— Отлично. Спокойной ночи и счастливого полета.

Я захлопнул телефон и сунул его в карман. Еще некоторое время я провел на улице, понимая, что холодает и день клонится к вечеру, а я так ничего и не ел.

Войдя внутрь, я заказал еще пива. Пил я медленно, видя, что бар начинает пустеть, сидел у стойки, время от времени перекидываясь словами с Кристиной.

Невероятным образом мы не ввязались ни в какой спор.

Глава 22

Я оставил машину на Келли-стрит и отправился в мотель пешком. Я бы в любом случае не сел за руль, но уже по дороге понял настоящую причину своей пешей прогулки. Я задумался, видел ли меня кто-нибудь в баре, и если да, то мог ли он сосчитать, сколько пива я выпил, а когда я сел бы в машину, позвонить Пирсу? И кто, интересно? Я понятия не имел. Робертсон не отирался рядом, ведя счет выпитым мной бокалам. Я не думал также, что Робертсоны подмяли под себя персонал бара. И уж конечно, не стоило подозревать Кристину. Она не производила впечатление человека, которым легко управлять. Вся эта идея никуда не годилась, и я разозлился, что уделил ей столько времени. И все равно я отправился в мотель своим ходом.

На улицах царила тишина, и хотя время едва перевалило за десять, почти во всех домах не горел свет, словно там обитали мертвецы. Дождь, слава богу, не шел, небо было иссиня-черным, но ветер набирал силу.

Открыв дверь номера, я обнаружил, что под нее что-то подсунуто. Тоненький коричневый конверт.

Я поднял его, оглядел парковку, но никого не увидел. Впрочем, чтобы удостовериться, что я получил послание, не требовалось наблюдать за мотелем.

Я вошел в номер и вскрыл конверт. Внутри обнаружился единственный листок, на двух третях которого был печатный текст, а внизу — низкого качества фотография. В тексте шла речь об убийстве в Берлине в 1995 году человека по имени Питер Риденхауэр. Его обнаружили в собственной квартире мертвым с многочисленными ножевыми ранениями. Риденхауэр долго находился под следствием по обвинению в сутенерстве. Он завлекал женщин обещаниями высокооплачиваемой работы в западноевропейских странах, потом завладевал их паспортами, после чего заставлял заниматься проституцией. Обычно при этом он облегчал себе задачу, подсаживая их на героин. Некоторые из этих женщин по прошествии нескольких лет возвращались домой, многие становились наркоманками или пропадали без следа. Они должны были обслуживать за день по дюжине клиентов, многие из которых имели такие вкусы, что обычные проститутки не пожелали бы их удовлетворять. Главная подозреваемая в убийстве — девушка, которую видели вместе с Риденхауэром заходящей в его квартиру, — вскоре исчезла из Германии, и хотя дело оставалось открытым, никто, казалось, не торопился его расследовать.

Подозреваемую звали Илена Зайтук. На фотографии, без сомнения, была та женщина, которую я утром навещал в больнице, только моложе.

Когда я открыл дверь и вышел на парковку, руки у меня дрожали. Я встал посередине и поднял повыше клочок бумаги.

— Это недоразумение, — сказал я, доставая зажигалку.

Я не кричал, но говорил громко и четко, и хотя голос звучал хрипловато, я знал, что он разносится далеко.

— Если вы хотели опорочить ее в моих глазах, то просчитались.

Я поднес зажигалку к бумаге, и та занялась огнем. Я отпустил листок, и его подхватил ветер. Пламя металось и дрожало, словно крохотный, но свирепый дух.

И тогда мне показалось, что я услышал звук в лесу на другой стороне дороги. Может, смех, может, птичий крик, а может, просто треснула ветка. Я сделал несколько шагов в том направлении и раскинул руки:

— Ну, давай, чего же ты ждешь?

Голос у меня был какой-то чужой. Ответа я не дождался.



Я прикинул, не позвонить ли Пирсу, но решил, что ничего хорошего из этого не получится. Подумал, не нанести ли визит Робертсонам, но слишком уж неподходящее было время (да и я не успел протрезветь). Кто знает, как долго будут они хранить эту информацию об Эллен. Если бы им хотелось избавиться от нее, то все сведения были бы выложены полиции. Но они, вероятно, хотят чего-то другого, не ищут кратчайшего пути. Эллен права. Речь идет о наказании, приходящем мучительно медленно и только в то время, которое палачи сочтут подходящим. Иным словом, издевательство. Капание на мозги. Получение максимального удовольствия от того, что лишаешь человека опор в жизни — одной за другой. Мне казалось, что им нужно ответить тем же.

Я сообразил, о чем размышляю все это время, и попытался остановиться — как пьяница пытается отказаться от следующей рюмки. Я пересилил себя и остался в мотеле, сидел при выключенном свете и пил чашку за чашкой плохой кофе, чтобы перебить завтрашнее похмелье. Но наконец я уснул.



Я проснулся три или четыре часа спустя.

В комнате стояла кромешная темнота. Голова у меня трещала от кофеина и алкоголя, во рту была Сахара. Я словно слился со стулом, превратился в дерево или камень и не мог пошевелиться.

Наконец я дотащился до кровати, но из-за шума не получалось уснуть. Снаружи завывал ветер, дождь молотил по крыше. Усталое сознание со временем перестало бы воспринимать эти звуки, но царапанье ветвей о стены мотеля бесило меня страшно.

Я встал и поплелся к двери, отпер ее и распахнул, но порыв ветра так толкнул дверь назад, что чуть не вывернул мне запястье, и я едва не вскрикнул от боли.

Я вышел наружу, добрался до конца длинного дома и завернул за угол, стараясь держаться под крышей, но все равно чувствуя, как быстро намокает одежда. Я знал, что моя иррациональная ярость не имеет отношения к раскачивающимся веткам, но я просто не мог больше выносить этот звук — сволочные деревья достали меня так, что дальше некуда.

Я, сутулясь, брел вдоль здания, пока не оказался с тыльной стороны моего номера. Я думал разобраться только со здешними ветками. Пусть другие постояльцы сами занимаются принудительным садоводством, если приспичит.

Одной ногой я стоял на бетонной дорожке, тянущейся вдоль дома, другой — на мокрой траве. Впереди, слева от меня, виднелась задняя стена мотеля. Справа начинался лес.

Расстояние от мотеля до леса было футов пять.

Я смотрел на это, пока не исполнился уверенности, что не страдаю галлюцинациями. Ветер был силен как никогда за все время моего пребывания в Блэк-Ридже, но ветки деревьев никак не могли стучать по дому. Они не доставали до него.

Ни в эту ночь, ни в какую другую.

И тем не менее, подойдя ближе, я увидел подтверждение тому, что по дранке все же что-то скребло. На ее поверхности виднелись отметины, явно свежие, потому что дерево было светлым. Царапины. Одни короткие, другие длиной около фута, но все разнонаправленные. Они не имели четко выраженной формы, которая позволила бы определить их источник, но напомнили мне о разбросанных на земле веточках, что я видел днем ранее.

Я развернулся и посмотрел на лес. Тускловатый свет едва проникал за первый ряд деревьев, и лес представлялся чем-то вроде черного зеркала.

Потом сквозь стену мотеля я услышал звонок. Звонил телефон в моем номере.

Я помедлил, потом поспешил к себе, поскальзываясь и чуть не падая в лужи. Телефон перестал звонить, как только я вошел в комнату.

Две минуты спустя он зазвонил снова. Я схватил трубку.

— Брук, — сказал я хрипло. — Вы за это поплатитесь.

На том конце ничего не было слышно. Телефон звонил всю ночь с интервалом в час, и в трубке неизменно стояла странная тишина. Возникало ощущение, что на линии поломка и только издалека доносятся неразборчивые слова.

Глава 23

Шестьдесят два раза. Шестьдесят три.

Шестьдесят четыре.

Она, дрожа, стояла в холодном коридоре в трусиках и бюстгальтере. Ноги ее делали маленькие шажки взад-вперед. Кэрол точно знала, где видела подобное прежде. В далеких 1970-х, в нищем зоопарке Гуантанамо. Там жил одинокий медведь со спутанной шерстью, жил в клетке, которая была слишком мала и выглядела так, словно в ней давным-давно не убирали. На обратном пути отец негодовал. Он устроил скандал персоналу у входа. Сказал, что, наверное, напишет жалобу… а он обычно сдерживал обещания. Но было слишком поздно. Кэрол уже увидела медведя. Она прилипла к сетке ограждения и смотрела, как он перемещается по клетке короткими шажками, словно старичок. Медведь, потерявшийся во внутренней темноте, медведь, охваченный бесконечным приступом паники, выражавшимся в этих скомканных движениях.

Она смотрела на него, цепляясь за руку отца и понимая, что видит что-то неправильное: животные не должны так выглядеть.

Ни одно животное не должно.

Даже она.

Почти тридцать лет спустя, вновь чувствуя себя маленькой девочкой, она с трудом отошла от дверного замка. Было около двух часов ночи. Она провела здесь полтора часа.

Потому что уже не первый раз вставала и выходила в коридор.

После появления того человека в библиотеке ничего не произошло. Никто больше не звонил. Не присылал записок. Но она не думала, что ее оставят в покое. В полицию она не сообщила. Телефонный звонок, не содержавший никаких угроз, и фотография, которую, возможно, она сама и сделала, не добавят ей репутации в глазах полицейских, не вызовут ничего, кроме презрения или, еще хуже, жалости. Если вы думаете, что первая реакция на родителя-одиночку — сочувствие, это не всегда так. В особенности если речь идет о матери-одиночке.

Все удивляются, почему женщина, которой едва за тридцать, живет одна, — наверняка с ней что-то не так. Наверняка мужчины находят ее неуживчивой.

Надпись на доске ничего бы не изменила, даже если бы она не стерла ее со всей яростью, на какую была способна, прежде чем поняла, что делает невероятную глупость.

Как только у нее появится что-нибудь конкретное, она, безусловно, обратится в полицию. А пока ей оставалось только держаться. Не паниковать. Не пускать хаос в свою жизнь, что удавалось ей уже почти три года. Не поддаваться страху и ни у кого ничего не просить — только у себя самой. Иногда помощь стоит слишком дорого.

Уж она-то это прекрасно знала.



Она заставила себя пройти назад по коридору. Она смогла это сделать, только заверив богов, что не притворяется, а в самом деле убеждена: да, дверь заперта. После небольшой передышки все началось заново. Она принялась проверять замок с удвоенной энергией. Ей показалось, что лампа мигнула, когда она проходила под ней, но это была просто усталость. Просто головная боль, протянувшаяся от уха до уха. Просто…

…Господи, да кого же она обманывает.

Треклятая лампа и в самом деле мигает.

Даже Тайлер обратил на это внимание, когда шел спать несколько часов назад. Она сказала: значит, лампа скоро перегорит. Это вызвало недоумение: Тайлер думал, что сгорают только свечи. Перед сном она рассказала ему сказку про счастливую лампочку по имени Лерой, которая жила в красивом доме с мамочкой и сыночком, у сыночка как раз был день рождения, и он задул все свечи на торте, но они не сгорели — и все такое.

Тайлер пока спал, но, судя по последним дням, он проснется рано. Мальчонка, которого обычно было не поднять, вставал ни свет ни заря. А это могло означать только…

Лампа мигала. Ящики кухонного стола стали непослушными — никак не выдвинуть. Под стульями оказалось неожиданно темно.

Что это — реальность или только ее фантазия? Она сомневалась во всем. Кроме лампы. Уж лампа-то точно мигала, если только и Тайлер не был игрой ее воображения, но падать в эту пропасть она не собиралась — ни сейчас, ни сегодня, никогда.

Конечно, возможно, что лампа готова испустить дух. Вполне.

Но это ничего не меняло. В последние дни она словно падала в колодец, бесконечная (тем лучше лететь, дорогая) глубина которого не мешала тому, что его дно ощетинилось острыми кольями. Единственный способ остановить падение — вцепиться в стенку. Любым способом, каким угодно.

Кэрол стояла на кухне и знала, что все еще переступает с ноги на ногу, но не знала, как это прекратить. Движение стало естественным, так сердце не знает ничего, кроме как биться. Если, конечно, его не остановить, но все ножи были плотно завернуты в полотенце и убраны от греха подальше еще вчера. Потому что в свое время она… но теперь все изменилось. Кэрол пережила тот период, и теперь это повторялось не по ее вине. Она сделала все, что могла, построила свои стены, но тут Джон все переломал. Позвонив ей? Или вернувшись?

Она не знала. Разумом она верила в первое. Можно сесть и начать пережевывать все с психотерапевтом (если ты готова себе это позволить), и он будет кивать с умным видом, делать записи, а потом скажет, что ему все ясно: проблема в бесконечном горе, которое она не в силах окончательно пережить, и возьмет сотню зеленых, довольный, что сумел помочь.

Но кое в чем она не сомневалась. В том, что подсказывала ей вера. В конечном счете все началось до звонка Джона. Когда продукты исчезли с привычных мест в супермаркете, когда она проснулась, чувствуя себя так, будто ее душили ночью… до его звонка. Когда он уже приехал, но она еще не знала об этом.

Потому что был и другой звонок — от женщины, которую Кэрол знала еще девочкой. Она могла обвинять Джона во всех смертных грехах, но этой игре сто лет. Она могла ненавидеть его за то, что случилось тогда, но не за то, что происходит теперь.

Так или иначе, это нужно остановить.

Остановить раз и навсегда. Хватит бегать, прятаться и, конечно, делать то, что хотят от нее другие люди. А этот вонючий замок пусть идет в жопу. Если она не ляжет спать, его можно и не запирать.

Ха!



Десять минут спустя, закутавшись в теплый халат и прихватив большой кофейник крепкого кофе, она уселась за кухонный стол с большой книгой трудных судоку. Ей нужно было дождаться восхода и выглядеть нормально, когда Рона придет за Тайлером, а дальше она сообразит, что делать. Все становится легче при свете дня. Солнечные лучи — это прутья клетки, которая защищает нас от того, что снаружи. Ну хотя бы чуточку защищает. Какую-то часть времени.

Что еще ей нужно?

Ах да — не свихнуться.

Она наполовину решила третью судоку, когда услышала тихий звон бьющегося окна в дальней части дома.

Глава 24

Первое, что я сделал утром, — отправился в контору. Хозяйка сидела за стойкой.

— А вы, я гляжу, человек слова, — сказала она.

— Что-что?

— Ну, вы и сегодня не уехали. Я имею в виду, что вы задержались дольше, чем собирались.

Я вглядывался в ее лицо и искал (но не находил) знак того, что эта фраза была заготовлена.

— У вас симпатичный городок, — заметил я.

— Безусловно.

— Давно тут живете?

— Всю жизнь.

Я кивнул, довольный, что можно перейти к истинной причине моего визита.

— Ваш пес, — сказал я.

— Что мой пес?

— Где он спит? По ночам. У него есть будка?

Она рассмеялась:

— Нет, конечно. Я пыталась приучить его к будке, когда он был щенком. Он выл так… ну, я уже говорила, что он наполовину волк. Как волк он и выл, можете поверить.

— А теперь?

Она тряхнула головой в сторону комнаты за стойкой:

— В хорошую ночь занимает три четверти моей кровати. А что?

— Мне показалось, что прошлой ночью я слышал что-то за наружной стенкой. Подумал, вдруг это ваш пес.

— Гм, — пробормотала она. — Представить не могу, что бы это могло быть. Много лет назад это мог быть медведь. Мог. Но их тут со времен Адама никто не видел. То есть лет сто.

— Ну, тогда, наверное, ветер.

— Скорее всего. Ночью была настоящая буря. Не дала вам уснуть?

— Да, что-то не дало.



Машина не хотела заводиться.

Я пришел на Келли-стрит с единственной целью — сразу же отправиться в дом Робертсонов, но когда я сел в машину и повернул ключ, ничего не произошло.

Я вылез из машины и уставился на нее свирепым взглядом, а это, пожалуй, самый серьезный инструмент в моем ремонтном наборе. Отец разбирался в технике, но я не унаследовал его навыков, к тому же современные автомобили не очень-то реагируют на действия дилетантов. Тем не менее я открыл капот, чтобы проверить, нет ли следов очевидного вмешательства, но не увидел ничего такого (например, отсутствия двигателя).

В конечном счете я пересек улицу в направлении «Сестер Райт», решив, что вполне могу посидеть в тепле, ожидая того, кто починит эту долбаную машину. Официантка, которой я не видел раньше, посмотрела на меня.

— Проблемы с машиной?

— Не заводится.

— Чудно. У Мелани такая же беда. Сама-то я машину не вожу, — добавила она. — Думаю о благе человечестве.

— Да? А я забываю. А с учетом того, что я живу в Орегоне, на этой неделе мне придется сжечь немало кислорода.

— В этом-то все и дело, — с серьезным видом сказала она. — Не нужно людям столько мотаться туда-сюда. Мы должны жить в гармонии с природой — любить ее, холить, быть ближе. Вот как мы должны жить.

— Неужели? — сурово спросил я. — И что же будет тогда? Как изменится мир?

— Не знаю. Просто думаю, что будет хорошо.

— Американо с молоком, — попросил я.

Пока она готовила кофе (используя предположительно зерна, выращенные на плантации поблизости, и молоко от коровы, спрятанной на чердаке), я позвонил в компанию, где брал машину, и у меня создалось впечатление, что дело может стронуться с мертвой точки.

Когда прибыл кофе, я поднял глаза.

— Секундочку, — сказал я. — Вы сказали, что у кого-то такая же проблема с машиной? Она не заводится?

— У Мелани. Из салона. Она вообще-то живет в двух минутах ходьбы, а потому машину держит на улице постоянно. Она первым делом заглянула сюда, хотела поехать заказать торт на день рождения дочери — той будет двенадцать через два дня. Невероятно, но машина не завелась. Она сейчас ждет Брайана Джексона, если вам нужен кто-то, кто посмотрел бы вашу машину.

— Брайан — механик?

Она кивнула.

— Так вы нальете мне кофе?

Она налила кофе в одноразовую чашечку, и тут я вспомнил кое-что.

— А другая девушка, которая тут работает? С голубыми волосами?

— Джесси Корнелл?

— С ней все в порядке?

Девица недоуменно посмотрела на меня.

— Когда я в последний раз ее видел, она чувствовала себя неважно.

— Действительно странно, — призналась девушка. — Я сегодня утром не должна была работать, но она так и не появилась.

— Может, ее тоже подвела машина?

— Наверное. Она ведь приезжает на машине, хотя и строгая вегетарианка.

Я улыбнулся, сделав вид, что понимаю, о чем речь, взял чашечку и вышел на улицу.

Пятнадцать минут спустя появился парень на белом пикапе и припарковался рядом с салоном. Вошел внутрь и минуту спустя вернулся с ключами.

Я сидел на скамейке и наблюдал за парнем — видимо, это и был Брайан. Он забрался в синий «форд», повозился немного, потом вылез и поднял крышку капота. Я тем временем почти доел купленную в кафе плитку мюсли, показавшуюся мне в этот раз несвежей и горьковатой. Механик провел какое-то время над двигателем, но эффекта не последовало.

Я подошел к нему:

— Есть соображения?

— Ни малейших. — Он повернул ко мне голову, по-прежнему склоняясь над двигателем. — Я вас знаю?

— У меня машина на другой стороне улицы — тоже не заводится.

— Бывают такие дни. Вы уже вызвали кого-нибудь?

— Вызвал.

— Уф. — Он выпрямился с мучительной гримасой на лице. — Надеюсь, ему повезет больше. Может, шалит автоматическая блокировка двигателя или еще что. Видать, придется тащить ее в мастерскую.

Он залез в машину и снял ее с ручника. Вставил ключ в зажигание, повернул — чем черт не шутит. Машина завелась.

Он выключил двигатель, снова повернул ключ. Машина завелась.

Мы переглянулись.

— Уф, — снова сказал он.

Я дождался, пока он вынесет окончательный приговор — заявит, что машина Мелани в порядке, не примет платы и уедет. Тогда я подошел к своей машине, отпер дверь, сел за руль. Вставил ключ и повернул. Машина завелась.

— Уф, — сказал я.



Это началось за триста или четыреста ярдов до поворота. Поначалу я не придал этому особого значения, только подумал, что компания, убирающая эту часть горного шоссе, получает денежки незаслуженно. Но когда вместо клочков бумаги здесь и там стали появляться предметы одежды, я понял, что случилось что-то необычное. Может, с верхнего багажника свалился чемодан и его содержимое вывалилось на дорогу, а водитель даже не заметил?

Потом я увидел темно-бордовое пятно и остановился.

Двигатель я выключать не стал — перешел на другую сторону дороги к тому, что бросилось мне в глаза: оно зацепилось за ветку алеющего кизилового дерева. Я понял, что это, еще прежде, чем снял с ветки, — я видел его два дня назад. Свитер оказался мокрый после ночного дождя. От него исходил странный аромат, перебивавший неприятный запах мокрой шерсти. Сладковатый. По склону, уходящему к ручейку, были разбросаны и другие предметы одежды — висели на ветках деревьев.

Я поехал дальше и увидел еще много вещей, включая два небольших чемодана, но теперь я уже не считал, что они упали с багажника. Никто не стал бы упаковывать в чемодан небольшой деревянный столик, и тем не менее он лежал на обочине вместе с осколками каких-то безделушек и обрывками свадебной фотографии.

Я припарковался у ворот и сильно надавил на звонок. Вскоре ворота открылись. Наверное, следовало удивиться, почему никто не препятствует мне, но я был зол и ни о чем не подумал.

На пороге большого дома стояла Брук Робертсон. На ней был тот же черный костюм, и брючины шумно бились на ветру.

— Доброе утро, мистер Хендерсон, — сказала она. — Какая приятная неожиданность.

— Возможно, не такая уж приятная.

— Как интересно.

На газоне валялись вещи, среди них блуза, которая была на Эллен в нашу первую встречу в «Горном виде». Дверь ее дома оказалась раскрытой нараспашку.

Я повернулся к женщине передо мной:

— Что вы творите, черт побери?

— Понятия не имею, о чем вы.

— Неужели?

Она улыбнулась:

— У вас усталый вид. Плохо спали? Лично я считаю, что лучшее средство против этого — сексуальная разрядка умеренной разнузданности. Вам, безусловно, знаком этот метод.

— Отсутствие ночных звонков в номер тоже может пойти на пользу.

— Слушайте, я…

— …понятия не имею, о чем вы говорите. Это я уже слышал. У вас вообще проблемы с тем, чтобы понять, что говорят другие люди.

— Ну, по большей части я и не слушаю. Люди так редко говорят что-то заслуживающее внимания. Особенно мужчины вашего типа. Я бы сказала, ваша сильная сторона — действия.

Мне не понравилась ее интонация, и я шагнул к ней, понимая, что могу сорваться.

— Как насчет того, чтобы на сей раз выслушать, Брук, и…

Я услышал свое имя и увидел, что Брук спокойно смотрит поверх моего плеча в направлении дома Эллен. Я повернулся и заметил Кори Робертсона, который шел к нам через газон. Рядом с ним вышагивал шериф Пирс, держа в руке светло-голубую рубашку.

— Вы слишком близко подошли к ней, — сказал шериф, когда они поравнялись с нами. — Не хочу думать, что вы учиняете что-то противоправное. В особенности после нашего вчерашнего разговора.

— Что вы тут делаете?

— Свою работу.

— Вас вызвала Эллен?

Он недоуменно посмотрел на меня:

— Да нет. Конечно же нет.

— Здесь вчера произошло нечто странное, — сказал Кори. — Шериф приехал, чтобы расследовать обстоятельства.

— Странное? Ну да. Вы залезли в дом Эллен и повытаскивали ее вещи. Разбросали их на дороге. Зачем? Неужели вы думаете, она этого заслуживает?

— Все было не так, — возразил Кори.

Я повернулся к Пирсу:

— И вы допустите, чтобы это сошло им с рук?

— Я думаю, вы не так поняли, — сказал он. — Не все из того, что вы видите, принадлежит Эллен.

Он продемонстрировал мужскую рубашку в полоску.

— Я не обязан перед вами отчитываться, — добавил Кори, забирая рубашку у полицейского, — но мы с сестрой прошлую ночь провели с друзьями в Якиме. Когда мы вернулись утром, двери обоих домов были открыты и…

Он показал на газон рукой.

— Ерунда, — отрезал я.

Эти трое смотрели на меня, как два родителя и учитель на провинившегося подростка, только не могли решить, кому меня выбранить.

— И кто мог это сделать? — спросил я. — Эллен? Телепатически из больницы?

— Вовсе не обязательно телепатически, — сказала Брук.

Я затылком ощущал ее улыбку, но не доставил ей удовольствия — не повернулся.

— Эллен уже не в больнице, — объяснил Пирс. — Она выписалась вчера вечером. И никто не знает, где она теперь.

— Если только… вы не знаете, — пробормотала Брук.

Я уставился на Пирса.

— Дверь ее дома открыта ключом, — сказал он. — А дверь дома Кори и Брук взломана.

— Такая уловка пришла бы в голову и восьмилетнему мальчишке! — возмутился я. — А с учетом того, что произошло здесь, не лучше ли заняться поиском Эллен Робертсон?

Шериф словно не услышал меня.

— Я заведу дело, — пообещал он Кори. — Станет известно что-нибудь еще — звоните.

Кори кивнул. Он был такой спокойный, великодушный в своей готовности прощать неблаговидные поступки других людей, что у меня возникло желание треснуть его по физиономии.

Шериф явно почувствовал это.

— У мистера Хендерсона здесь какие-то дела?

— Мне о них неизвестно, — сказал Кори.

— Может, прогуляетесь со мной до ворот? — предложил Пирс, осторожно беря меня под локоток.

— Да, — добавила Брук. — Уезжайте-ка. Нам нужно привести дом в порядок.

Я отстранился от полицейского и пошел. Когда мы оказались у дороги, я увидел, что полицейская машина уже ждет шерифа — за баранкой сидел Грин.

Ворота за нами закрылись. Мы с Пирсом не произнесли ни слова, но прежде чем сесть в машину, он повернулся ко мне.

— Надеюсь, у нас с вами не будет проблем?

— Это зависит от того, начнете ли вы выполнять свои обязанности.

Он посмотрел на дорогу:

— Мистер Хендерсон, то, что случилось с вашим сыном, прискорбно, но это не дает вам права делать все, что заблагорассудится. Как не дает этого права и ваша служба на благо отечества.

— Кто-то решил, что вчера вечером я должен увидеть одну заметку, — сказал я. — Вам об этом тоже следует знать.

— Какую заметку?

— В ней говорилось о румынке по имени Илена, подозреваемой в убийстве сутенера в Европе десять лет назад. Ее местопребывание в настоящее время неизвестно. Бумажку подсунули под дверь моего номера. Потом кто-то звонил мне каждый час в течение всей ночи. Полагаете, это дело рук Эллен Робертсон? Если нет, то и к тому, что произошло здесь, она непричастна.

Шериф несколько секунд смотрел в лес, потом перевел взгляд на меня:

— Помните о том, что я сказал.

Он разговаривал какое-то время с помощником, потом машина тронулась.



Я открыл дверцу и уже собирался сесть за руль, когда услышал женский голос, медленно диктовавший цифры.

Брук стояла приблизительно в футе от ворот. Руки у нее были сложены на груди, на лицо вернулась добродушная улыбка. Увидев, что я обратил на нее внимание, она снова повторила цифры.

— Что это? — спросил я.

— Это наш домашний телефон, сотовый Кори и мой. Запишите. Вы сможете установить, что никто из нас не участвовал в вашем мнимом терроризировании.

Я кивнул:

— Вы, наверное, считаете себя очень умной, Брук. На самом деле это дополнительное свидетельство того, как хорошо вы все продумали.

— Не знаю, кто звонил вам ночью, мистер Хендерсон, но честно говорю, это не я.

Я знал, что играю ей на руку, но мне было все равно.

— В чем ваша проблема, Брук?

— У меня нет проблем, которые нельзя было бы решить. И я должна, видимо, поблагодарить вас, поскольку ваше прибытие все, кажется, уладило. Ваше присутствие немного выбило Эллен из равновесия, вы не считаете? Может, ее хорошенькая головка просто закружилась от вашей грубой мужественности?

— Нет, серьезно, — не отступал я. — Неужели дело в том, что она привлекательнее вас? Ну, я хочу сказать, вы это, безусловно, сами понимаете. Вероятно, Кори тоже. Наверное, это здорово раздражает, когда рядом с тобой более красивая женщина?

Она рассмеялась.

— Да еще более молодая. Куда уж хуже. Может, в этом все дело?

Я залез в машину, взял кое-что с пассажирского сиденья и вернулся к воротам. Она не отступила ни на шаг. Я остановился перед ней и показал лейбл на горловине свитера.

— «Диор», — сказал я. — Дорогая вещь. Думаю, отец покупал вам немало таких вещиц в прошлом. И что — с появлением Эллен это прекратилось? Наверное, когда он зажил собственной жизнью, то просто выкинул это из головы. В конечном счете мы не перестаем быть подростками в душе только потому, что стареем. А вы стареете, Брук, сколько бы ни занимались фитнесом. Так мы и остаемся десятилетними, в особенности рядом с людьми, которые дали нам жизнь.

Лицо у нее словно окаменело.

— Неужели все настолько просто? Неужели Эллен — младшая сестренка, которая пришла и похитила папочкину любовь?

— Вы очень занудный и глупый тип.

— Я это уже слышал. Так что мне делать со свитером? Найти Эллен и отдать ей? Или вы считаете, что он принадлежит вам? Как Блэк-Ридж и все, что находится в радиусе пятидесяти миль?

— Возможно, в вашей прошлой профессии лобовая атака и приносила результат, но здесь вы впустую тратите пыл.

Я пропустил это мимо ушей — самый простой способ скрыть, что она дважды за пять минут вывела меня из себя. Теперь, когда Брук не улыбалась, ее лицо стало красивее. В нем появилось что-то от черно-белых фотографий женщин — покорительниц Запада, где они сидят, яростные и неумолимые, рядом с мужьями, которые стоят, подтверждая тем самым свое доминирующее положение, хотя и недели не смогли бы прожить без жен. Она бы даже выглядела привлекательно, если бы не глаза — темные и невыразительные, словно нарисованные на старом камне.

Я повернулся, собираясь уходить, но она заговорила снова:

— Она виновна в смерти отца.

— Я вам не верю, — сказал я, хотя теперь ее голос звучал иначе.

Солнце поднялось, и внезапно стало теплее. А еще сладковатый запах, исходивший от свитера, усилился.

— Вы не знаете людей так, как знаю их я, — ответила она. — И не понимаете, что все в мире взаимосвязано.

— Я думаю, вы имеете дело с теми людьми, которых заслуживаете.

— Глубокая мысль. Мне нравится. Но тогда скажите вот что. Что совершила ваша несчастная жена? Чем она заслужила вас?

Она развернулась и пошла по подъездной дорожке к брату, который стоял, наблюдая за нами.

Глава 25

— Где вы, черт побери?

— Не знаю.

Эллен почти два часа не отвечала на звонки, и я был не расположен шутить.

— Что значит — не знаете?

— Я… я не уверена.

Я выяснил, что, выписавшись из больницы в начале девятого, она вызвала такси из города. Поначалу она собиралась вернуться домой, но по пути поняла, что не в силах видеть Робертсонов, и попросила водителя высадить ее в Блэк-Ридже.

— Вы могли бы прийти ко мне.

— Я не знала, где вы остановились.

— У вас есть мой сотовый.

— Я думала, это было бы опрометчиво.

Приехав в город, она забрела в бар на Келли-стрит. Она больше пила, чем ела, и скоро поняла, что ей не по себе. К ней проявил внимание человек, сидевший в баре. Закончилось это скандалом, который потребовал вмешательства бармена. Когда человека выпроводили на улицу, Эллен выпила еще несколько рюмок и отправилась в мотель. Утром она проснулась рано и освободила номер на автопилоте. Дальше она начала путаться.

— Скажите, что видите перед собой, — спросил я.

— Какие-то дома.

— Как они называются?

Она вяло произнесла несколько названий.

— Постойте. Вы сказали «Сестры Райт»?

— Да, — пробормотала она в ответ.

— Повернитесь. Это кофейня напротив того бара, где мы встретились в первый раз. Того бара, куда вы ездили вместе с Джерри. Помните?

Она ничего не ответила.

— Я думаю, вы рано уехали из больницы, Эллен. Я сейчас отвезу вас назад.

— Там опасно.

— Доверьтесь мне, — сказал я первое, что пришло в голову. — Там вы будете в большей безопасности, чем дома.

С головой у нее было плохо, но она быстро сообразила, что к чему.

— Что вы имеете в виду?

У меня не было выбора — пришлось рассказать ей, что случилось в доме.