— Нет, я имею в виду, разве она не самая милая девушка на свете? Или разве она ею не была?

— Она очень милая.

— Тогда у меня нет шансов, — продолжала подкалывать его Мэриголд.

— Палаццо не самый плохой.

— Так, значит, он не отправил тебя в отставку?

— Нет, как раз отправил именно туда.

— Черт побери! Когда?

— Через неделю или две, когда приедет Фрэнк.

— Так Фрэнк здесь!

— Ну, ты понимаешь, что мы говорим, что его нет.

— И куда они тебя отправят?

— То туда, то сюда — они пересаживают меня на колеса.

— А в этом есть что-нибудь хорошее? Хоть что-нибудь? — Ее большие глаза смотрели на него с нежностью, а красивое лицо выражало такое беспокойство, что она даже прикусила губу.

— Ничего страшного, Мэриголд. В этом можно найти кучу всего приятного. Не думаю, что стоит относиться к этому как к войне. Разве не так?

Он огляделся и развел руками.

— Но все время в разъездах… — Он еще не окончательно убедил ее. — Это интереснее, чем сидеть здесь и конца этому не видеть. Я буду заходить и навещать тебя время от времени, ты будешь для меня лучом света. Все останется по-прежнему.

— Он объяснил, почему?

— Сказал, что сокращение штата.

— Но ты ничего не сделал, он не должен забирать у тебя работу.

— Может, в этом и дело: я ничего не сделал.

— Да нет же, я хочу сказать, что вы же менеджер, вы же здесь так давно.

— Там все равно останется название «менеджер». Мы узнаем позднее.

— Ну да. Позднее, когда вернется Фрэнк.

— Тихо.

— Я думала, что вы были такими друзьями…

— Мы были. Пожалуйста, Мэриголд, хотя бы ты не начинай.

— И теперь тебе придется рассказать об этом своей жене, сегодня вечером?

— Ну да.

— Рассчитывай на меня, если что.

— Спасибо.

Она видела слезы в его глазах.

— Я вот что скажу: если твоя жена не поймет, что ты самый лучший на свете, то…

— Она поймет.

— Тогда мне придется прийти к тебе домой и сказать, что ей достался самый лучший мужчина, и врезать ей как следует, если она не поймет.

— Нет, Дейдра поймет, у меня будет время подумать, как объяснить ей это и решить, как жить дальше.

— Если бы я была на твоем месте, то не тратила бы время на репетиции. Я бы позвонила ей, пригласила на обед, нашла бы хорошее место, где на столах красивые скатерти, купила бы бутылку вина и рассказала бы ей все напрямую.

— Каждый поступает так, как хочет, — сказал он твердо.

— А некоторые вообще ничего не делают.

Он не ожидал такого.

Она обняла его. Он почувствовал, что она плачет.

— Я такая болтливая.

— Тихо, тихо. — От ее волос приятно пахло яблоками.

— Я пыталась развеселить тебя, и видишь, что наговорила.

Он освободился из ее объятий и с восхищением посмотрел на красивую австралийку такого же возраста, как и Анна. Наверное, ее отец на другом конце Земли даже не знал, чем занимается его дочь. Он ничего не говорил, просто подождал, пока она не успокоится.

— Вот было бы хорошо, если бы этот старик вернулся и застал нас вот так. Он бы убедился, что все его предположения оправдались.

— Он бы приревновал, — сказал Десмонд. — Думаю, теперь мне надо уйти.

— Я скажу, что ты пошел по делу.

— Ничего не говори никому.

Так он говорил всегда.



Он позвонил Фрэнку из телефонной будки около ворот.

— Не уверена, что мистер Квигли доступен. Кто его спрашивает?

Долгая пауза: она явно пошла спрашивать, хочет ли Фрэнк говорить с ним.

— Мне жаль, мистер Дойл, мистер Квигли уехал. Разве вас не оповестили? Я думала, что секретарь мистера Палаццо должна была сказать вам…

— Да, я просто хотел уточнить, не вернулся ли он.

— Нет, нет. — Она говорила твердым голосом, как если бы он был подростком, которому пришлось повторять несколько раз.

— Если он позвонит, передайте ему… передайте ему, что…

— Да, мистер Дойл?

— Ничего не передавайте. Просто скажите, что звонил Десмонд Дойл и ничего не сказал, как ничего не говорил всю свою жизнь.

— Не уверена, что поняла вас…

— Вы же слышали меня, но я повторю. — Десмонд снова произнес эти слова и почувствовал какое-то удовлетворение. Он подумал, что сходит с ума.

Была середина дня, и он ощутил странную свободу, проходя через широкие ворота «Палаццо». Вероятно, так чувствует себя ребенок, которого отпускают домой с уроков.

Он вспомнил, как они когда-то сбежали с Фрэнком из школы, заявив, что надышались удобрениями и теперь у них даже покраснели глаза. Они сказали, что почувствуют себя лучше, если подышат свежим воздухом.

Даже сейчас, спустя тридцать пять лет, Десмонд помнил, как они бежали по холмам, свободные от тесной классной комнаты. Единственное, чего им не хватало, — это детей, с которыми можно было играть. Все остальные мирно сидели в классе. Они почувствовали, что им не хватает компании, и вернулись домой гораздо раньше, чем рассчитывали.

Так же было и сегодня. Не было никого, кто мог бы прийти и поиграть с Десмондом. Не для кого покупать бутылку вина, как предложила Мэриголд. Даже если он сейчас доедет до Бейкер-стрит, где работала Анна, она может быть занята. И она сразу насторожится, такой уж у нее был характер. А его единственный сын смог увидеть возможность освободиться и сейчас находился очень далеко. Другая его дочь была в монастыре и не поняла бы, что ему необходимо поговорить.

Грустно понимать, что за двадцать шесть лет, что он провел в этой стране, здесь не нашлось ни одного человека, которому он мог бы позвонить, чтобы выговориться. Десмонд Дойл никогда не считал себя душой компании, но он всегда думал, что у них с Дейдрой были друзья, круг общения. Ну конечно, они были. У них скоро серебряная свадьба, и проблема не в том, чтобы найти кого пригласить, а придумать, как сократить число гостей.

С чего это он решил, что у него нет друзей? Да у них куча друзей! Но в этом-то и проблема: у них друзей было много. У него и у Дейдры было много друзей, и проблема совсем не в том, что кого-то сокращали и меняли табличку на двери. Проблема в том, что кто-то давал обещания и не держал слова.

Он поклялся ей много лет назад, что сможет многого добиться, что ей никогда не придется работать. Ее мать никогда не работала, ни одна из замужних подруг Дейдры никогда не пошла бы устраиваться на работу. С тех пор Ирландия сильно изменилась. Она стала походить на Англию. Нос миссис О’Хейген больше не вздернулся бы так, как раньше, если бы ей сказали, что молодые девушки получали образование, чтобы устроиться на работу.

Но это было давно, и Десмонд знал, что его никто не заставлял давать обещания. Он держал Дейдру за руку и умолял поверить ему в ту ночь, когда они собирались сообщить родителям новость. Он помнил, как сказал ей:

— Я всегда хотел заниматься торговлей, но это не то, что стоит говорить твоим родителям. Я почувствовал воодушевление, когда торговцы пришли в город, когда увидел, как они носят свои яркие одежды.

Дейдра посмотрела на него и улыбнулась. Она знала, что он никогда не скажет в семье О’Хейген про торговцев.

— Я хочу тебя, — сказал он. — Я хочу этого больше всего на свете, а когда у мужчины есть мечта, нет ничего, что могло бы его остановить. Меня не пугают трудности бизнеса в Англии. Твои родители будут рады, что ты не досталась врачу или юристу. Придет день, и они обрадуются, что ты вышла замуж за короля торговли.

И тогда Дейдра посмотрела на него с доверием, как смотрела с тех пор всегда. Он полагал, что она до сих пор остается его мечтой, так почему же он не сказал об этом мистеру Палаццо, когда тот спросил его?

Десмонд опомнился, когда уже шел по протоптанной дорожке. Его ноги на автомате несли его к знакомой автобусной остановке. В это время там не было толпы. Как приятно ездить вот так, а не толкаться в час пик!

Допустим, он позвонит Дейдре, он ведь знал, что она дома и составляет список приглашенных на серебряную свадьбу. Она оценит его прямоту и откровенность? Но разве она не любила его таким, какой он есть? Так же, как он любил ее? А он и впрямь любил ее. Она, конечно, изменилась, как и все мы, но было бы глупо ожидать, что она останется такой же красивой блондинкой, какой была, когда он и думать не мог ни о ком другом. Так почему же ее нет в его мечтах? Конечно, она связана с ними в какой-то степени. Он мечтал о том, чтобы выполнить свое обещание. Но он никогда не смог бы сказать этого Карло Палаццо.

Подошел автобус. Десмонд стоял в нерешительности. Стоит пропустить автобус? Найти телефон, позвонить жене, пригласить ее на обед и поделиться своими мыслями? Поделиться в надежде, что она разделит его мечты так же, как была готова разделить с ним необходимость выстоять в ту ночь, когда они сообщили О’Хейгенам о своем намерении пожениться.

— Вы садитесь или нет? — спросил контролер.

Десмонд стоял, держась за поручень. Он вспомнил, как Мэриголд сказала: «Некоторые вообще ничего не делают». Но он уже почти вошел в автобус.

— Я сажусь, — ответил он.

Он придумал, как скажет все Дейдре. В разъездной работе тоже есть много плюсов: он узнает, как строится процесс. Он объяснит, что Фрэнк был вынужден уехать, что пока еще ему не придумали должность, но в названии обязательно останется это волшебное слово «менеджер». Он не будет только упоминать про приглашение Палаццо на ужин, потому что этому не суждено сбыться.

Ему не было обидно, что Фрэнк пожелал оставаться в стороне от конфликта. Желания обращаться к Фрэнку у него тоже не было. Возможно, он прав, обязанности менеджера по специальным проектам он все равно не тянул. Может быть, Фрэнк таким образом даже дал ему возможность занять место получше.

Дейдра удивится, увидев его дома так рано. Она начнет суетиться и скажет, что ему стоило предупредить ее. Значимость тех новостей, которые он собирался ей сообщить, затеряется в ее суете.

Десмонд решил, что он зайдет в магазин на углу и снова скажет мистеру Пателю, какой полезный у него магазин. Там продавали пиццу, не самую лучшую, завернутую в несколько пакетов, с неправильной начинкой и невкусным тестом. Но и это сойдет. Или он может купить суп и французский батон. Он не был уверен, продавал ли мистер Патель куриное филе, если да, то это было бы неплохо.

В магазине покупателей не было. Но куда более странным показалось то, что по ту сторону прилавка тоже никого не было. Обычно Суреш Патель всегда сидел там, как на троне, указывая, где что стоит, словно управлял своим маленьким королевством. А когда он не мог этого делать, то его заменяла жена. Пусть она ни слова не произносила по-английски, но она могла посчитать цену и прочитать надпись на этикетке. Иногда покупателей обслуживали его сын или дочь.

Десмонд прошел мимо входа и вдруг увидел драку. Он видел все как в замедленной съемке, как во время футбольного матча показывают повторение особенных кадров: двое парней в кожаных куртках били брата Суреша Пателя.

Десмонд был не из драчливых, но это зрелище его сильно задело. Он отступил на пару шагов. Сейчас он побежит и позовет людей. Он побежит за угол, где было много народу. И если быть совсем честным, он побежит туда, где у этих двоих не будет возможности схватить его. Но прежде чем он смог сделать шаг вперед, он услышал голос Суреша Пателя, который кричал мальчишкам с прутьями:

— Прошу вас, он не в себе, он ничего не знает про сейф. Никакого сейфа вообще нет. Пожалуйста, не бейте больше моего брата.

Десмонд почувствовал сильную боль в животе, когда увидел, как скользнула рука мистера Пателя. Ему казалось, что били его самого.

Если бы Мэриголд даже не сказала ему, что есть люди, которые никогда ничего не делают, он сделает то, что должен. Десмонд Дойл, такой мягкий, что его легко попросить освободить офис и пересесть за руль фургона, такой милый, что заставил австралийку оплакивать свое будущее, вдруг понял, что должен сделать.

Он поднял подносы, на которых утром принесли хлеб, и со всего размаху ударил ими по голове одного из парней. Парень, которому было не больше лет, чем его сыну Брендону, упал на землю. Второй злобно посмотрел на него. Десмонд втолкнул его в помещение.

— Твоя жена там? — прокричал он.

— Нет, мистер Дойл. — Суреш Патель смотрел на него так, как смотрят обычно герои фильмов на своих спасителей.

Его брат, который не понимал, можно ли уже радоваться, улыбнулся ему.

Десмонд все бил и бил того парня. У себя за спиной он слышал голоса покупателей:

— Вызовите полицию и «скорую». Здесь была драка. Зайдите в любой дом, вам дадут телефон.

Двое мужчин побежали, радостные оттого, что станут героями сегодняшнего дня. Десмонд толкнул дверь в комнату, где он запер парня в кожаной куртке.

— Он сможет выбраться оттуда? — спросил он.

— Нет, у нас решетки на окнах.

— Вы в порядке?

— Да. Вы его убили? — спросил Суреш, кивнув в сторону парня на земле, который начал стонать.

Десмонд был готов ударить его еще раз, но парень еле шевелился.

— Нет, он жив. Но ему будет несладко.

— Может, и так, но это не важно, — сказал мистер Патель, медленно поднимаясь на ноги. Он был слаб и напуган.

— А что тогда важно? — спросил Десмонд.

— Мне надо решить, кто будет заниматься этим магазином вместо меня. Вы видите, мой брат не может, моя жена не говорит по-английски, я не могу просить детей пропускать школу, а то они не смогут сдать экзамены…

Вдалеке послышались звуки сирены, и в магазин вбежали двое молодых людей, которые сказали, что полиция вот-вот подъедет.

— Не волнуйтесь об этом, — сказал Десмонд. — Мы это организуем.

— Но как?

— У вас есть родственники, которые занимаются подобным делом?

— Да, но они не могут бросить свои дела.

— Когда мы доставим вас в больницу, вы дадите мне их имена, чтобы я мог связаться с ними?

— Это бессмысленно, мистер Дойл, у них нет времени. Они сами должны работать на себя. — Его большие глаза наполнились слезами. — Мы разоримся, вот и все.

— Нет, мистер Патель, я за вас поработаю в этом магазине. Просто вам нужно сказать им, что вы доверяете мне.

— Вы не можете этого делать, мистер Дойл, у вас важная работа в «Палаццо Фудс», вы просто говорите это мне, чтобы я почувствовал себя лучше.

— Нет, это правда. Я присмотрю за вашим магазином, пока вы будете в больнице. Сегодня мы, конечно, закроем его, повесим записку, а завтра я открою его.

— Я не знаю, как мне вас благодарить… — Глаза Десмонда тоже наполнились слезами. Врач из «скорой помощи» был очень любезен. Он сказал, что мистер Патель, скорее всего, сломал руку.

— Должно быть, это затянется, — сказал уже на носилках Суреш Патель.

— У меня куча времени.

— Давайте я вам скажу, где сейф.

— Нет, позднее, я приду в больницу.

— Но ваша семья, ваша жена не позволят вам заниматься этим.

— Они поймут.

— А потом?

— А потом все будет иначе. Не думайте об этом.

Полицейские были молодыми, даже моложе бандитов.

Один из них был точно моложе его сына.

— Кто тут за главного? — спросил полицейский еще неуверенным голосом.

— Я, — сказал Десмонд. — Я, Десмонд Дойл, живу по адресу Розмери-Драйв, двадцать шесть, и я буду присматривать за магазином, пока мистер Патель находится в больнице.

Отец Херли

Никто, кроме сестры, не называл отца Джеймса Херли именем Джимбо. Этот высокий, стройный, красивый мужчина очень хорошо смотрелся в сане священнослужителя. На нем прекрасно сидели церковные одежды, а еще лучше смотрелась бы кардинальская мантия. Но из Рима к нему на службу не приезжали, так что имя отца Херли никогда не звучало в палатах сильных мира сего.

Было невозможно представить, чтобы кто-либо говорил о нем плохо. Его прихожане в нескольких церквях Дублина обожали его. Казалось, он достаточно быстро приспосабливался к изменениям, исходившим из Ватикана. Не все приходилось ему по душе, но он не позволял себе критиковать новшества.

Его никогда не приглашали участвовать в теледебатах. Он не пошел бы на свадьбу известного атеиста, которому служба нужна просто для куража. Он также не ходил на ежегодные охотничьи церемонии, где собаки загоняли зайца. Отец Херли был образованным человеком со спокойным голосом. Многие считали, что он похож на ученого. Для него это была наивысшая похвала. Он усмехался, когда люди считали, что для него гораздо важнее, если его назовут викарием, а не просто священником.

Джеймс Херли переезжал из церкви в церковь без видимых изменений в работе. Его не продвигали по службе, а он и не ждал никаких перемен.

Никто не считал его молчуном. Он ценил хорошее вино и любил поесть лобстеров.

Казалось, что он всегда доволен своим местом, куда бы его ни послали, будь то церковь в районе для рабочего класса, где ему надо было следить за футбольным клубом или дискотекой для молодежи или навещать родильные дома.

Отец Херли работал в одной из лучших католических школ в Англии, но никогда не говорил об этом. Он родился в богатой семье, и даже поговаривали, что вырос в большой усадьбе. Но сам он никогда об этом не рассказывал. Он мог показать свои семейные альбомы, чтобы проследить, куда уходит корнями генеалогическое дерево, и кто знает, до чего можно докопаться. Единственный близкий человек, сестра, жила за городом с мужем, юристом, и сыном. Отец Херли говорил об этом мальчике, своем племяннике, с любовью. Только о Грегори он говорил с большой охотой.

Он умел слушать рассказы других людей. Именно поэтому его считали прекрасным собеседником. Он говорил только о других.

В разных обителях, куда судьба заносила его, отец Херли выставлял фотографии своих родителей в старинных овальных рамках. Еще там была фотография Грегори на его первом причастии. На ней красивый мальчик смотрел в объектив фотоаппарата так, словно знал, что этот день особенный, и сильно отличался этим от остальных, кто просто позировал.

Для тех, кто рассказывал отцу Херли о своей жизни, кто делился с ним своими проблемами и радостями, Грегори был прекрасным поводом для начала разговора. Они могли поинтересоваться, как у мальчика дела, выслушать из вежливости ответ, а потом поведать о своей судьбе. Они даже не замечали, что однажды отец Херли перестал рассказывать про Грегори взахлеб и его ответы стали более размытыми и общими. Он был слишком вежлив, чтобы рассказывать о своих проблемах, слишком дипломатичным. И это было еще одно его важное достоинство.

Джеймс Херли рано остался без матери, так что к сестре Лауре он относился как к матери и лучшему другу. Лаура была на пять лет старше его, ей едва исполнилось семнадцать, когда все хозяйство оказалось на ее плечах, а еще младший брат и далекий отец, который посвящал своим детям не больше времени и заботы, чем он посвятил своей жене или усадьбе, отошедшей к нему по наследству.

Сейчас отец Херли понимал все это, но тогда он очень боялся обидеть своего холодного, замкнутого отца. Лаура могла бы поступить в университет, думал он, если бы ей не пришлось заботиться о младшем брате. Вместо этого она осталась дома и ходила на курсы секретарей в соседнем городе.

Она работала в маленькой лавке, которую потом купила более крупная фирма. Затем она перешла на работу в местную булочную, но та объединилась с тремя другими пекарнями, так что ее работа там тоже закончилась. Она работала секретарем у врача, но и там пробыла недолго, потому что его вскоре лишили лицензии за непрофессионализм. Лаура часто говорила своему братишке Джимбо, что она приносит несчастье всем, к кому нанимается на работу. Ее младший брат предлагал ей устроиться к нему в школу, тогда ее, возможно, закроют.

Она подбадривала его, когда у него были каникулы. Они вместе ходили гулять в поле и подолгу сидели на камнях, разговаривая о любви к Богу так, как другие могли бы говорить о спорте или кино.

Когда брат отслужил свою первую мессу, Лаура расплакалась. Их отца уже не было в живых. Он умер, так и не поинтересовавшись, что с ними стало. Джеймс стал священником, но мог бы стать военным или жокеем, но его отцу это было бы одинаково безразлично.

Вдалеке от сестры Джеймс всегда за нее переживал. Она жила в небольшом доме, который ее вполне устраивал. Она всегда говорила, что куда проще содержать маленький дом, чем справляться с огромным коттеджем. И раз уж их отец ушел в мир иной, то ей не было нужды жить в огромном доме. Когда его продали, то пришлось заплатить по счетам, которые остались со времен учебы Джеймса и болезни отца. На счете в банке осталось совсем немного — ничего для мисс Лауры Херли, преданной сестры и заботливой дочери.

Но Лаура никогда об этом не думала. Она была счастлива. Каждое утро она выгуливала своих двух больших собак колли, а потом шла на работу в юридическую контору. Она, шутя, рассказывала, что они хоть и не закрылись, но зато сильно изменились.

Изменился, например, статус прочного холостяка молодого мистера Блэка. Мистер Блэк когда-то был самым завидным женихом в округе. И вот, когда ему стукнуло сорок, он посмотрел на Лауру Херли, которой было тридцать четыре, на свою перспективу остаться одиноким и на гору неглаженого белья и решил.

Потом пришло письмо:


«Дорогой Джимбо, ты никогда не поверишь, но Алан Блэк и я решили пожениться. Мы были бы рады, если бы ты смог провести эту церемонию. Так как мы оба не слишком молоды, чтобы не сказать большего, то мы не будем приглашать кучу народу поглазеть на зрелище. Мы бы хотели приехать в Дублин и обвенчаться в твоей церкви, если это возможно. Джимбо, дорогой, никогда раньше я не думала, что могу быть такой счастливой. Я не заслуживаю этого».


Отец Херли никогда не забывал этого письма. Он видел каждую букву на кремовой бумаге, помнил, как его глаза наполнились слезами от мысли, что жизнь и правда полноценна, если такая женщина нашла достойного мужчину. Он не очень хорошо помнил Алана Блэка, только то, что он раньше был очень красив.

Джеймсу Херли показалось, что он защищает сестру, когда у алтаря соединил ее руку с рукой Алана Блэка. Он надеялся, что этот темноглазый мужчина поймет, какое сокровище досталось ему, поймет, как добра и щедра Лаура, которая ничего в жизни не делала для себя.

Несколько раз он взглянул на них с надеждой, желанием и молитвой, чтобы у его сестры и этого высокого красивого мужчины образовалась хорошая семья.

Лицо Лауры было открытым и честным, но даже в этот день никто не назвал бы ее красивой. Волосы она собрала в хвост такой широкой лентой под цвет костюма, что она сошла бы за накидку. Она много улыбалась, но красивой ее назвать все равно было нельзя. Молодой отец Херли надеялся, что привязанность красавца юриста не исчезнет.

Несколько дней спустя он думал о том, что в меняющемся мире нет ничего более сильного и постоянного, чем любовь мужчины и женщины, любовь Алана Блэка к своей жене. После того как они пришли к нему и, смеясь, рассказывали про свой медовый месяц в Испании, он подумал, что его суждения были поверхностны и ошибочны. Почему же Алан Блэк, умный мужчина, не смог бы разглядеть в Лауре Херли доброту, любовь и самопожертвование? Если сам Джеймс Херли видел это, то почему Алан Блэк не мог?

С годами он стал приезжать к ним погостить. Они пристроили к дому еще одну комнату. У них было много книг, и они зажигали свет, чтобы один из троих сидел и читал вслух. Это было самое приятное для него место.

Иногда Лаура выглядывала из кресла, где она лежала, свернувшись калачиком, и улыбалась, глядя на него.

— Ну разве это не жизнь, Джимбо? — спрашивала она.

Бывало, они вместе шли гулять по полям, которые некогда принадлежали им.

— Мы ведь и не могли подумать, Джимбо, что все обернется так хорошо, — говорила она, трепля волосы своего брата, который никогда не был для нее отцом Херли.

И потом она рассказала ему, что они строят похожую комнату с другой стороны дома, которая станет детской.

Его назвали Грегори. Отец Херли держал его на руках во время крещения. Это был красивый ребенок с длинными ресницами над темными глазами, как у отца. Грегори Блэк. Это был их единственный ребенок. Лаура говорила, что хотела бы подарить ему брата или сестру, но этого не произошло. Они постараются, чтобы у него было полно друзей. О таком племяннике дядя мог только мечтать. Он вылезал из окна своей комнаты, если видел, как к дому подъезжает машина.

— Это дядя Джим! — кричал он, и старые колли начинали лаять, а Лаура выбегала из кухни.

Когда Алан возвращался с работы, он радовался. Ему нравилось, что он приезжал погостить на пару дней в середине недели, и нравилось, что он так хорошо ладит с его сыном.

Когда Грегори исполнилось десять, он хотел быть, конечно, священником. Это куда лучше, чем работать в офисе, как его отец, говорил он на полном серьезе. Священнику не надо ничего делать, а люди платят деньги за то, что ты читаешь мессы, которые и так будешь читать, а еще ты можешь говорить им, что надо делать, чтобы не попасть в ад. Грегори думал, что это лучшая работа на свете. А если ты не хотел, то мог не отпустить грехи кому-нибудь, тогда он точно отправится в ад, вот весело-то!

Они приехали в Дублин навестить его, и Джеймс Херли никогда не уставал говорить о своем блестящем племяннике. Грегори хотел все узнать, всех увидеть. Он сразу очаровал старых священников и женщин со скверным характером.

— Думаю, ты будешь хорошим священником, — сказал ему однажды Джеймс, когда Грегори было пятнадцать. — По большей части это умение общаться с людьми, а у тебя это получается.

— Это разумно, — кратко ответил Грегори.

Отец Херли бросил на него взгляд. Конечно, разумно, если люди смотрят на милое лицо. Разумно, когда доносишь истину, а не набиваешь себе цену. Попробуй пойми все это в пятнадцать лет, но они теперь так быстро взрослеют.

Когда Грегори поступил в университет на факультет права, это тоже было разумно. Надо же изучать что-то, а право было хорошей зарядкой для ума, говорил он. В то же время все будут рады считать, что еще один из семьи Блэк станет бизнесменом.

— Так вот чем ты собираешься заниматься? — с удивлением спросил отец Херли. Казалось, Грегори был слишком умен, чтобы усидеть в этом маленьком городке. Здесь не найдется ничего, что заинтересует его.

— Я пока еще не думал над этим, дядя Джим. Этого хотят мои родители, а так как я пока не знаю сам, чего хочу, то, может, стоит дать им возможность навязать свое мнение.

И снова в его словах была истина. Он говорил, что, раз в этом мире все пока так неопределенно, зачем сжигать мосты, если еще не пришло время переходить по ним. Отец Херли не раз думал об этом во время вечерней службы, вспоминая о Грегори с тревогой. Постепенно он начинал думать, что становится суетливой наседкой. Было глупо пытаться разглядеть в практичных планах молодого человека намек на опасность.

Грегори закончил университет. Теперь его отец поседел, но в свои шестьдесят три был по-прежнему красив. Алан Блэк всегда говорил, что не важно, насколько ты старше своих детей, на восемнадцать лет или на двадцать восемь. Ты все равно принадлежишь к другому поколению. В его семье все получилось даже лучше, чем в других семьях: сын не хотел иметь мотоцикл, не употреблял наркотики, не приводил в дом сомнительных друзей.

Его мать Лаура, в отличие от других матерей, не повторяла, что ее сын имеет диплом в области гражданского права и что вскоре его примут в коллегию адвокатов. К университету Лаура пришла, набросив яркий розовый шарф поверх своего темно-синего пиджака. Она потратила огромную сумму денег, по ее меркам, на парикмахера, и теперь ее седые волосы были аккуратно уложены. Она не выглядела на свои пятьдесят шесть, она казалась счастливой матерью. Когда вокруг университета собралась толпа, она схватила брата за руку.

— Мне кажется, Джимбо, что я слишком счастлива, — сказала она. — Почему Бог наградил так только меня? Он ведь не дает столько счастья остальным.

Отец Херли, который уж точно не выглядел на свои пятьдесят один, уверил ее, что Господь любит всех одинаково, все зависит от людей, как они принимают эту любовь. Лаура всегда была для остальных настоящим ангелом, поэтому она заслужила счастье и в этой жизни, и в следующей.

Он действительно так думал. Его взгляд упал на женщину с усталым лицом и мальчика в инвалидном кресле. Они пришли на выпускной вечер дочери. С ними не было мужчины. Возможно, эта женщина тоже была ангелом, подумал отец Джеймс Херли. Но понять, почему Господь не протянул ей руку помощи, было слишком сложно. Сейчас он думать об этом не станет.

Они пообедали в одной из лучших гостиниц. Люди за соседними столами знали отца Херли. Он представил им свою семью с гордостью: хорошо одетую сестру, ее мужа и красивого, умного племянника.

Миссис О’Хейген и миссис Бэрри были рады познакомиться с племянником, о котором так много слышали. Отец Херли пожелал, чтобы они не говорили, как часто он рассказывал про Грегори. Получается, что у него и тем для разговора больше не было.

Грегори подумал иначе. Как только они сели за стол, Грегори усмехнулся:

— Говорить обо мне, чтобы наладить общение с публикой. Ты гений, ты кормишь их рассказами про свою семью время от времени, и они думают, что знают о тебе все. Да ты хитер, дядя Джим.

Теперь о нем не будут думать как о дяде, который сплетничает про свою семью, теперь о нем станут думать еще хуже.

Грегори Блэк решил, что он будет практиковаться как юрист в Дублине. Он постарается учиться на ошибках других людях, а не на ошибках клиентов отца, решил он. Даже его старый дедушка, который уже давно вышел на пенсию, считал, что это прекрасная мысль.

— Было бы глупо держать его на привязи, раз уж он так давно стал самостоятельным, — говорила Лаура брату. — В любом случае обещает навещать нас.

— Он обещает или и впрямь будет? — спросил отец Херли.

— Конечно, будет. А теперь все проще с машиной.

— У него есть собственная машина?

— Да, ему обещал Алан, если он хорошо окончит университет.

Благодарности Грегори не было конца. Он их всех обнял, а его отец сказал, что когда-нибудь Грегори сможет продать машину и купить себе что-нибудь получше. Но Грегори заявил, что будет ездить на ней, пока она сможет работать. Грегори понимал, что окружен лаской, любовью и заботой, и отвечал взаимностью своим близким. Отец Джеймс Херли радовался этому.

Родители вернулись в деревню, дядя поехал к себе в церковь, и мальчик мог делать со своей жизнью все, что хотел, а модная машина только способствовала выполнению всех его желаний.

Грегори действительно навещал родителей. Он подъезжал к воротам, чесал за ухом у собаки, играл со щенками, разговаривал с отцом о законах, а с мамой — о своей общественной жизни в Дублине.

У него было много друзей, как рассказывала Лаура своему брату. Они ходили друг к другу в гости, она пекла для него пирог с печенью и жарила стейки, приносила ему хлеб с вкусным беконом, сливочное масло и джем. Отец Херли пару раз хотел поинтересоваться у нее, заходила ли она когда-нибудь в магазины поблизости от места, где жил ее сын. Но каждый раз сдерживался. Его сестре нравилось ухаживать за сыном, пусть он уже вырос, так зачем же расстраивать ее.

Дома они редко пересекались с Грегори, потому что священник в выходные почти никогда не бывал свободен. Но когда он приезжал домой в середине недели, то с радостью видел, что эти редкие визиты перевешивали горечь от осознания эгоизма их единственного ребенка.

Лаура с восторгом рассказывала, как хорошо, что она сшила для Грегори большую красную сумку, содержимое которой он вытряхивал в стиральную машину, только лишь вбегал на кухню к родителям. Она говорила об этом с гордостью, словно это было его заслугой. Она не говорила, что потом ей приходилось доставать белье, развешивать, гладить и раскладывать, чтобы он мог забрать его.

Алан с удовольствием рассказывал, как Грегори любит приезжать к ним на субботний ужин в гольф-клубе, как он разбирается в хорошем вине и вкусной пище, которую там подают.

Отец Херли задавался вопросом, почему Грегори ни разу не пригласил родителей пообедать в ресторане около своей работы. Но, как и прежде, — зачем расстраиваться? Он вспомнил это чувство вины, которое посещало его раньше, когда он не мог позаботиться о своей сестре. Он принял обет бедности, но ведь о некоторых бедах он тогда не думал. Может, с этим молодым человеком все будет так же.

Грегори умел составить компанию. Он мог говорить много, но все ни о чем. Он мог сделать комплимент или оскорбить. Но окружающие всегда восхищались им.

Иногда Грегори отправлялся плавать со своим дядей в Сенликавер. Бывало, он заходил к нему пропустить по стаканчику, тогда он поднимал к лампе стакан с виски, в котором отображался отблеск стекла, и говорил:

— Хорошая штука — жизнь отшельника.

И обижаться на него было нельзя. Как нельзя было не заметить, что он ни разу не принес бутылку виски с собой, чтобы пополнить запасы отшельника.

Отец Херли был совершенно не готов к тому, чтобы Грегори зашел к нему в гости посреди ночи.

— У меня небольшая проблема, Джим, — сказал он с порога.

Никаких «прости, дядя, что разбудил тебя в три ночи». Отец Херли отправил смотрителя и старшего священника в свои комнаты, уверив их, что сам разберется. Когда они зашли в комнату Джеймса, он понял, что Грегори уже хорошенько набрался: у мальчика блестели глаза, а на лбу выступил пот.

— Что случилось?

— Чертов велосипед вынырнул прямо передо мной, нормального освещения не было, не было и светоотражателей — ничего. Чертовы идиоты, они должны ездить по специальным дорожкам, как в Европе.

— Что случилось? — повторил священник.

— Не знаю. — Грегори был похож на ребенка.

— Он в порядке? Он ранен?

— Я не останавливался.

Отец Херли встал. Его ноги дрожали, он не мог устоять и снова сел.

— Но он ранен? Он упал? Матерь Божья, Грегори, ты же не бросил его там на обочине?

— Мне пришлось, дядя Джим. Я превысил скорость.

— Где он? Где это случилось?

Грегори рассказал ему, что это случилось на подъезде к Дублину, на темной дороге.

— Что тебя занесло туда? — спросил священник. Это было ни к чему, но он не чувствовал сил, чтобы подняться на ноги, дойти до телефона и вызвать полицию и «скорую помощь».

— Я подумал, что так безопаснее вернуться домой. Меньше шансов, что тебя остановят. Ну, ты понимаешь — чтобы не проверяли на алкоголь. — Грегори посмотрел на дядю так, как смотрел, когда забывал выгулять собаку.

Но на этот раз в ночи на дороге лежал велосипедист.

— Прошу тебя, Грегори, расскажи, что, по-твоему, случилось.

— Не знаю, господи, не знаю. Я почувствовал удар от велосипеда. — Он побелел и замолчал.

— А потом?

— Не знаю, дядя Джим, я боюсь.

— И я, — честно признался Джеймс Херли.

Он поднял трубку телефона.

— Нет! — закричал его племянник. — Ты же погубишь меня.

Джеймс Херли набрал номер полиции.

— Замолчи, Грегори, я не назову твоего имени. Я пошлю их на место происшествия, а потом поеду туда сам.

— Ты не можешь… не можешь…

— Добрый вечер, сержант, это отец Херли. У меня есть срочное сообщение. Произошел несчастный случай… — Он назвал дорогу и округ. Он сказал, что несчастный случай произошел полчаса назад. Грегори кивнул. — Да, был удар, а потом виновный скрылся.

В этих словах было столько презрения, что на этот раз Грегори даже не поднял головы.

— Нет, сержант, ничего больше я сказать не могу. Мне жаль, это было сказано мне во время исповеди. Это все, что я могу сказать. Я сейчас буду там, чтобы посмотреть, что произошло с этим несчастным… Нет, это было сказано во время исповеди, я ничего не знаю ни о машине, ни о ее водителе.

Отец Херли пошел за пальто. Он увидел, что его племянник вздохнул с облегчением. Грегори посмотрел на него с благодарностью:

— Я никогда не думал об этом, но, конечно, ты не можешь говорить, это ведь тайна исповеди…

— Это была не исповедь, я мог бы сказать, но не скажу.

— Но ты не можешь нарушить священное правило…

— Закрой рот!

Это был уже не тот дядя, которого он знал. Он взял с собой небольшую сумку на случай, если придется отпевать того малого.

— Что мне делать?

— Ты пойдешь домой пешком. И ляжешь спать.

— А машина?

— С машиной я сам разберусь. Отправляйся с глаз моих долой.



Велосипедист оказался молодой девушкой. Согласно ее студенческому в сумке, ее звали Джейн Морриссей. Ей было девятнадцать лет. Она была мертва. Полицейские сказали, что такие случаи были частыми, когда негодяй не останавливался и тело оставалось лежать на дороге. Один из них снял шляпу и вытер лоб, другой зажег сигарету. Они переглянулись за спиной у священника, приятного мужчины лет пятидесяти. Он отслужил панихиду по мертвой девушке и заплакал, как мальчик.

Потом бессонными ночами он говорил себе, что сделал это ради Лауры. Он не мог заснуть еще следующие несколько ночей. Он не смог бы сказать своей сестре, что ее единственный сын был подлым убийцей, сбежавшим с места преступления.

В реальной жизни все было не так, как в черно-белом кино с Монтгомери Клифтом в главной роли, когда он играл священника, который не мог сделать выбор и метался в агонии. Сегодня служитель церкви брал на себя ответственность за свои поступки и сам решал, что для него важнее.

Но для Джеймса важнее всего была Лаура. Только так он мог спасти ее. И дело было не в том, чтобы соблюдать гражданский кодекс или закон Божий.

Он солгал сержанту Гарде, сказав, что ему поступил истеричный звонок от кого-то, кто пытался исповедаться, и он понятия не имел, кто это был. Он солгал и настоятелю, сказав, что гость в ночи был прохожим, который собирал пустые бутылки. Он солгал сестре, сказав, что у него много дел в церкви, когда она приглашала его в гости. Правда была в том, что он не мог смотреть им в глаза. Он не смог бы слушать, как они будут рассказывать ему еще одну сказку про замечательного Грегори.

Отец Херли перегнал машину Грегори на стоянку в другом районе Дублина, где его никто не знал. Он солгал механикам, что стукнул машину о ворота церкви. Механику польстила мысль, что священники тоже не без греха.

— Сколько я должен вам? — спросил отец Херли.

— Я вас прошу, святой отец, помолитесь за меня и мою старую матушку, ей нездоровится.

— Я не молюсь в обмен на починку машины. — Отец Херли взбесился. — Скажите мне, наконец, сколько я вам должен.

Испуганный механик назвал сумму.

Отец Херли успокоился и взял механика за руку:

— Простите, мне жаль, что я на вас накричал. Мне пришлось нелегко в последнее время, но это, конечно, не оправдание. Вы не представляете, как я сожалею.

Мужчина вздохнул с облегчением.

— Ничего страшного, святой отец, нет ничего проще, чем починить машину, которая слегка повредилась о ворота, вы даже не заметите, что она была не в порядке.

Ему вспомнилось лицо девятнадцатилетней Джейн Морриссей, студентки факультета социологии. Кровь струилась по ее голове. На мгновение он потерял сознание.

Он знал, что его жизнь уже никогда не будет прежней. Он знал, что вступил в новый мир, где царит ложь.

Отец Херли оставил ключи от машины в конверте в почтовом ящике Грегори и пошел в церковь пешком.

По радио рассказали про несчастный случай и объявили о поиске свидетелей.

Он играл в дартс со старым священником, но мысли его были далеко.

— Ты хороший человек, Джеймс, — сказал старый священник. — Ты не поддаешься мне, как остальные. Ты очень хороший человек.

Глаза Херли наполнились слезами.

— Нет, Кэнон, я слаб, грешен, я подлый и глупый.

— Мы все глупы, слабы и грешны, — сказал священник. — Но в нас есть что-то хорошее, а в тебе еще и уверенность.

Но даже когда эти ужасные дни закончились, сон к нему не вернулся. С племянником отношения были натянутые и просто формальные. Грегори позвонил и поблагодарил его за машину. Отец Херли сказал тихо:

— Боюсь, его тут нет.

— Но это ведь ты говоришь, дядя Джим, — удивленно сказал Грегори.

— Я уже так много лгал, Грегори, нужно снова врать?

— Пожалуйста, пожалуйста, дядя Джим, не говори так. Тебя кто-нибудь слышит?