – Мне не следовало носить с собой сигареты. Просто я не успела перестроиться после долгого пребывания дома.

– Да, могу представить, что это непростой переход.

– Вы сами учились в школе-интернате? – спросила Нэнси, уже знавшая ответ.

Никто с таким акцентом не мог закончить государственную школу.

– Я училась в государственной средней школе.

Нэнси улыбнулась:

– Я думаю, что утрата государственной поддержки – очень печальное событие. Средние школы очень важны.

– Вы так думаете?

Нэнси взяла неверный тон.

– Ну они обеспечивают прекрасное образование, основанное на добродетели, – тем не менее продолжила она.

– И вы полагаете, что это важно?

Грейдон не знала, что сказать. Эта женщина реагировала совсем не так, как должна была. Ученица убрала волосы за уши и сделала глубокий вдох.

– Мисс Брандон, должно быть, вы очень заняты, поэтому я сразу перейду к делу. Я думаю, что произошла путаница с распределением по комнатам. Нам обещали, что мы будем жить вместе, в спальне на троих. Мы ждали этого момента несколько лет. Для нас важно быть вместе с Лилой – в некотором смысле мы теперь ее семья.

Брандон ничего не ответила. Казалось, она обдумывала свой следующий ход. Нэнси оценила ее фигуру. Длинные ноги, тонкие руки, усыпанные золотыми кольцами пальцы, длинные и изящные. Эта женщина обладала прекрасным телом, которого не заслуживала. Грейдон сомневалась, что она правильно его использовала.

– А остальные девочки ничего не хотят сказать? – спросила преподавательница.

– Они испытывают такие же чувства, – ответила Нэнси, уловившая намек и почувствовавшая возмущение.

– Но поговорить со мной пришли именно вы?

– Я думаю, они немного боятся, ведь вы новая учительница, и они не знают, чего от вас ждать.

– Возможно, они не разделяют ваших чувств? – Брандон высоко приподняла брови, и ее глаза на мгновение сверкнули.

Она дразнила Грейдон.

– Они их полностью разделяют.

– А вы часто говорите за всех?

– Разве это существенно?

– Следите за своим тоном, Нэнси.

Девушка сказала себе, что должна сохранять спокойствие. Она не может взорваться. Ей нельзя позволить выскочке вывести ее из равновесия.

Грейдон подняла руки:

– Я приношу свои извинения.

Брандон откинулась на спинку стула:

– Я повторю те же слова, что сказала вашим родителям. Распределение по комнатам является окончательным. Мы учтем любые пожелания о смене комнат после окончания осеннего семестра. Если ваше поведение будет адекватным, я подумаю о том, чтобы поселить вас вместе. Но сейчас почему бы не позволить Лиле насладиться общением с новыми соседками? Перемены всегда к лучшему. Вам следует об этом задуматься. Провести все школьные годы, общаясь только внутри одной маленькой группы, неправильно.

Нэнси глубоко вздохнула. Сука действительно не хочет ничего понимать.

– Я собираюсь поступать в Оксфорд, мисс Брандон. У меня ужасно плотное расписание. Я готовлю пять предметов на уровне А. У меня нет времени на драмы с новыми друзьями. Мне необходима надежная поддержка моих верных подруг.

Теперь учительница улыбалась.

– Поразительно, ваши родители говорили точно такими же словами. Буквально слово в слово. Но даже такая занятая ученица, как вы, может найти немного времени, чтобы поболтать с другими девушками.

– Если вы разговаривали с моими родителями, вы должны знать, как сильно они желают, чтобы моему образованию ничто не мешало.

– Мне бы очень не хотелось второй раз просить вас следить за своим тоном, Нэнси.

Губы ученицы начали двигаться еще до того, как включился ее мозг.

– Мои родители платят вам жалованье, мисс Брандон. Вам следует прислушиваться к их желаниям.

Теперь ей ничего не оставалось, кроме как слушать эхо собственных слов. Тех слов, что девочки из «Фэрбридж-Холл» множество раз повторяли между собой, но никто – даже самые дерзкие – не осмеливался произнести вслух в присутствии учителей.

Брандон приоткрыла рот, чтобы ответить, но остановила себя и поджала губы.

– Вы рассчитываете поступить в Оксфорд, не так ли, Нэнси? – заговорила она после долгой паузы.

Нэнси кивнула, направив взгляд за левое плечо Брандон. Неизменное спокойствие дамы нервировало ее.

– Выйдите и оставайтесь возле моего кабинета, – велела учительница.

– Я не поняла.

– Выйдите из моего кабинета и стойте у двери до тех пор, пока я не позволю вам уйти.

– Не понимаю.

– А что вас смущает? Вы наказаны. Выйдите и стойте возле двери моего кабинета. Я предлагаю вам использовать это время, чтобы подумать о том, как вы могли прийти к столь ужасающему восприятию происходящего, пока я вас не отпущу.

Она пошутила. Конечно, пошутила. Через мгновение она рассмеется и скажет, что, конечно, она не отправляет Нэнси стоять возле кабинета, потому что та уже в шестом классе и никто и никогда не подвергает взрослых учениц столь унизительно детским наказаниям.

– Если мне придется повторить это еще раз, я буду вынуждена сообщить о ваших словах директору школы. Мне даже думать не хочется о том, как дисциплинарное наказание скажется на вашем рекомендательном письме в университет.

Нэнси изо всех сил пыталась сохранить достоинство. Брандон не может заставить ее стоять перед дверью – конечно, не может. И одно небольшое дисциплинарное взыскание не повлияет на поступление в Оксфорд. Однако девушка все-таки помедлила на пороге. Если подумать, а вдруг повлияет? Если это окажется причиной, по которой ее не примут, и ей придется провести три года в Дареме или, еще того хуже, в Бристоле? Грейдон перешагнула через порог, сделала короткий шаг влево и прислонилась спиной к стене.

Кабинет Брандон находился возле лестницы, идущей от нижнего этажа вверх, к столовой шестого класса и к комнатам Дома Рейнольдса. Нэнси посмотрела на часы – через шесть минут на лестнице появится народ, и они будут бежать, толкаться, скользить по гладкому полу, если никто не станет за ними наблюдать. Через шесть минут, когда пронзительно зазвенит древний колокольчик, девушки из Дома Рейнольдса увидят ее и узнают, что шестиклассница Нэнси Грейдон, посетившая в прошлом году вручение премии BAFTA[23], вынуждена стоять возле кабинета учителя. И если это случится – если новая сука настолько глупа, чтобы допустить такое, – Нэнси не остановится до тех пор, пока не почувствует, что Брандон достаточно наказана в ответ.

Она сосредоточилась на идущем от стены холоде, который просачивался сквозь одежду. Если она будет стоять, прислонившись к стене, никто не подумает, что ее наказали. Она может сделать вид, что просто кого-то ждет.

Казалось, большая стрелка часов щелкнула, добравшись до шестерки, и у Нэнси над головой заверещал колокольчик. Послышались шаги. Ученица на мгновение зажмурилась, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не происходит, что это всего лишь сон.

Но все было настоящим. Она уже слышала топот бегущих ног. Смех. Крики. К концу ужина все будут знать о ее наказании. И тут она ничего не могла поделать. Что же, теперь Нэнси постарается разрушить жизнь маленькой сучке.

Теперь

Лила

– Мы должны вернуться, – сказала Лила, пытаясь встать.

Нэнси сказала ей, что нужно идти в дом, значит, так тому и быть.

– Ты никуда не пойдешь, пока не протрезвеешь, – заявил Ру.

Он был раздражен, как, впрочем, и всегда, однако сейчас его обычное неудовольствие усилилось. Он крепко держал жену за руку и говорил, слишком приблизив лицо к ее щеке. На подбородке у нее появилась капелька слюны, и он смотрел на нее, выпучив глаза, что случалось теперь достаточно часто. В саду было тепло. Только как такое могло быть? Ведь стоял февраль. А она должна быть на четвертом месяце. Лила взглянула на свои руки и увидела, что они покрылись гусиной кожей. Может быть, ей вовсе не тепло. Она попыталась встать, но ноги ее не слушались, и она, покачнувшись, снова села на скамейку и снова почувствовала влагу у себя под ногами. И платье промокло. Но откуда на скамейке вода? Ведь дождь не идет. Раньше они получали от дождя удовольствие. Но тогда Ру был веселым.

Они познакомились на фотосессии. Руперт встречался с одной из моделей. Он стоял в стороне и явно скучал, пока та расхаживала вокруг, зайдя в меховой шубе по бедра в пруд в Клэпхэме. Съемки проходили под девизом: «Натуральные шубы и никаких трусиков», так что знакомая Ру отворачивалась от камеры и поднимала шубы, чтобы показать голый зад. Лила отвечала за стиль, но бюджет был маленьким, поэтому она сама занималась макияжем, из чего следовало, что ей приходилось постоянно накладывать тональный крем на зады, розовевшие от холода.

В какой-то момент, когда Лила стояла по икры в воде, пытаясь наложить крем так, чтобы модель не выходила из пруда (иначе она могла понять, что у нее онемели ноги, и потребовала бы перерыв), она каким-то образом умудрилась споткнуться и упасть в воду. Вся ее одежда и волосы промокли, и она даже не представляла, что можно так сильно замерзнуть. Все пришли в ужас, но Брир смеялся до тех пор, пока всех не начало тошнить. А потом он увел ее на поиски чего-нибудь горячего, бросив съемки. Они так и не вернулись.

«Я оставила там все свое дерьмо», – с тревогой сказала Лила.

Руперт лишь улыбнулся в ответ.

«Я куплю тебе новое дерьмо».

«Ты готов заменить весь мой набор косметики?» – спросила она.

Тогда Ру остановил такси, и они поехали в торговый центр. Для начала он купил ей сухую одежду, пару мягких джинсов «7FAM» и теплый джемпер, кажется «Теория»? Или «Сандро»? Лила не могла вспомнить. И какие-то ботильоны. Красивые, черные, с вышитыми маленькими золотыми звездами. У нее округлились глаза, когда кассир назвал сумму, но Руперт даже не поморщился. Он просто протянул ей блестящую черную кредитку и спросил, где находится отдел косметики. И он даже не казался скучающим, пока она весь следующий час пробовала кисточки и разные оттенки теней и губной помады. «Он понятия не имеет, сколько будет стоить новый набор косметики», – подумала Найт. И не знает, сколько всего у нее было. По правде говоря, набор был весьма скромным, так как шесть месяцев назад отец перекрыл ей денежный поток, да к тому же ее постоянно увольняли с временных работ, потому что это были глупые должности, которые не стоили ее времени. Но Руперт этого не знал. И если он настолько глуп, что обещал купить ей весь набор, пусть так и будет.

Когда она принесла корзину, набитую дорогой косметикой, он удивился.

«И все? – спросил он. – А я думал, тебе, как профессионалу, потребуется гораздо больше».

Тогда Ру серьезно относился к ее работе. Или хотя бы делал вид. А сейчас даже не пытался, не видел в этом смысла. Лила знала, что он считал ее занятия милым хобби, которым она будет заниматься до тех пор, пока не станет женой и матерью. Возможно, он был прав. Может быть, это не имело никакого отношения к настоящей работе. На самом деле она никогда не получала приличных денег.

Но сейчас у него уже не было столько денег. Лила жалела, что не знала тогда, какими бедными они станут и как работа ее мужа превратится в самое настоящее дерьмо из-за лживого секретаря в его старом офисе. Не знала, что она не станет следующей Грейс Коддингтон[24]. На самом деле она никем не станет, разве что через год учительницей в подготовительной группе. Иногда она оглядывала комнату в детском саду, куда водила Иниго раз в неделю, чтобы иметь возможность рассказать Ру о том, как она занята, смотрела на воспитательниц и чувствовала, что вокруг собирается туман. Она не хотела превратиться в одну из таких женщин.

Лила отказывалась быть такой. Она даже думать не могла о подобной судьбе. Даже представить такое невозможно: настолько запустить свое тело, отдать его на растерзание времени, возраста и жира и ни о чем не тревожиться. И о чем только думают их мужья? Неужели они просто из вежливости исполняют свой супружеский долг, наваливаются на этих теток утром в воскресенье, хватают их за вялые мягкие груди и занимаются с ними сексом, пока не кончают? Делают вид, что их жены сохранили привлекательность? Ру должен быть ей благодарен. Она следит за тем, чтобы с ней такого никогда не случилось. Она взвешивается каждый день. Муж ужасно сердился на нее, когда она напивалась на вечеринках или когда оказывалось, что в доме нет еды, но если она наберет вес, он придет в ярость. После рождения Иниго Руперт ткнул пальцем в нижнюю часть ее живота и спросил, когда она сможет убрать лишнее и вернуться к прежнему состоянию. Он не спрашивал, возможно ли это в принципе, ни разу не произнес слово «если». Только «когда».

Лила подумывала о том, чтобы снова начать нормально питаться, наказать его, и пусть узнает, каково жить с такими мамочками. С теми, кем он восхищался и кого ставил ей в пример, – Ру хотел, чтобы она больше занималась с Иниго и получала удовольствие от общения с ребенком. Но он ее возненавидит, если она так поступит, а в гневе этот человек становится просто ужасным. Он всегда знает, какие слова нужно сказать, чтобы превратить ее в абсолютное ничтожество.

Однажды вечером Руперт пришел домой, когда Лила все еще пыталась кормить ребенка грудью, прочитав где-то, что это сжигает много калорий, – к тому же все повторяли, что так поступают настоящие матери, – и обнаружил ее лежащей на диване в одних трусиках. Ее сосок кровоточил, Иниго кричал, а она не могла заставить себя одеться. В квартире пахло сгоревшим ужином – она забыла снять с упаковки пластик. Ру налил себе большую порцию виски, оглядел ее с головы до ног и сказал: «Иногда я жалею, что у тебя нет матери, которая объяснила бы, что ты должна делать. Тогда ты бы не была такой бесполезной».

Лила разрыдалась, и муж разозлился еще сильнее. Он выскочил из квартиры, а через несколько недель она по счету, пришедшему на его кредитку, увидела, что он провел ночь в отеле в центре Лондона.

– Нэнси сказала, что нам лучше вернуться, – снова попыталась убедить его Лила.

Она указала в сторону двери, хотя сама не понимала, почему это делает. Едва ли Ру не знал, что значит вернуться.

– Я плевал на то, что сказала твоя Нэнси.

– У меня все хорошо! Это вечеринка, Руперт, люди на вечеринках выпивают, все так делают.

– Но в комнате оказалась только одна пьяная Лила. Все знают, когда нужно остановиться.

– Все, кроме Бретта. Он алкоголик. Вот почему он не пьет. Ты знал? Нэнси мне сказала.

– Он тут не один такой, – пробормотал Ру.

Интересно, хотел ли он, чтобы Лила его услышала?

– Что ты сказал?

– Ничего, – резко ответил муж.

– Нет, сказал. Повтори то, что ты сказал. Повтори.

– Я сказал, что он здесь такой не один. Поняла? Он не единственный, у кого проблемы с алкоголем.