— Фотографии должны прийти на днях, Аннабель. А вообще, мне непонятно, почему этот бродяга пользуется нашим фотоаппаратом и нашей плёнкой, которая, между прочим, стоит немалых денег. И с какой стати я должна выполнять дополнительную работу, когда и без того чрезвычайно загружена?

На словах «наш фотоаппарат» и «наша плёнка» мама покачала головой. Фотоаппарат и пожизненный запас плёнки выиграла она, а не тётя Лили.

— Вот доглажу — пойду навещу малютку Руфь, — сказала мама. — Ты со мной, Аннабель?

Я не хотела навещать Руфь. Меня от одной мысли трясло. Но я всё-таки кивнула. Когда с глажкой было покончено, я надела пальто и шляпку и вслед за мамой сошла с крыльца.

Руфь лежала в постели под одеялом по самые подмышки. Пустую глазницу закрывала повязка из чёрного шёлка. Из-под повязки тянул по всей щеке свои щупальца изжелта-зелёный синяк. Другая щека, лоб, нос, подбородок были сероватые, как февральский снег.

— Привет, Руфь, — выдавила я, когда мамы оставили нас одних, ушли шептаться в гостиную. — Тебе больно?

Руфь с усилием кивнула. До сих пор она произнесла только два слова: «Спасибо, мэм», потому что мама вручила ей пакет имбирного печенья.

— Тебя ведь в школу скоро пустят, да, Руфь?

Она было начала отрицательно качать головой, но остановилась и сказала, глядя в сторону:

— В эту школу меня вообще не пустят. Я буду учиться в Сеукли.

Я опешила:

— Так далеко?

— В Сеукли папина контора. Мы здесь не планировали так долго жить — просто дом от дедушки в наследство достался… Было неплохо. Тихо. — Руфь повернулась ко мне. Слёзы текли у неё по обеим щекам. — Папа с мамой хотят продать этот дом и переехать в город.

Мы с Руфью росли вместе. Среди моих подруг не было девочки добрее. Я тоже заплакала:

— Мне так тебя жалко, Руфь! Так жалко, что ты поранилась!

Руфь поджала губы:

— Я не сама поранилась. Меня нарочно… изувечили.

Я мигом вытерла слёзы:

— Ты кого-нибудь видела, да?

— Толком нет. Что-то мелькнуло на холме, я подняла голову — и камень попал прямо в зрачок. Если бы я смотрела вниз… или в сторону…

Она подтянула колени к подбородку:

— Врач говорит, я привыкну. По-моему, так только — утешает.

В спальню заглянула мама:

— Нам пора, Аннабель. Руфи нужен покой.

Я просто сказала «Пока». Не обняла Руфь, не пожелала скорее выздороветь. Я не знала, что вижу её в последний раз.

На ферме Гленгарри всё прошло ещё хуже. Странно и неловко было сидеть между папой и мамой на деревянном диванчике в гостиной. Старшие Гленгарри и Бетти заняли табуретки, причём поставили их в ряд, точно напротив нас. Будто границу провели. Табуретки были выше диванчика, и Гленгарри, все трое, глядели на нас сверху вниз. Без папы с мамой я бы точно ни слова не пролепетала.

— Я очень рад, что представилась возможность поблагодарить вас за бальзаминовый отвар, — начал мистер Гленгарри. — Когда я вернулся из Огайо, Бетти уже почти совсем поправилась. Мы ваши должники.

— Мы, в свою очередь, были рады помочь, — отвечала мама. Слово «но» она произнести не решилась.

Это сделал за неё папа:

— Но сегодня мы пришли, чтобы поговорить о другом. О том, что творится в школе. И возле школы.

— Да, мы тоже обеспокоены, — подхватил мистер Гленгарри. — Бетти рассказала нам о несчастье с Руфью.

— Речь не о Руфи, — вмешалась мама. — Речь о нашем младшем сыне, Джеймсе. И о нашей дочери.

Мистер и миссис Гленгарри переглянулись. Бетти уставилась на меня. Лицо у неё было каменное. Все знали, почему Бетти вообще приехала из города, вот я и не ожидала, что мои слова кого-то удивят.

— Бетти грозилась побить мальчиков и меня саму, если я не принесу ей из дома что-нибудь ценное. И она выполнила угрозу. Сначала меня ударила. Палкой. Дважды. Потом она поймала перепёлочку. А вчера Джеймс напоролся на проволоку. По-моему, проволоку Бетти вместе с Энди Вудберри натягивала.

Всё это я буквально выпалила. Повисла тишина.

— Бетти? Ты действительно всё это совершила?

Поглядеть на миссис Гленгарри — она от моих слов будто пополам треснула. Одна половина сразу приняла всю правду и смирилась с ней, вторая ещё питала слабенькую надежду. Бетти мотнула головой:

— Ничего подобного. Врёт она.

— Не вру! Ты сама знаешь, что не вру. Ты меня ударила, хоть я и принесла тебе пенни и предложила дружить.

Мама погладила меня по колену: мол, не горячись. Вслух она сказала:

— Наша дочь не станет лгать о таких вещах.

— А Бетти, значит, станет? — напрягся мистер Гленгарри.

Он ещё по-настоящему не разозлился, но к этому явно шло. Мой дедушка тоже бы за меня встал горой. В любых обстоятельствах.

— Если мне не верите, можете Тоби спросить, — продолжала я. — Тоби всё видел. Как я принесла пенни, как Бетти его в траву зашвырнула, а меня палкой ударила. Хотите, покажу синяк? Потом она задушила бедную перепёлочку. Тогда Тоби ей и сказал, чтоб не лезла ко мне. А она всё равно лезет. Это она проволоку натянула. Больше некому.

— Помолчи, Аннабель, — прервала мама. — Мы сами разберёмся.

— Тоби спросить? — возмутился мистер Гленгарри. — Этого психа?! Бетти, внученька, давай-ка расскажи им про Тоби.

Бетти молчала. Тогда миссис Гленгарри обняла её за плечи и давай ворковать:

— Смелее, родная. Здесь тебе нечего бояться. Бетти чуть склонила голову набок, но глаз от меня не отвела:

— В тот день, когда камень попал в Руфь, я видела Тоби на холме. А потом он меня подкараулил и говорит: «Только попробуй сболтни — убью».

Руфь тоже говорила, что кто-то мелькал на склоне холма. Это кто угодно мог быть, только не Тоби.

— Ты на Тоби напраслину возводишь, Бетти, — сказала я. — Сама грозишь расправой. А Тоби тут ни при чём. Он бы в жизни Руфь не обидел.

— Руфь — конечно. Только метил-то он не в бедную малютку. А в немчуру тухлого, — бросил мистер Гленгарри.

Понятно, от кого Бетти этих слов набралась — «немчура» и «тухляк». У мистера Гленгарри в Первую мировую брат погиб. Мистер Гленгарри, один из многих в наших краях, бойкотировал мистера Анселя.

— Тоби от немцев натерпелся, вот и спятил. Он и камень швырнул. Больше некому, — заключил мистер Гленгарри.

— А я вот не видела Тоби на холме, — возразила я. — Хоть и стояла рядом с Руфью. Кстати, Бетти, сама-то ты где была в это время? Как вышло, что никто Тоби не видел, а ты видела?

— Я была на колокольне, — спокойно ответила Бетти. — Энди сказал: пойдём, покажу тебе колокол. Мы и пошли. Там окно большущее. Глядит прямо на дорогу и на холм. Мне сверху всё было видно получше, чем тебе.

Мама чуть подалась вперёд:

— Что же ты никому не говорила, Бетти? Не приди мы сегодня, ты бы и дальше помалкивала, да?

Пожалуй, так, как мама, ни один человек Тоби не симпатизировал. Было ясно: мама не верит Бетти. Но ведь и я, родная дочь, тоже долго таилась из страха перед той, кто гораздо сильнее!

— Да! Потому что Тоби мне угрожал! — не моргнув глазом выдала Бетти.

Вот так просто, без малейшего усилия свалила вину на Тоби.

— А Энди что, тоже Тоби боится? — не отставала я. — Он-то почему молчал?

— Потому что Тоби видела только я одна. Энди в окно не глядел. Он ласточкино гнездо от стенки отковыривал. Когда ко мне подошёл — Тоби уже скрылся. Я ничего Энди не сказала. Пусть я одна всё знаю, а то вдруг Тоби на Энди нападёт?

Бетти говорила с натуральным испугом. Даже я ей почти поверила.

— Ну а проволока на тропе? Её что, тоже Тоби натянул? Для Джеймса? Чушь!

— Не для Джеймса, — со значением произнесла Бетти. — По этой тропе не только твой брат ходит.

— Всё, довольно! — гаркнул мистер Гленгарри. — Тоби — законченный псих. Это каждому известно. Чего ждать от психа? Только пакостей.

— И позволительно ли винить Бетти в том, что она боится столь опасного человека? — подхватила миссис Гленгарри.

Вечная тихоня, она впервые на моей памяти говорила с уверенностью. Ещё бы: «трудновоспитуемая» внучка внезапно предстала этакой зайкой в голубеньком свитерочке, паинькой, которую застращал бродяга без роду без племени, со сдвигом по фазе и тремя ружьями. Миссис Гленгарри вцепилась в этот образ и отказываться от него не собиралась.

— Может, и непозволительно, — сказала мама, вставая с диванчика. — Но пусть только попробует угрожать нашей дочери. Мы этого так не оставим.

Я не совсем поняла, что мама в таком случае предпримет, но вслед за мамой поднялся папа, стиснул мою руку. Папа и мама защищали меня с обеих сторон, и я будто сделалась выше и сильнее. Такое чувствуешь, когда с холма глядишь вниз, на Волчью лощину, или держишь в ладони тёплое яйцо.

С тем мы и поехали домой. Родители остались разговаривать наедине, во дворе, а я сразу пошла к себе в комнату. Вот что мне думать обо всём об этом? Картины недавних событий мельтешили перед глазами, как пёстрые лопасти детской вертушки. Прежде всего, я не считала Тоби психом. Тоби был печальный. Тоби был молчун. Со странностями, да: обычно люди не селятся в заброшенных коптильнях и не бродят по холмам. Но психом его называть, да ещё законченным и опасным?

А главное, зачем бы Тоби швыряться камнями, когда рядом с мишенью — две девочки, лошади, повозка? Да если бы Тоби хотел насолить мистеру Анселю, он бы его подкараулил где-нибудь одного. Возможностей таких было сколько угодно. Тоби не выстрелил в спящего оленя. Любовно фотографировал ноголист. Вернул мою монетку, а ведь мог и не возвращать. Тоби никогошеньки не обидел. По крайней мере с тех пор, как вернулся с войны. Словом, никакой он не псих. Понормальнее некоторых будет. И мистера Анселя он бы травить не стал, будь тот хоть немцем в квадрате. Но если Бетти с Энди торчали на колокольне, значит, они никак не могли быть на холме. Значит, камень швырнул кто-то другой.

Я лежала на постели и думала, всё думала, пока мама не крикнула из кухни: «Аннабель, помоги с ужином!» Но и чистка картошки меня не отвлекла.

* * *

— Ну и как оно там, в облаках, Аннабель?

От бабушкиного вопроса я вздрогнула, но, прежде чем ответить, добела отмыла картофелину.

— В каких облаках?

— В которых ты уже с полчаса витаешь.

— Я думала о Руфи, бабушка.

— Ужасное несчастье! Надо ж было такому случиться, да ещё с милой малюткой Руфью!

— Бабушка, ты ведь не на Тоби думаешь? Тоби этого бы не сделал, даже случайно.

Все в доме уже знали о разговоре у Гленгарри. Тётя Лили фыркнула:

— От вашего дражайшего Тоби серой на милю разит.

— Нет, Тоби хороший, — заспорил Генри.

— Йо-хо-хо! — выкрикнул Джеймс, вероятно в знак согласия с Генри.

Дедушка пробормотал что-то насчёт волка в овечьей шкуре. Мамино мнение я уже знала. А папа… Папа по дороге от Гленгарри ни слова не сказал. Дома наскоро переговорил с мамой и куда-то ушёл.

— Я, Аннабель, не знаю, на кого думать, — произнесла бабушка. Она резала картошку тончайшими, почти прозрачными ломтиками. Лучше бабушки никто во всей округе не готовил картофельную запеканку в сливках. — Тоби, конечно, странный человек. Взять, к примеру, эти его ружья. Да только я не слыхала, чтоб он хоть кого обидел. Ни о мистере Анселе, ни о немцах Тоби никогда худого слова не говорил.

— Тоби вообще мало говорит, — добавила я.

— Может, кому оно и подозрительно, — продолжала бабушка, — а я так скажу: пускай меня по делам судят, а не по словам. Тоби ни мне, ни родным моим не вредил — разве справедливо будет на него дурное думать?

Папа, румяный с холода и пропахший копотью, пришёл только к самому ужину.

— Я был у Тоби, — выдал папа, отрезав себе ломоть маминого окорока, положив изрядно бабушкиной запеканки и цветной капусты моего приготовления. Джеймс утверждал, что цветная капуста — совсем как маленькие деревца, и почти никогда её не ел.

Мы все уставились на папу. Что он сейчас сообщит? Что выведал у Тоби?

— Конечно, говорил в основном я, — начал папа. — Ну, постучался в коптильню. Тоби меня впустил. У него там всего один стул. Я подумал, нехорошо мне сидеть, когда Тоби стоит, и не сел. Стоим, значит, мы над этим стулом, глядим друг на дружку, будто пара козлов.

Козлов, заодно с козами, папа отчего-то недолюбливал. Я у него, например, ленилась, как коза. И упрямилась, как коза. Случись мне выпачкаться — опять я была как коза. И остальные тоже.

Мы молчали. Если бы папа от Тоби ничего не добился, он бы вообще не стал говорить, что ходил к нему.

— Эта его коптильня — сущее логово звериное. Кровать — одно название: веток сосновых навалил, мешковиной покрыл — вот и постель. Подушки нет. Одеяло — солдатское, ещё с войны. Стул на свалке подобрал. Огонь в углу разводит, в крыше дыру проделал для вентиляции. На крюках рваньё всякое висит. Но… — тут папа замолчал. Откинулся на стуле, потёр подбородок. — У него там полно фотографий. Все четыре стены обклеил. На одних — сад в цвету. На других — лес. А больше всего он снимает закатное небо.

— Темнело уже, потому я мало что разглядел, — продолжал папа. — Носом водить не хотелось. Неудобно как-то. Я ведь без приглашения вломился. Смутил Тоби. Едва ли к нему часто гости ходят.

Кажется, впервые на моей памяти папа выдал такую длинную тираду.

— Я сообщил Тоби, чего эти Гленгарри наговорили. Особенно — Бетти. Якобы она с колокольни всё видела. Тоби сказал, что в людей камнями не кидается. Будь они хоть немцы, хоть кто. Причин, говорит, нет кидаться.

— Как же нет? — возразил дедушка. — У Тоби причин хоть отбавляй. Он же воевал, с немцами-то.

— Этак рассуждать — любой мог камень бросить, — резко ответила мама. — Тут, почитай, в каждой семье кто-нибудь да погиб.

— А потом Тоби сказал странную вещь, — продолжал папа. — Я, правда, не понял, но запомнил слово в слово: «Они весь Панцирь-камень зацарапали». Будто точку поставил насчёт своего участия. Только попросил ещё: пускай, мол, Аннабель фотографии сразу принесёт, как будут готовы.

Тётя Лили нацелила на меня вилку:

— Дождались! Он уже и распоряжается. Фотографии ему носи! Босс выискался!

Панцирь-камень, думала я. Огромный валун в Волчьей лощине, по форме похожий на черепаху. Сходство усиливали прожилки кварца — образовывали ячеистый узор. Лежал Панцирь-камень посреди поляны; казалось, деревья его опасаются, потому и держатся поодаль. Вокруг росли только папоротники да цветы.

Поляна была очень красивая, но мы на ней никогда не играли — она внушала трепет. Наверно, индейцы поклонялись Панцирь-камню, обряды свои возле него проводили. У нас для обрядов имелась церковь, но, не будь её, как знать, может, и мы бы слушали проповеди возле Панцирь-камня.

Глава десятая

Воскресная служба прошла как обычно, только Гленгарри при нашем появлении не привстали со скамьи в знак приветствия. Ну и пожалуйста, пускай дуются. Зато папа оказался прав. Обещал, что мне станет легче, если я выговорюсь, — так и вышло. Чувство освобождения от груза на душе стоило воскресных улыбок мистера и миссис Гленгарри.

Свою Бетти они нарядили в клетчатую юбочку и белоснежную блузку с отложным воротничком. Ну просто девочка-припевочка была бы, если бы не взгляд. Впрочем, я смотрела не на Бетти, а на алтарь и на святое распятие. Хор пел псалмы. Носатый мистер Симмонс, как обычно, гундосил, миссис Ланкастер не вытягивала высокие ноты — мелодия дёргалась и пробуксовывала, будто наш старый фургон. Мы, простые прихожане, тоже пели как умели.

Преподобный Киннелл долго вещал о смене времён года, зачем — непонятно. Я радовалась, что к каждому молитвеннику прилагается огрызок карандаша и конверт для пожертвований. Рисовала я из рук вон плохо, но по воскресеньям усердно упражнялась, чтобы не так маяться на проповеди. В тот день я пыталась изобразить коня. Дедушка, сидевший рядом, косился на мой рисунок с завистью и наконец шепнул:

— Пёсик вышел — загляденье!

Мама забрала конверт, запечатала в него несколько монет, улыбнулась, заметив конепёсика:

— Надеюсь, Аннабель, святой отец оценит твои старания.

Словом, всё шло как всегда, а значит — прекрасно. Проблемы, если и маячили на нашем горизонте, вполне могли потерпеть.

Могли, да не потерпели. Выйдя из церкви, мы увидели констебля, а рядом с ним всех троих Гленгарри.

Констебль не носил ни значка, ни оружия. Ближайшее отделение полиции находилось в Питтсбурге, там же были тюрьма и здание суда. Именно поэтому констебль старался никого не тревожить своим внешним видом. Но служил исправно, войска вызывал всякий раз, когда требовалось. То есть ещё ни разу.

Мы нашему констеблю симпатизировали. Фамилия его была Олеска. Он был щекастый, почти лысый и смешливый. Но однажды на ярмарке я сама видела, как констебль Олеска подхватил под мышки фермера (тот переборщил с сидром и начал дебоширить) и подержал несколько минут на весу, будто мешок с кукурузой. Фермер живо протрезвел. Тогда Олеска его на место поставил и говорит: «Езжай-ка, друг, домой, проспись». И тот послушался. Так что с констеблем не фамильярничали. Знали: он и суровым бывает.

В тот день он как раз был суровым.

— Всем доброго утра, — произнёс Олеска. — Джон, Сара, на два слова.

Папа открыл фургон, усадил дедушку с бабушкой на переднее сиденье. Мне и мальчикам он жестом велел лезть в прицеп. Мы не посмели ослушаться. Устроились в передней части прицепа, чтобы как можно лучше слышать разговор старших.

Всё равно толком ничего не разобрали. До нас долетели три имени: Тоби, Руфь и мистер Ансель. Бетти дали слово, и уж она воспользовалась — сорокой затрещала. Несправедливо, думала я. Потом решила: за меня родители всё скажут. Так даже лучше.

Мамин голос слышался отчётливее других. Верно, Гленгарри своими заявлениями сразу возмутили маму.

— Может, сначала доказательства поищете, а потом будете безобидного человека обвинять? — горячилась мама. — У нас тут свободная страна, каждый живёт, как ему нравится! — Она даже кулаки стиснула. — Смотрите, как бы заодно с водой и младенца из лоханки не выплеснуть.

Последнюю фразу я не поняла. При чём тут младенец? И что за лоханка?

Папа положил руку на мамино плечо, но мама её стряхнула:

— Ну да, Тоби чудной — и что с того? Загóните беднягу в угол — хлопот не оберётесь. Говорю вам — дурного он не делал! Арестовать человека только потому, что девчонка якобы на холме его видела? Да кому вы поверили? Она уже отличилась. Соврёт — недорого возьмёт!

От такого заявления закричали все разом. Мама вдруг словно выдохлась. Устало подошла к фургону, залезла в прицеп. Папа сел за руль, повернул ключ зажигания и позвал:

— Лили!

Но тётя Лили будто приросла к констеблю. Стояла, склонив набок голову, и в такой позе ещё умудрялась кивать. Наконец, отклеилась, села в свой собственный автомобиль. Лицо у неё было подозрительно довольное. С чего бы тёте Лили радоваться? Повода никакого, как раз наоборот.

Воскресный обед всегда проходил одинаково. Сначала — молитва за посланную Господом пищу. Затем — сосредоточенное и почти молчаливое поглощение этой пищи. После — мытьё посуды. Тётя Лили не участвовала — спешила исчезнуть в своей комнате, чтобы молиться и размышлять о вечном. Правда, порой сверху доносились танцевальные мелодии.

Случалось, кто-нибудь заглядывал в гости, а если нет — мы только радовались. Приятно было отрешиться от внешнего мира, отдохнуть среди своих.

В то воскресенье отрешиться не вышло.

— Вот что, дети, — заговорила мама, раскладывая по тарелкам десерт — яблочный пирог со взбитыми сливками. — Держитесь подальше от Бетти Гленгарри. Не подходите к ней. Не разговаривайте с ней. А если что странное заметите — скажите миссис Тейлор.

— И нам, — добавил папа. — Чтобы больше никаких секретов.

— Послушай, Аннабель, — вмешалась тётя Лили. — А не сгущаешь ли ты краски, не очерняешь ли Бетти Гленгарри? Она такая милая девочка. Такая набожная. И очень храбрая. Подумать только, решилась рассказать о Тоби, об этом проклятии здешних мест.

— Бетти меня ударила. Палкой. По её милости у меня на бедре синяк размером с огурец. По-вашему, я сама его нарисовала? Чёрной краской?

Тётя Лили выпрямилась и изрекла:

— Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего![6]

Я в ответ приподняла платье и продемонстрировала синяк. Он, конечно, успел малость побледнеть, но всё равно выглядел гадко.

Тётя Лили отвела взгляд и до конца обеда ни слова не проронила.

Когда посуда была перемыта, мама взялась готовить компресс. Заварила кипятком листья окопника, что рос у нас в огороде, растолкла в кашицу, завернула в чистую тряпицу. Затем повела меня в спальню, велела лечь на бок и приложила компресс к синяку.

— Мама, мне уже не больно.

— Зато мне больно. Только представлю твой синяк — знаешь, как сердце болит? Ну да окопник поможет.

Лучше всего было то, что мама сидела рядом, ладонью закрывая компресс, не давая ему остыть слишком быстро.

— Мама, я не произносила ложного свидетельства!

— Конечно, нет, Аннабель. Тётя Лили воображает, что ей всё известно. Ошибается. Не будем больше об этом говорить.

Я примолкла. Лежала и чувствовала, как мы с мамой отдаляемся друг от друга. На первом этаже шумели Генри и Джеймс. Для них что воскресный день, что обычный — никакой разницы. Всё бы им баловаться.

— Мама, что теперь будет с Тоби?

Она вздохнула:

— Чтобы вызвать войска, у констебля сведений маловато. Арестовать Тоби он не может, хотя Гленгарри именно этого требуют. Сама знаешь: Бетти на Тоби наговаривает, да от неё так вот запросто не отмахнёшься. Констебль — он все показания должен учитывать. Ладно хоть слов Бетти недостаточно для ареста Тоби. По закону сам констебль людей арестовывать не уполномочен. Насчёт этого в полиции решают. Констеблю надо с Энди поговорить — правда ли он был с Бетти на колокольне. Потом ещё с самим Тоби. Пожалуй, и с тобой, Аннабель, насчёт угроз и синяка. И выяснить, кто проволоку натянул. Видишь, сколько дел. Не знаю, с чего Олеска начнёт. Может, прямо нынче к Тоби явится или завтра поутру. Пока его задача — людей спрашивать. До истины докапываться.

Я подперла щёку рукой. Представила: Олеска стучится в коптильню, Тоби открывает дверь, у него лицо вытягивается при виде констебля.

— Врут они всё про Тоби, мама. Не такой он.

— Я тоже не верю Гленгарри. Но констебль — человек честный. Он пока поговорит с Тоби, только и всего. Это нестрашно.

Очень даже страшно, подумала я. Тоби ведь скиталец. Может, он прямо сейчас прикидывает, не пора ли уходить из наших мест. Навсегда уходить.

Глава одиннадцатая

Наступил понедельник. По дороге в школу мы Тоби не видели. Моросило, и по всем признакам морось грозилась перейти в полноценный осенний дождь. Вдобавок ветер задувал почти ледяной. И всё-таки я ждала: вот мелькнёт на холме фигура в чёрной шляпе. Тогда я буду знать — Тоби ещё здесь. Потом я решила: после уроков сбегаю к коптильне. Стучаться не стану, просто посмотрю. Конечно, Тоби в любую погоду бродит по холмам, но, если он ушёл насовсем, то и вещи его исчезнут.

Только сначала надо в школу. Папа и мама всегда внушали: моё главное дело — учёба. Девочке, у которой два брата, ферму в наследство получить не светит. Я рассчитывала, когда вырасту, работать в городе. А там у недоучки шансов мало.

В тот день, думала я, мне предстоит заняться арифметикой, вызубрить, в каких штатах какие столицы, узнать, почему Америка вела именно те войны, которые вела, и какая новость ждёт поутру Энн Ширли[7]. А также почему нельзя смешивать известь и аммиак. Но главное — нужно обстоятельно расспросить Энди.

Родители велели держаться подальше от Бетти, а про Энди ни слова не сказали. Энди, конечно, хулиган под стать Бетти, но я твёрдо решилась выяснить у него и насчёт колокольни, и насчёт проволоки.

Как там Тоби сказал? «Они весь Панцирь-камень зацарапали»? Кто — они? Бетти с Энди, больше некому. Точили на Панцирь-камне проволоку. Я их живо представила: намотали концы проволоки на деревяшки, чтобы самим не пораниться, стали по обе стороны от Панцирь-камня и дёргают проволоку ритмично, словно двуручной пилой орудуют — вжик-вжик, вжик-вжик. Только искры во все стороны летят.

Одного я представить не могла: как Бетти с Энди вообще додумались натянуть проволоку. И зачем? Даже волк без причины ничего не делает. Змея и та проглатывает яйцо малиновки, лишь когда голодна.

К тому времени, как мы добрались до школы, дождь разошёлся. Мы-то были в клеёнчатых плащах-пончо с капюшонами и в резиновых сапогах, но многие ребята прибежали мокрые до нитки. Впервые за осень миссис Тейлор затопила печь. Занятия она задержала — сначала позволила самым озябшим обогреться и хоть немного обсушиться.

— Господи, Джеймс! Что с тобой стряслось?

Так воскликнула миссис Тейлор, увидав у Джеймса на лбу повязку. Джеймс метнул на меня вопросительный взгляд, я чуть качнула головой. Джеймс понял.

— Это мы в пиратов играем, миссис Тейлор.

— Я так и подумала, — произнесла миссис Тейлор и обратилась к классу: — Прошу всех, кто не слишком промок, подойти ко мне поближе!

Мы с братьями и ещё несколько ребят послушались. Интересно, для чего это миссис Тейлор нынче сортирует нас не по возрасту, а по степени намокания? Оказалось, совсем не для того, чтоб столицы штатов зубрить.

— Я хочу поговорить с вами, ребята, о несчастье, которое постигло нашу Руфь. — Миссис Тейлор покосилась на дверь. Я проследила за её взглядом — думала, ещё кто-то пришёл. Дверь была закрыта. Тут я сообразила: в классе нет ни Бетти, ни Энди.

Насчёт Энди всё понятно. В этакий ливень его точно не погонят ни латать крышу, ни чинить изгородь. Значит, в школе спасаться не от чего. Значит, туда и плестись не стоит. А Бетти, наверно, сейчас «даёт показания». Иными словами, на Тоби напраслину возводит. Небось прикинулась бедной овечкой, пожалуй, и ввела в заблуждение тех, кому про неё ничего не известно.

— Аннабель!

Я вздрогнула. Ребята и миссис Тейлор смотрели выжидательно.

— Аннабель, я только что спросила, как ты себя чувствуешь после визита к Руфи. Полагаю, нелегко было встретиться с ней после… происшествия?

— Да, нелегко. Но сама я в порядке.

Миссис Тейлор заговорила о том, как это важно — в случаях, когда кого-то в чём-то подозреваешь, — сразу сообщать взрослым.

— Если кто-нибудь из вас, ребята, видел Тоби на холме, или не Тоби, а другого человека, или заметил в тот день что-то странное, необычное, вы не должны скрытничать. Расскажите мне, или своим родителям, или преподобному Киннеллу. Не бойтесь. Знайте: это будет правильный поступок.

Я подняла руку:

— Да, Аннабель?

— Кто вам сказал, что Тоби был на холме, миссис Тейлор?

— Я слышала об этом вчера в церкви. От мистера и миссис Гленгарри.

— То есть вам известно, что Бетти обвиняет Тоби — якобы он швырнул камень?

Миссис Тейлор кивнула:

— Да, так говорят.

— В таком случае пустите меня, пожалуйста, на колокольню. Я сама посмотрю, что там видно из окошка.

Миссис Тейлор опешила. С полминуты только глазами хлопала.

— Зачем это, Аннабель?

— Затем, что Бетти говорила, будто была на колокольне вместе с Энди. Ну, в тот день, на большой перемене. И будто бы видела из окошка Тоби. Будто бы Тоби прятался на холме.

Миссис Тейлор заговорила, очень тщательно подбирая слова:

— Бетти утверждает, что была с Энди на колокольне в тот день, когда Руфь лишилась глаза?

Я кивнула. Ребята притихли и навострили уши: на уроках они никогда с таким вниманием не слушали. Миссис Тейлор поднялась из-за стола, прошла к двери — не той, через которую мы входили в класс, а к другой, что была между шкафов за последними партами. Миссис Тейлор эту дверь подёргала. Дверь оказалась заперта. Миссис Тейлор помрачнела:

— Дети, рассаживайтесь по местам, доставайте учебники и читайте самостоятельно параграфы, которые я указала на доске.

Так велела миссис Тейлор, а сама подошла к печке, где ещё отогревалась группка малышей. Со своей парты я расслышала, как она их наставляет: «Доверяйте старшим. Всегда говорите правду».

Я стала читать про испано-американскую войну[8], а сама всё прислушивалась, не скрипнет ли дверь. Ждала Бетти. Но Бетти не было.

Дождь не прекратился и к большой перемене. Мы остались в классе, играли в шарики и в «кошачью колыбель». Потом миссис Тейлор построила нас рядами и велела подпрыгивать и хлопать над головой в ладоши. Сказала, это чтобы мы сильными и крепкими росли. На самом деле просто боялась, что мальчишки, не выпустившие пар, не дадут вести уроки.

Наконец, когда мы уже расселись по местам, вошёл Энди. Один, без Бетти. Снял капюшон, встряхнулся, будто мокрый пёс, и оглядел всех по очереди:

— А где Бетти?

Мы молчали. Тогда Энди повторил громче:

— Где Бетти, миссис Тейлор?

Миссис Тейлор как раз писала на доске:

— Понятия не имею, Энди. Она сегодня не появлялась. Может, приболела?

Энди снова натянул капюшон и без единого слова вышел. Миссис Тейлор уставилась на лужу, которая успела натечь с его плаща. Вдруг опомнилась, скомандовала:

— Тишина в классе! Пора заниматься.

Уроки закончились. Пока Генри с Джеймсом надевали сапоги, миссис Тейлор отозвала меня в сторонку:

— Аннабель, вечером твои родители дома? Удобно будет, если я заеду после ужина?

Вот так новость!

— Разве мы с мальчиками набедокурили, миссис Тейлор?

— Нет, Аннабель, нет. Дело не в этом. Я просто хочу поговорить с твоими родителями. Это займёт несколько минут.

— Да, конечно, — сказала я, расхрабрилась и уточнила: — А у вас есть домашний телефон?

— Есть. А что?

— И у нас есть.

Только бы миссис Тейлор не подумала, что я хвастаюсь телефоном! Я поскорее добавила:

— Можно просто позвонить.

Миссис Тейлор чуть улыбнулась:

— Можно. Только…

Она помолчала, подбирая слова.

— Ты, наверно, знаешь, Аннабель, что миссис Гриббл… не в меру любопытная? Что она, когда установит соединение, сама остаётся на линии?

Понятно. Энни Гриббл жила в маленьком домике как раз по дороге на рынок. Я туда всего раз заходила — не одна, конечно, а с папой. Мы везли персики на продажу, ну и заглянули. Миссис Гриббл очень радушно пригласила нас освежиться лимонадом. Мы вошли — и остолбенели. Половину гостиной занимал коммутатор. Ни дать ни взять — огромный ткацкий станок, только вместо ниток — чёрные змеевидные провода.

За этим-то коммутатором миссис Гриббл целыми днями и сидела. Обеспечивала связь. Захотелось поговорить со знакомыми — сперва звони Энни Гриббл, называй фамилию и номер. Она соединит, конечно, только сама не отключится — так и будет слушать новости, совсем не ей предназначенные. Мы к этому привыкли. По телефону никогда секретами не делились. Впрочем, Энни даже мелкие новостишки умела раздуть так, что все владельцы телефонов в начале разговора долго и скучно пересказывали самые незначительные домашние события. Рассчитывали, что Энни потеряет интерес, а там, глядишь, повиснет на другой линии, более перспективной в смысле сплетен. Значит, смекнула я, у миссис Тейлор разговор к моим родителям секретный.

— Мне предупредить папу и маму, что вы приедете?

— Да, Аннабель, это было бы кстати.

Я переобулась, стала завязывать тесёмки Джеймсова капюшона. Джеймс дёрнул головой, как жеребёнок, и галопом выскочил прямо под дождь. Генри помчался за ним. Земля на школьном дворе раскисла, но Генри с Джеймсом не поторопились к лесу, где слякоти не было за счёт толстого слоя листвы, — нет, они стали шлёпать, и прыгать, и приплясывать прямо в непролазной грязище.

Мне совсем не улыбалось тащиться домой в одиночестве по холоду и сырости, но делать было нечего. Вдруг миссис Тейлор предложила:

— Давай-ка, Аннабель, я тебя подброшу. Заодно и поговорю с твоими родителями. Незачем тянуть до вечера. Если, конечно, я их в такое время застану.

Вот это удача! От тёти Лили такого не дождёшься, она в свой автомобиль никого не берёт, ключ никому не даёт. Прокатиться и само по себе здорово, а тем более в промозглый день. Но я восторга не выдала, наоборот, сказала очень важно:

— Папа, наверно, в сарае возится. А мама — дома. Они буду вам рады, миссис Тейлор.

Одна на заднем сиденье, я чувствовала себя чуть ли не королевой, пока не сообразила: именно здесь лежала раненая Руфь. Ехали мы медленно. Тащились, можно сказать: дороги развезло. Но добрались без приключений.

— Беги в дом, Аннабель, а я в машине подожду. Нехорошо сваливаться как снег на голову.

Услыхав, что к нам пожаловала миссис Тейлор, мама бросилась на крыльцо, заговорила своим «воскресным» голосом:

— Миссис Тейлор, входите, пожалуйста!

Почти всех мама называла просто по имени, но только не священника, не доктора, не констебля и не учительницу.

— Благодарю вас.

Миссис Тейлор, прежде чем войти, взялась отряхивать промокший капор.

— Не беспокойтесь, миссис Тейлор, прошу вас, — зазывала мама. — У нас запросто. Никто особо не отряхивается… Это же обычная вода… А ты, Аннабель, пока не разделась, беги позови отца. Он в амбаре.

Генри с Джеймсом появились со стороны сада. Увидели, что я уже дома, остолбенели. Я расхохоталась и крикнула:

— А меня миссис Тейлор привезла! На машине! Так-то! — и побежала к амбару.

Если б не наш старый амбар, я бы, может, главную вещь не узнала — что удивительное живёт в самом обыкновенном. Меж струганых опор таились основные признаки, по которым понимаешь, что время года сменилось, и чувствуешь перемену с особой пронзительностью.

Зимой здесь пыхало теплом от коров и лошадок-тяжеловозов, а уйти теплу не давали соломенные подстилки и свежий навоз. Весной ласточки заселялись в прошлогодние гнёзда. В укромном уголке рождались котята: ни за что не найдёшь, пока сами не окрепнут, не вылезут — и давай шнырять между лошадиных копыт да охотиться на уздечки. Летом в соломе заводились шершни. Прорастали зёрна овса, оброненные по осени. Чёрные в белую крапинку, с пышными перьевыми воротниками, куры породы гудан прятали яйца в надежде высидеть цыплят. Пространство располосовывали пыльные солнечные лучи — они мне казались мостами куда-то туда.

Но лучше всего было в ноябре — когда ни зайди в амбар, папа обязательно там. То починяет колесо, то смазывает маслом запчасти фургона, а то просто похрапывает на сене, усыплённый синюшной сыростью.

Я забралась на сеновал.

— Папа, просыпайся! У нас миссис Тейлор, — шепнула я прямо папе в ухо.

Над нами барабанил по жестяной крыше дождь, под нами шуршали овсом лошадки.

Папа так и подскочил:

— Что? Кто?

— Миссис Тейлор. У нас на кухне. Хочет поговорит с тобой и с мамой. Погоди-ка — тебе сено в волосы набилось.

Папа стал отряхиваться, я ему помогала. Вместе мы слезли по лестнице. Папа откашлялся, потёр заспанные глаза.

— Всего-то на минутку задремал, а поди ж ты… — Он попытался причесаться пятернёй. — Миссис Тейлор, говоришь?

— Да.

— Джеймс набедокурил? Что он натворил?

— Ничего. И Генри тоже. Миссис Тейлор не насчёт нас. По-моему, это касается Бетти Гленгарри.

Папа вздохнул, надел капюшон:

— Опять эта Бетти!

И мы вышли под дождь. К тому времени, как мы стащили сапоги и развесили на просушку плащи, мама сварила кофе и достала из буфета овсяное печенье. Миссис Тейлор сидела в гостиной, на самом краешке стула, сцепив руки на груди — словно ждала от нас плохих новостей. Только, похоже, плохие новости были как раз у неё.

— Даже не знаю, надо ли втягивать в это Аннабель, — раздумчиво произнесла миссис Тейлор.

— А я не знаю, что вы имеете в виду, говоря «это», — парировала мама. — Если речь о несчастье с Руфью, нашей дочери следует остаться и послушать. Она ведь свидетель.

— Что ж, если вы разрешаете…

Миссис Тейлор не сразу собралась с мыслями. Минуту она смотрела в потолок, но вдруг как-то встряхнулась и начала решительно:

— Насколько я понимаю, Бетти заявляет, будто с колокольни видела, как Тоби швырнул камнем в Руфь.

— Да, так она говорит, — подтвердил папа.

— Этого просто быть не могло, — вздохнула миссис Тейлор. — За несколько дней до несчастья с бедной Руфью я застукала Бетти и Энди на колокольне. Разумеется, я их выгнала, а дверь заперла на замок. Сегодня я этот замок проверила. Он целёхонек. А ключ — всего один, и он у меня с собой.

Миссис Тейлор продемонстрировала связку обычных ключей, среди которых выделялся большущий, медный — от двери на колокольную лестницу.

— Вот и ещё одна ложь, — произнесла мама.

— Ужасная ложь, — подхватила я. Все на меня уставились. — А что, не так разве? Бетти ничего подобного не видела. Тоби ведь ничего подобного не делал. Он ей сказал, чтоб больше ко мне не лезла, вот она и озлилась. Она же труд-но-вос-пи-туе-мая.

Папа взял меня за руку:

— Не горячись, Аннабель. Хотя ты, похоже, права. Бетти уже лазала на колокольню, поэтому ложь получилась у неё легко.

Миссис Тейлор снова испустила вздох:

— Вероятно, так всё и было.

— Расскажите про это констеблю Олеске, миссис Тейлор! Пожалуйста! — попросила я.

— Расскажу. Только сначала мне хотелось заехать к вам. Я ведь дружна с миссис Гленгарри, нехорошо вот так сходу предъявлять столь серьёзное обвинение.

— Это ещё не обвинение, — возразил папа. — Это — информация. Дело констебля — её учесть.

Сколько дней подряд я была как натянутая струна, и вот меня чуть отпустило. Похоже, думала я, до взрослых начинает доходить, какова Бетти на самом деле.