С меня хватит!

Я поворачиваюсь к Мьюз и говорю достаточно громко, чтобы слышала ее группа:

– Пятнадцать лет назад прежняя база ракет «Найк» в Вестбридже стала незаконной секретной тюрьмой, где лишали свободы и допрашивали американских граждан, заподозренных в сотрудничестве с террористами. Несколько ребят, школьников, включая и моего покойного брата-близнеца, засняли на видео ночную посадку на базе вертолета «Блэк хок». Они, – показываю на двух агентов, – хотят заполучить эту пленку от меня. Их коллеги сейчас обыскивают мой дом. Кстати, ее там нет.

Глаза Кругера от потрясения и ярости распахиваются. Он прыгает ко мне, его рука тянется к моему горлу. Я тут должен внести некоторую ясность, Лео. У меня порядочные кулаки. Я много тренировался, я неплохой спортсмен. Но представляю себе, что при нормальных обстоятельствах этот парень вполне способен меня уложить. И как мне объяснить, что происходит потом? Как объяснить, что я двигаюсь достаточно быстро, чтобы отразить его атаку предплечьем? Просто.

Он пытается ухватить меня за горло. За ту часть моего тела, благодаря которой я дышу.

А после вчерашнего вечера, когда я был привязан к столу, что-то первобытное во мне не может допустить такого. Что-то инстинктивное и, может, сверхъестественное будет защищать эту часть моей анатомии, невзирая ни на что.

Проблема в том, что блокировка удара никогда не прекращает атаку. Ты должен нанести ответный удар. Я нижней частью ладони бью Кругера в солнечное сплетение. Удар получается резкий и сильный. Кругер падает на колено, он хватает ртом воздух. Я отскакиваю, подняв кулаки на тот случай, если второй агент захочет присоединиться к драке. Он не хочет. Он потрясенно смотрит на своего поверженного товарища.

– Вы только что ударили федерального чиновника, – говорит мне Рокдейл.

– В самообороне! – кричит Мьюз. – Что с вами такое, ребята?

Он подходит к ней вплотную:

– Ваш человек только что разгласил нашу засекреченную информацию, это противозаконно, в особенности еще и потому, что это ложь.

– Как информация может быть засекречена, если это ложь?! – кричит ему в ответ Мьюз.

Мой телефон снова вибрирует, и я вижу послание от Элли:

Нашла Бет.


Сразу понимаю, что должен быстро выбираться отсюда.

– Послушайте, – начинаю я. – Я прошу прощения, давайте сядем и выясним отношения.

Я направляюсь к Кругеру, чтобы помочь ему подняться. Ему это не нравится, он отталкивает мою руку, но желания драться у него уже нет. Мы идем в кабинет Мьюз, и я веду себя как воплощение миролюбия. У меня есть план, до смешного простой, но иногда именно такие планы бывают лучшими. Когда все садятся, я встаю и говорю:

– Мне, мм… нужно две минуты.

– Что случилось? – спрашивает Мьюз.

– Ничего. – Я напускаю на себя смущенный вид. – Мне нужно воспользоваться туалетом. Сейчас вернусь.

Я не жду разрешения. Я ведь взрослый человек, правда? Выхожу из кабинета Мьюз и иду по коридору. Меня никто не преследует. Впереди мужской туалет, я прохожу мимо, ступаю на лестницу, бегом спускаюсь по ней на цокольный этаж, где перехожу на нечто среднее между бегом и ходьбой.

Менее чем через шестьдесят секунд после выхода из кабинета Мьюз я уже на улице, и расстояние между мной и федеральными агентами увеличивается.

Я звоню Элли, спрашиваю:

– Где Бет?

– На родительской ферме в Фар-Хиллз. По крайней мере, я думаю, что это она. Ты где?

– В Ньюарке.

– Я тебе вышлю адрес. Езды туда не более часа.

Я отключаюсь. Быстро иду по Маркет-стрит. Сворачиваю на Юниверсити-авеню и с помощью новой программы звоню Мауре. Я беспокоюсь, как бы она снова не исчезла в никуда, но она сразу же отвечает на звонок.

– Как дела? – спрашивает Маура.

– Ты где?

– Припарковалась во втором ряду перед офисом прокурора на Маркет-стрит.

– Езжай на восток, сделай правый поворот на Юниверсити-авеню. Нам нужно посетить старого друга.

Глава тридцать вторая

Как только Маура подбирает меня, я отправляю сообщение Мьюз:

Прошу прощения. Все объясню позже.


– Мы куда едем? – спрашивает Маура.

– К Бет.

– Ты ее нашел?

– Элли нашла.

Я ввожу присланный Элли адрес в мою навигационную программу. Программа сообщает, что на дорогу у нас уйдет тридцать восемь минут. Мы выезжаем из города на 78-е шоссе, направляясь на запад.

– Ты понимаешь, как Бет Лэшли связана с этой историей? – спрашивает Маура.

– Они тоже были там в тот вечер, – отвечаю я. – У базы. Рекс, Хэнк и Бет.

– Логично, – кивает Маура. – Значит, у всех нас были основания пуститься в бега.

– Вот только остальные не пустились. По крайней мере, не сразу. Они закончили школу. Поступили в колледжи. Двое из них, Рекс и Бет, не вернулись в Вестбридж. Хэнк… с Хэнком все было иначе. Он каждый день ходил от прежней базы через весь город на железнодорожные пути. Словно проверял маршрут. Словно пытался понять, как Лео и Дайана оказались там. Думаю, теперь мне это ясно. Он в последний раз видел их, как и ты, у базы, когда их застрелили.

– Я не могу сказать, что видела, как их застрелили.

– Я знаю. Но скажем так: Конспиративный клуб находился там в полном составе, не считая тебя – Лео, Дайана, Хэнк, Бет, Рекс. Скажем, они видели прожекторы и слышали выстрелы, потом побежали. Может быть, Хэнк и другие видели, как убили Лео и Дайану. Они, как и ты, перепугались до смерти. На следующий день они узнают, что тела были найдены на другом конце города на железнодорожных путях. У них от этого, наверно, ум за разум зашел.

– Они, вероятно, догадались, что их туда перевезли деятели с базы, – кивает Маура.

– Верно.

– Но они остались в городе. – Маура сворачивает на хайвей. – Значит, мы должны предположить, что Ривз и остальные с базы не знали о Хэнке, Рексе и Бет. Может быть, только Лео и Дайана слишком близко подошли к ограде.

Логично.

– И, судя по реакции Ривза, он и о записи не знал.

– Значит, они считали, что я единственный живой свидетель, – говорит она. – Считали так до недавнего времени.

– И это верно.

– Так что же могло выдать их теперь? Спустя пятнадцать лет.

Я погружаюсь в размышления, и возможный ответ приходит мне в голову. Маура смотрит на меня краем глаза, видит, что меня осенило.

– Что?

– Нашумевший ролик.

– Что за ролик?

– Хэнк якобы обнажался.

Я рассказываю ей про видео и Хэнка, о том, что ролик набрал сотни тысяч просмотров, что люди думали: его смерть – следствие самосуда. Когда я заканчиваю, Маура говорит:

– Так ты, значит, думаешь, что кто-то с базы увидел этот ролик и, может быть, узнал Хэнка, которого видел той ночью?

– Нет, так не очень вяжется, – качаю я головой. – Если бы они видели Хэнка той ночью…

– Они бы опознали его раньше.

Мы все еще не можем нащупать какое-то звено, но я убежден, что объяснение в этом ролике. В течение пятнадцати лет этим троим ничего не угрожает. И вдруг видео с Хэнком на территории близ школы набирает такую кучу просмотров.

Тут есть какая-то связь.

Коричневый знак с изображением облаченного в красное всадника гласит: «Добро пожаловать в Фар-Хиллз». Это не совсем сельская местность. Эта часть округа Сомерсет для богатых, для тех, кто хочет иметь громадный дом на большом участке и не видеть соседей. Я знаю одного живущего здесь филантропа, на его земле три площадки для игры в гольф. Я знаю других людей, которые владеют лошадьми, или выращивают яблоки на сидр, или занимаются какой-либо иной формой того, что можно назвать джентльменским фермерством.

Я снова смотрю на Мауру, и меня переполняет какое-то всеподавляющее чувство. Я беру ее за руку. Маура улыбается мне, ее улыбка пронимает до самых костей, от нее кровь начинает гудеть в ушах, а мои нервы поют. Маура прижимает мою руку к своим губам, целует тыльную сторону ладони.

– Маура…

– Да?

– Если тебе потребуется убежать снова, я с тобой.

– Я тебя не оставлю, Нап. – Она прижимает мои пальцы к своей щеке. – Чтобы ты знал. Останусь ли, уеду, буду жить, умру – но тебя больше не оставлю.

Мы ничего не говорим. Мы все понимаем. Мы уже не тинейджеры, в которых играют гормоны, и не любовники, родившиеся под несчастливой звездой. Мы осторожные воины в шрамах, полученных в сражениях, а потому знаем цену словам. Никаких притворств, никаких утаиваний, никаких игр.

Машина Элли стоит за углом от дома Бет. Мы останавливаемся за ее машиной. Элли и Маура обнимаются. Они не видели друг друга пятнадцать лет, с тех пор как Элли после того вечера в лесу прятала у себя в спальне Мауру. Когда они отпускают друг друга, мы все идем к машине Элли. Она садится на водительское место, я рядом на пассажирское, Маура – сзади. Мы подъезжаем к закрытым воротам, блокирующим въезд.

Элли нажимает кнопку домофона. Никто не отвечает. Она нажимает еще раз.

Я вижу вдалеке белый дом. Он похож на все другие белые загородные дома, какие я видел, – потрясающий и ностальгический, сразу представляешь себе простую, счастливую жизнь под этой крышей. Я выхожу из машины, пытаюсь открыть ворота. Безуспешно.

Нет, я отсюда не уеду ни с чем. Я подхожу к ограде из штакетника, подтягиваюсь, спрыгиваю во двор. Даю знак Элли и Мауре оставаться на месте. До дома ярдов двести по открытой подъездной аллее.

Я подхожу ближе и вижу универсал «вольво» в гараже. Смотрю на номера – мичиганские. Бет живет в городе Энн-Арбор. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы сообразить, что это, вероятно, ее машина.

Я пока не нажимаю кнопку звонка. Если Бет внутри, она уже знает, что мы здесь. Я обхожу дом, заглядывая в окна. Начинаю с задних.

Заглянув в кухонное окно, я вижу Бет. Перед ней на столе почти пустая бутылка виски «Джемисон» и наполовину пустой стакан. На коленях у нее лежит ружье.

Я вижу, как она протягивает дрожащую руку, поднимает стакан. Изучаю ее движения. Они медленные и размеренные. Я уже сказал – бутылка почти пуста, а теперь и стакан почти пуст. Размышляю, как лучше провернуть все это, но опять: я не намерен долго возиться. Подхожу к задней двери, поднимаю ногу и бью чуть выше дверной ручки. Дерево двери подается, как хрупкая зубная щетка. Я не медлю. По инерции вмиг пролетаю несколько футов между дверью и кухонным столом.

Бет замешкалась. Она только начинает поднимать ружье, как я выхватываю его из ее рук, – это не труднее, чем отобрать конфетку у ребенка.

Она несколько мгновений смотрит на меня.

– Привет, Нап.

– Привет, Бет.

– Ну, давай уже кончай с этим, – бормочет она. – Застрели меня.

Глава тридцать третья

Я разряжаю ружье, кидаю его в один угол, патроны в другой. Использую программу Мауры, чтобы позвонить им и сказать: все в порядке, пусть остаются там, где они есть. Бет с вызовом смотрит на меня. Я ставлю стул напротив, теперь мы оба сидим за кухонным столом.

– С какой стати я должен тебя застрелить? – спрашиваю я.

Бет не очень изменилась за прошедшие годы. Я обратил внимание, что женщины из моего класса, которым теперь под тридцать пять, с возрастом лишь похорошели. Не знаю почему, то ли это объясняется зрелостью, то ли уверенностью, то ли чем-то более материальным – посещением фитнес-клубов или подтяжкой кожи на скулах. Я знаю только, что, глядя теперь на Бет, я вполне представляю себе девочку, которая была первой скрипкой в школьном оркестре и получила грант по биологии на вечере выпускников.

– Месть, – невнятно бормочет она.

– Месть за что?

– Чтобы заткнуть нам рты. Скрыть правду. Но это глупо, Нап. За пятнадцать лет мы не сказали ни одного слова. Я никогда ничего не скажу, клянусь тебе.

Не знаю, как вести себя дальше. Сказать, что я здесь вовсе не для того, чтобы ее убить? Заставит ли это ее раскрыться? Или держать в напряжении, чтобы думала: единственный способ остаться живой – это говорить.

– У тебя семья, – начинаю я.

– Два мальчика. Одному восемь, другому шесть.

Бет смотрит на меня с ужасом, она словно трезвеет с каждой секундой. Мне этого не нужно. Мне нужна правда.

– Расскажи мне, что случилось в ту ночь.

– Ты и в самом деле не знаешь?

– Я и в самом деле не знаю.

– Что тебе сказал Лео?

– Ты это о чем?

– Ты в тот день играл в хоккей, верно?

– Верно.

– И перед тем как ты уехал, что сказал тебе Лео?

Этот вопрос удивляет меня. Я пытаюсь мысленно вернуться в тот день. Я в доме. Моя хоккейная сумка собрана. Хоккеист таскает с собой чертову прорву всего: коньки, клюшку, налокотники, наголенные щитки, наплечники, перчатки, нагрудник, ошейник, шлем. Отец в конечном счете составил для меня проверочный список, иначе я приезжал на матч и неизменно говорил что-нибудь вроде: «Я забыл капу».

Где был ты, Лео?

Теперь, возвращаясь к тому дню, я вспоминаю, что тебя не было с нами в прихожей. Когда мы с отцом проверяли по списку, все ли я взял, ты обычно стоял рядом. Потом ты отвозил меня в школу и высаживал у автобуса. Так происходило почти каждый раз.

Мы с отцом проверяли инвентарь по списку. Ты отвозил меня к автобусу.

Но не в тот день. Я уже не помню почему. Но когда мы закончили проверку, отец спросил, где ты. Я, наверное, пожал плечами – не знаю. Потом прошел в нашу спальню – посмотреть, нет ли тебя там. Свет не горел, но ты лежал на верхней койке.

«Ты меня отвезешь?» – спросил я.

«Отец не может тебя отвезти? Я хочу полежать немного», – ответил ты.

И меня отвез отец. Вот так. То были последние слова, которыми мы обменялись. Но тогда мне и в голову ничего такого не пришло. Когда возникла версия о двойном самоубийстве, я на минуту, может, и задумался – не столько над твоими словами, сколько о мрачном настроении, о лежании на койке в темноте, – но не придал этому особого значения. А если и придал, то, как и Оги с его полицейским посещением базы тем вечером, отогнал эту мысль прочь. Я не хотел объяснять твою смерть самоубийством и, должно быть, поэтому заставил себя забыть наш последний разговор. Мы все так устроены. Обращаем внимание лишь на то, что согласуется с нашими представлениями. Мы склонны отвергать то, что нас не устраивает.

– Лео ничего мне не говорил, – отвечаю я теперь Бет.

– Ничего про Дайану? Ничего о его планах на этот вечер?

– Ничего.

Бет наливает немного виски в стакан.

– Ну вот, а я думала, вы были близки.

– Что случилось, Бет?

– Почему это вдруг стало таким важным?

– Не вдруг. Это всегда было важным.

Она поднимает стакан, разглядывает виски.

– Что случилось тогда, Бет?

– Правда тебе не поможет, Нап. Только сделает все еще хуже.

– Мне все равно, – говорю я. – Расскажи.

И она рассказала.



– Я теперь единственная, кто остался в живых? Остальные мертвы. Думаю, мы все пытались как-то реабилитироваться. Рекс стал полицейским. Я – кардиолог, но я по большей части лечу малоимущих. Я открыла клинику, чтобы помогать не слишком обеспеченным людям с болезнями сердца – превентивная медицина, лечение, лекарственное обеспечение, хирургия, если требуется. Люди думают, я такая заботливая и бескорыстная, но на самом деле я делаю добро только потому, что пытаюсь компенсировать то, что сделала тем вечером. – Бет долго молчит, уставившись в стол. Потом продолжает: – Мы все виноваты, но у нас был лидер. Идея принадлежала ему. Он привел план в действие. А остальные – мы были слишком слабы, чтобы сделать что-либо иное, кроме соучастия. В некотором роде это усугубляет нашу вину. Когда мы были подростками, я просто ненавидела подонков. Но знаешь, кого я ненавидела еще больше? – (Я качаю головой.) – Ребят, которые стояли за подонком и с удовольствием наблюдали за его паскудствами. Это были мы.

– И кто же был лидером? – спрашиваю я.

Бет морщится:

– Ты знаешь.

И я знаю. Ты, Лео. Ты был лидером.

– До Лео дошел слух, что Дайана собирается порвать с ним. Она просто ждала, когда этот дурацкий бал останется позади, и с ее стороны это было большой ошибкой. Использовать Лео таким вот образом. Боже мой, я говорю как тинейджер! Так вот, поначалу Лео погрустнел, а потом просто взбесился. Ты знаешь, что твой брат часто баловался наркотиками?

Я чуть киваю.

– Мы все этим грешили, наверное. Но он и в этом лидировал. Лично я думаю, что именно это и вбило клин в отношения между Лео и Дайаной. Лео любил вечеринки. Дайана была дочерью копа, и ей это не нравилось. Как бы то ни было, но Лео разозлился по-настоящему. Он ходил туда-сюда, кричал, что Дайана сука, нужно заставить ее заплатить и все такое. Ты знаешь про Конспиративный клуб?

– Знаю.

– Я, Лео, Рекс, Хэнк и Маура. Он сказал, что Конспиративный клуб отомстит Дайане. Не думаю, что кто-то из нас отнесся к этому серьезно. Мы все собирались встретиться в доме Рекса, но Маура не пришла. Это было странно. Потому что именно она исчезла в ту ночь. Я всегда недоумевала – почему Маура убежала, ведь она не участвовала в этом плане.

Бет опускает голову.

– И что это был за план? – спрашиваю я.

– Каждый имел свое задание. Хэнк достал ЛСД.

Меня это удивляет:

– Вы принимали ЛСД?

– Нет, до той ночи никогда. В этом и состояла часть плана. Хэнк знал кого-то из химического кружка, и ему там приготовили жидкий вариант. За другую часть отвечал Рекс. Он предоставил дом. Мы должны были собраться в его подвале. Мне было велено подсунуть Дайане наркотик.

– ЛСД?

Бет кивает:

– Дайана сама ни за что не стала бы его принимать, но она обожала диетическую колу, и моя роль состояла в том, чтобы подлить ей наркотик туда. Мы все были готовы и ждали, когда Лео отправился за Дайаной.

Я помню, как Оги рассказывал об этом: ему показалось, что Лео на взводе, и Оги хотел бы вернуться в прошлое, чтобы в тот день запретить Дайане выходить из дому.

– И что потом? – спрашиваю я.

– Дайана была слегка насторожена, когда Лео привел ее в подвал к Рексу. Понимаешь, именно поэтому я там и оказалась – еще одно женское лицо. Чтобы она расслабилась. Мы начали с игры в пинг-понг. Посмотрели фильм. И конечно все пили колу. К нашей была подмешана водка. А Дайане подмешали ту бурду, что принес Хэнк. Мы все смеялись, хорошо проводили время, и я почти забыла, зачем мы там собрались. Помню, в какой-то момент я посмотрела на Дайану, а она почти в отключке. Я подумала: может, я слишком много влила ей добавки в колу? Потому что Дайана и в самом деле почти вырубилась. Но все же я решила: ладно, задание выполнено. Все позади.

Бет замолкает, вид у нее потерянный. Я пытаюсь вернуть ее назад к рассказу:

– Но все только начиналось.

– Да, – говорит Бет, – начиналось. – Она смотрит куда-то поверх моего плеча, словно меня нет рядом. И может быть, в этот момент нет и ее. – Не знаю, чья это была идея. Кажется, Рекса. Он работал советником в подростковом лагере. Он нам рассказывал, что ребята по ночам спят так крепко, что иногда ночью ради шутки они уносили спящего вместе с кроватью в лес и там оставляли. Они прятались и начинали хохотать – ждали, когда спящий проснется и они увидят его испуг. Рекс рассказывал нам истории об этом, и они всегда были смешными. Один раз Рекс забрался под кровать и принялся толкать ее снизу, пока парень не проснулся с воплем. В другой раз он засунул руку спящего в теплую воду. От этого парень должен был обмочиться или что-то такое, но парень встал, словно собрался в туалет, и ушел в чащу. И Лео сказал – да, это точно был Лео, – он сказал: «Давайте отнесем Дайану к базе».

Боже, нет…

– В общем, мы так и сделали. Мы все тащили Дайану по той тропе. Я все ждала, что кто-нибудь скажет: «Хватит». Но никто не сказал. За камнями есть полянка, ты ее знаешь. Лео хотел оставить Дайану там, потому что это было их «поцелуйное место». Он все повторял это издевательским тоном: «Поцелуйное место». Потому что Дайана никогда не позволяла ему зайти дальше – так он сам говорил. Ну и мы бросили Дайану там. Да-да, именно так. Бросили, словно мешок с мусором. Я помню, Лео смотрел на нее так… не знаю… словно собирался изнасиловать ее или сделать еще что-нибудь. Но он ничего не сделал. Велел нам спрятаться и подождать. Мы и спрятались. Рекс похихикивал. Хэнк тоже. Но я думаю, они просто нервничали, ждали, как Дайана прореагирует на кислоту. А Лео… он с такой злостью смотрел на нее. Я… я хотела, чтобы все это поскорее закончилось. Тянуло домой. И я сказала: «Может, довольно с нее?» Помню, что я спросила Лео: «Ты уверен, что тебе именно этого хочется?» А у него было такое печальное лицо. Словно… словно он вдруг понял, какую гадость затеял. Я увидела слезу у него на щеке. И я сказала: «Все, Лео, отнесем теперь Дайану домой». Лео кивнул. Он сказал Хэнку и Рексу, чтобы они перестали смеяться. Встал и пошел к Дайане. И тут…

– И что?

– И тут начался настоящий ад, – произносит Бет, слезы текут по ее щекам. – Сначала загорелись эти гигантские прожекторы. Когда они осветили нас, Дайана вдруг вскочила, будто на нее вылили ведро ледяной воды. Она закричала и побежала на них. Лео бросился следом. Рекс, Хэнк и я остались стоять на прежних местах, словно окаменели. Я как сейчас вижу очертания фигуры Дайаны на фоне луча света. Она продолжает кричать. Громче и громче. Начинает срывать с себя одежду. Всю. А потом… Потом я слышу выстрелы. Я вижу… Вижу, как Дайана падает. Лео поворачивается к нам. «Бегите отсюда!» – кричит он. И знаешь, ему не пришлось повторять дважды. Мы побежали. Понеслись сломя голову до самого подвала Рекса. Мы прождали всю ночь в темноте, когда Лео или… Не знаю. Мы все заключили договор. Мы никогда, ни при каких обстоятельствах не скажем никому, что случилось этой ночью. Никогда. Мы сидели там, в подвале, шли часы, а мы все еще надеялись на лучшее. Мы не знали, что случилось. Ни ночью не узнали, ни наутро. Может быть, Дайана в больнице; может, все еще кончится хорошо. А потом… потом мы узнали про Лео и Дайану, про железную дорогу. Эти выродки убили их и выдали все за несчастный случай. Хэнк хотел сказать что-нибудь, обратиться в полицию, но Рекс его остановил. Что мы могли рассказать? Что мы напоили наркотиком дочку шефа полиции, унесли ее в лес, а эти ребята ее застрелили? И вот мы столько лет оставались верны клятве. Мы никогда об этом не говорили. Мы окончили школу. Уехали из города.

Бет продолжает. Теперь она говорит, что живет в страхе и ненавидит себя, свои приступы депрессии, нарушение пищеварения, чувство вины и ужас перед наступающей ночью, ночные кошмары, видение голой Дайаны, сны о ней, попытки предостеречь Дайану в этих снах, догнать и удержать ее, прежде чем она побежит на свет. Бет говорит и говорит, она плачет, молит о прощении, твердит, что заслуживает все те ужасы, которые происходят с ней.

Но я теперь слушаю ее вполуха.

Потому что мысли мои мечутся и ведут по тропе, по которой я никогда не хотел ходить. Помнишь, я говорил, что мы принимаем лишь то, что отвечает нашим представлениям, и отвергаем то, что нас не устраивает. Теперь я пытаюсь не делать этого. Пытаюсь сосредоточиться. Бет предупредила меня. Она сказала, что я не захочу этой правды. Она была права, но в том отношении, которое и представить себе не может. Какая-то часть меня хочет вернуться в прошлое, в тот момент, когда Рейнольдс и Бейтс впервые постучали в мою дверь, – я должен был сразу же сказать им, что я ничего не знаю и пусть все остается как есть. Но сейчас уже слишком поздно. Я не могу отвернуться. И так или иначе, независимо от цены, справедливость восторжествует.

Потому что теперь я знаю. Знаю правду.

Глава тридцать четвертая

– У тебя есть ноутбук? – спрашиваю я у Бет.

Мои слова пугают ее. В последние пять минут ее монолог продолжался без перерыва. Она поднимается, приносит ноутбук, ставит на стол, включает, поворачивает экран ко мне. Я вызываю ее браузер и набираю адрес сайта. Ввожу адрес электронной почты в поле «имя пользователя», а потом пытаюсь угадать пароль. С третьей попытки это получается. Просматриваю контакты, нахожу один с подходящим именем. Переписываю полное имя и номер телефона.

На моем телефоне с десяток пропущенных звонков – от Мьюз, Оги, Элли; может, от ФБР. И эсэмэсок тоже куча. Я просматриваю их. ФБР, вероятно, ищет меня из-за пленки. Копы, конечно, нашли запись с видеокамеры, где я сажусь в желтый «мустанг» у клуба «Красавчик-Супер».

Я игнорирую все.

Начинаю делать звонки по своей программе. Звоню в Вестбриджское отделение полиции, и удача мне улыбается. Звоню на юг. Называю имя и телефон, которые списал с сайта, представляюсь полицейским. Потом звоню лейтенанту Стейси Рейнольдс в Пенсильванию.

– Мне нужна услуга, – говорю я ей.

Рейнольдс слушает, а когда я заканчиваю, она просто отвечает:

– Хорошо, я отправлю видео по электронке через десять минут.

– Спасибо.

Перед тем как отключиться, Рейнольдс спрашивает:

– Ты теперь знаешь, кто заказал Рекса?

Я знаю, но пока молчу. Возможно, я ошибаюсь.

Звоню Оги.

– Вероятно, федералы прослушивают мой телефон, – предупреждает он.

– Не имеет значения, – говорю я. – Я выезжаю туда через несколько минут. Поговорю с ними, когда приеду.

– Что происходит?

Я не знаю, что ответить отцу, столько лет пребывающему в скорби, но решаю: правду. Слишком много лжи было, слишком много тайн.

– Я нашел Бет Лэшли, – сообщаю я.

– Где?

– Она прячется на ферме родителей в Фар-Хиллз.

– Что она сказала?

– Дайана…

В моем голосе слышатся слезы. Бог мой, Лео, что же ты наделал? Когда я в последний раз видел тебя на койке, неужели ты думал о Дайане? Составлял план мести? Почему же ты не открылся мне? Ты мне говорил все, Лео. Почему ты отдалился от меня? Или это моя вина? Я с головой ушел в свои дела – хоккей, школа, Маура – и не замечал твоей боли, не видел, что ты встал на путь саморазрушения?

В этом деле столько виноватых. Неужели я – один из них?

– Что – Дайана? – восклицает Оги.

– Я уезжаю отсюда через несколько минут, – говорю я. – Думаю, лучше, если расскажу вам, глядя в глаза.

– Значит, все настолько плохо. – Оги не спрашивает. Он утверждает.

Я не отвечаю. Не доверяю своему голосу.

– Я буду у себя, – говорит Оги. – Приезжай, когда сможешь.



Когда я вижу Оги, сердце у меня падает.

Я ждал здесь в течение часа. Мне хватает опыта – я не сижу у окна, как Бет. Нашел место в углу гостиной. Отсюда мне видны все входы. Никто не может проскользнуть незамеченным.

Я знаю правду, но все еще надеюсь, что ошибаюсь. Я надеюсь, что просто потрачу даром время, что буду сидеть в этом доме до конца дня и ночью, а утром пойму, что совершил ошибку, запутался в каком-то месте, что я был безнадежно, хотя и чудесно, не прав.

Но я не ошибся. Я хороший детектив. У меня был лучший из учителей.

Оги пока не видит меня.

Я прицеливаюсь и включаю свет. Оги быстро поворачивается ко мне. Я пытаюсь сказать ему: «Не двигаться», но не могу. И потому сижу, направив на него пистолет, и надеюсь, что он не потянется за своим. Он видит мое лицо. Я знаю. Он знает.

– Я зашел на ваш сайт знакомств, – говорю я.

– Как?

– Ваш имейл совпадает с именем пользователя.

Он кивает – как и прежде, наставник.

– А пароль?

– Одиннадцать четырнадцать восемьдесят четыре, – отвечаю я. – День рождения Дайаны.

– Безрассудство с моей стороны.

– Я просмотрел ваши контакты. Там оказалась только одна женщина по имени Ивонна. Ивонна Шифрин. И номер ее телефона.

– Ты позвонил ей?

– Да. Вы встречались всего один раз. За ланчем. Вы были милы, как сказала мне Ивонна Шифрин, но ваши глаза смотрели слишком печально.

– Ивонна показалась мне вполне достойной женщиной, – произносит он.

– И все же я позвонил в отель «Си Пайн» на Хилтон-Хед. Чтобы убедиться. Вы никогда не заказывали там номера.

– Я мог перепутать название отеля.

– Вы и в самом деле хотите идти таким путем, Оги?

Он качает головой:

– Бет сказала тебе, что они сделали с Дайаной?

– Да.

– Значит, ты понимаешь.

– Вы убили моего брата, Оги?

– Я восстановил справедливость для моей дочери.

– Вы убили Лео?

Но Оги так просто не возьмешь.

– Тем вечером я купил в ресторанчике «Нелли» курицу в пармезане, Одри ушла на родительское собрание, мы с Дайаной были вдвоем. Я видел – что-то ее беспокоит. Дайана клевала курицу, а обычно для нее эта курица из «Нелли» была самым лакомым блюдом. – Он наклоняет голову, вспоминает. – И я спросил у нее, что случилось. Дайана сказала, что хочет порвать с Лео. Вот так взяла и сказала. Такие у нас с ней были отношения, Нап. – Он смотрит на меня; я молчу. – Я спросил у Дайаны, когда она собирается сделать это. Она ответила, что пока не решила, но, вероятно, сделает это после бала. Я… – Оги закрывает глаза. – Я сказал, что ей решать, но не думаю, что это справедливо по отношению к Лео. Если он ей больше не нравится, то не стоит его динамить. Понимаешь, Нап? Может быть, если бы я держал рот на замке, если бы не лез в чужие дела… Я видел твоего брата, когда он пришел, весь обкуренный, но я, как идиот… Господи, почему я ее отпустил? Я каждую ночь, засыпая, задаю себе этот вопрос. Каждую ночь моей несчастной, ужасной, пустой жизни. Я лежу и вижу все это снова и снова, заключаю самые разные сделки с Богом, говорю, что бы я отдал, что бы сделал, на какие муки пошел, если бы мог вернуться к тому вечеру и переиграть все. Бог иногда так жесток. Он наградил меня самой замечательной дочерью в мире. Я знал это. Знал, как все это хрупко. Я так старался делать правильный выбор между отцовской строгостью и достаточной степенью свободы для моего ребенка, идущего по этому чертовому канату над пропастью.

Он стоит, и его трясет. Я держу его под прицелом.

– И что же вы сделали, Оги?

– Я тебе уже сказал. Я поехал на базу по вызову. Энди Ривз провел меня внутрь. Я видел: случилось что-то из ряда вон. Все были бледны. И вот Ривз показывает мне тело в кузове пикапа. Какой-то парень, которого они удерживали. Особо важный американец, объясняет Ривз. Он уже перебрался через ограждение. Они не могли рисковать – не могли дать ему уйти. Он не должен был там находиться, и они собирались избавиться от тела, а потом сказать, что он убежал к себе в Ирак или что-нибудь в таком роде. Ривз рассказал мне это с недомолвками. Но я все понял. Государственная тайна. Он хотел убедиться, что мне можно доверять. Я ему ответил, что доверять мне можно. А потом… потом он сказал, что должен показать мне что-то ужасное. – Лицо Оги словно сминается по частям. – И вот Ривз ведет меня в лес. Двое его людей следуют за нами. И двое уже на месте. Впереди. Он включает прожектор, а там, на земле, без одежды… – Оги смотрит на меня, и я вижу ярость, бушующую в его глазах. – И рядом с телом моей дочери Лео, он истерически рыдает, держит ее за руку. Я смотрю, я совершенно оцепенел, а Ривз начинает объяснять мне. Заключенный, чье тело лежит в пикапе, бежал. Они включили прожекторы. Люди на сторожевых вышках принялись стрелять по лесу. Там в такое позднее время никого не должно было быть. Запрещающие плакаты висели на каждом шагу. Охранники убивают беглеца, но случайно в разгар стрельбы, понимаешь, Дайана закричала как сумасшедшая и побежала на них, абсолютно голая, и один из охранников, новичок, запаниковал и нажал на спусковой крючок. Я думаю, он был ни в чем не виноват. И вот мы стоим там. Ты думаешь, я упал на колени? Моя маленькая девочка лежит мертвая на земле, а я хочу просто упасть на землю, держать ее и рыдать часами. Но я не падаю.

Оги смотрит на меня. Я не знаю, что сказать, а потому молчу.

– Лео продолжает лепетать что-то. Я, сохраняя спокойствие, насколько это в моих силах, спрашиваю, что случилось. Ривз дает знак своим людям возвращаться в лагерь. Лео отирает лицо рукавом. Он говорит мне, что они с Дайаной были в лесу, целовались и все такое прочее, в общем, понятно. Начали раздеваться. Он говорит, что, когда включили прожекторы, Дайана вскочила и запаниковала. Ривз стоит и слушает. Я смотрю на него. Он качает головой. Он знает о том, что написано на лице твоего брата. Я вижу: Лео лжет. «У нас есть видео», – шепчет мне Ривз. Я помогаю твоему брату подняться. Мы идем внутрь базы посмотреть на запись камеры видеонаблюдения. Сначала Ривз показывает мне видео твоей подружки. Они и ее записали. Ривз спрашивает меня, знаю ли я ее. Я слишком ошарашен и потому отвечаю: «Это Маура Уэллс». Тогда он кивает и показывает мне другую запись. Я вижу Дайану. Он бежит с криком. Глаза широко раскрыты, как если бы она была в ужасе, она срывает с себя одежду, словно горит. Вот как моя маленькая девочка прожила свои последние мгновения. Кричала в ужасе. Я вижу, как пуля попадает ей в грудь. Дайана падает на землю. А потом за ней появляется Лео. Ривз останавливает пленку. Я смотрю на Лео. Он съежился от страха. Я говорю: «Как получилось, что ты в одежде?» Он плачет. Начинает рассказывать мне, как они любили друг друга. Но видишь ли, я знаю: Дайана собиралась порвать с ним. Теперь я абсолютно успокаиваюсь. Делаю вид, что понимаю его теперь. Я коп. Он преступник. Я разрабатываю его. Мое сердце разрывается, оно распадается на тысячу кусков у меня в груди, а я ему типа говорю: «Все в порядке, Лео, ты скажи мне правду. Ей сделают вскрытие. Какие наркотики у нее в организме?» Я его подбадриваю. Он мальчишка. Вскоре я его раскалываю.

– И что он вам сказал?

– Он все повторял, что это была шутка. Он не хотел причинить ей никакого зла. Это дурацкая шутка. Чтобы вернуть ее.

– И что вы сделали?

– Я посмотрел на Ривза. Он кивнул, мы вроде как понимали друг друга. Потому что я его понимал. Здесь была секретная тюрьма. Правительство ни за что бы не допустило, чтобы информация ушла за пределы базы, даже если бы за это пришлось заплатить жизнями нескольких гражданских. Он вышел из комнаты. Лео продолжал плакать. Я сказал ему, чтобы он не волновался, все будет хорошо. Сказал ему, что он поступил плохо, но что он может получить по закону? Немного. Ведь он в конечном счете только опоил девушку наркотиком. Невелико преступление. Вряд ли дело пойдет по худшему сценарию: обвинят его в непредумышленном убийстве и освободят условно. Я рассказал ему это, потому что так оно и было, а потом я вытащил мой пистолет, приставил к его лбу и выстрелил.

Меня корежит, словно я присутствую при этом, Лео, словно я стою рядом с Оги, который хладнокровно убивает тебя.

– Ривз возвращается в комнату, говорит, чтобы я ехал домой, он обо всем позаботится, – продолжает Оги. – Но я остаюсь с ними. Нахожу одежду дочери. Одеваю ее. Не хочу, чтобы ее нашли голой. Они кладут оба тела в кузов пикапа. Мы едем через город к железнодорожным путям. Мы готовимся. Я сам кладу Дайану на пути. Я вижу, как локомотив перемолачивает тело моей красавицы-дочери. А я и бровью не веду. Даже не моргаю. Мне необходим этот ужас. Чем ужаснее, тем лучше. Потом я возвращаюсь домой. Жду вызова. Вот и все.

Я хочу обругать его. Ударить. Но все это кажется таким бессмысленным, таким бесконечно бесполезным.

– Вы умелец в том, что касается проведения допросов, – говорю я, – но Лео ведь не сказал вам всей правды?

– Не сказал, – отвечает Оги. – Он защищал друзей.

Я киваю.

– Я еще позвонил в Вестбриджское полицейское отделение. Ответила ваша новенькая, Джилл Стивенс. У меня всегда вызывал вопросы тот факт, что она оставила у вас на столе папку Хэнка, а вы не предприняли никаких действий. Но кое-что вы все же сделали?

– Я нашел Хэнка у баскетбольных площадок. Его потрясло обнародование этого видео. Я всегда ему сочувствовал, а потому предложил остаться на ночь в моем доме. Мы смотрели игру «Никсов» по телевизору. А когда она закончилось, я постелил ему в свободной спальне. И вот он идет туда, а когда видит фотографию Дайаны на бюро, совершенно слетает с катушек. Он начинает рыдать, лить слезы, молить меня о прощении. Повторяет, что виноват, и я поначалу не знаю, что с этим делать, думаю, что у него, вероятно, один из его приступов мании преследования, но потом он говорит: «Я не должен был приносить этот ЛСД».

– Значит, тогда вы и узнали.

– Он понял, что проговорился. Словно понял, что сказал слишком много. Мне пришлось поработать с ним. Жестко поработать. Но он в конце концов рассказал мне о той ночи, о том, что сделали он, Рекс и Бет. Ты не отец, я не думаю, что ты поймешь. Но они все убили Дайану. Они все убили мою маленькую девочку. Мою жизнь. Трое из них прожили после этого еще пятнадцать лет. У них была возможность дышать, смеяться, взрослеть, а моя детка, в которой был весь мой мир, гнила в земле. Ты и теперь не понимаешь, почему я так поступил?

Я не хочу вдаваться в это.

– Сначала вы убили Хэнка.

– Да. Я спрятал тело там, где его никто не мог найти. Но потом мы посетили его отца. Я подумал: Том заслуживает того, чтобы узнать, что случилось с его сыном. После этого я и повесил Хэнка. Подрезал его так, чтобы все связали его смерть с этим роликом.

– А перед этим посетили Пенсильванию, – киваю я.

Оги все хорошо, тщательно просчитал. Он выяснил все обстоятельства, изучил жизнь Рекса, узнал о его мошенничестве, воспользовался этим. Я помню описание убийцы, которое дал бармен Хэл: длинные волосы, патлатая борода, большой нос. Маура, которая видела Оги всего раз на последнем дне рождения Дайаны, описала киллера так же.

– Вы изменили облик, даже походку, – продолжаю я. – Но когда появились пленки из офиса компании, где вы брали машину, – по комплекции и росту вы подходили. А еще и по голосу.

– Что такое с моим голосом?

Открывается дверь из кухни. Входят Маура и Элли. Я возражал против их присутствия, но они настояли на своем. Элли заметила, что, если бы они были мужчинами, я бы не гнал их прочь. Она оказалась права. И потому они сейчас здесь.

Маура кивает мне:

– Тот самый голос.

– Маура говорит, что человек, который убил Рекса, был профессионалом, – замечаю я, потому что хочу покончить с этим. – Но тот профессионал дал ей уйти. Это было моей первой уликой. Вы знали, что Маура не имела никакого отношения к тому, что случилось с Дайаной. Поэтому вы ее не убили.

И все. Больше добавить было нечего. Я мог сказать ему о других уликах, которые указывали на него, – как Оги узнал, что Рекс был убит двумя выстрелами в затылок, хотя я ему об этом никогда не говорил, почему Энди Ривз, связав меня, сожалел об убийстве Дайаны, но ни слова не сказал про Лео. Но все это уже не важно.

– И что теперь, Нап?

– Вы вооружены, как я понимаю.

– Ты дал мне этот адрес, – кивает Оги. – Ты знаешь, почему я здесь.

Чтобы убить Бет – последнюю из тех, кто способствовал гибели его дочери.

– То, как я относился к тебе и что чувствую сейчас, – это настоящее. Нас связывала скорбь – тебя, меня, твоего отца. Знаю, в этом нет смысла, в этом даже есть что-то нездоровое…

– Нет, я понимаю…

– Я тебя люблю.

Мое сердце снова разрывается.

– И я вас люблю.

Рука Оги устремляется в карман.

– Нет, – говорю я.

– Я никогда бы не смог тебя убить, – говорит Оги.

– Я знаю. Но нет.

– Дай мне закончить это, Нап.

– Нет, Оги, – качаю я головой.

Я пересекаю комнату, засовываю руку в его карман, вынимаю его пистолет, отбрасываю в сторону. Отчасти мне не хочется останавливать Оги. Пусть бы это закончилось изящным суицидом. Изящным, аккуратным, окончательным. Покойся в мире. Некоторые сказали бы, что маятник качнулся в обратную сторону, что Оги неправильно учил меня, и если система законов не обеспечивает справедливости, это еще не значит, будто я могу вершить правосудие собственными руками, что я не имел права наказывать Трея в той же мере, в какой Оги не имел права убивать Лео, Хэнка и Рекса. Как подумали бы некоторые, я останавливаю его потому, что хочу отдать эту работу системе юстиции, и я наконец-то понял: возможность решать подобные проблемы надо предоставить закону, а не тем или иным людям с их страстями.

Или, может быть, надевая на Оги наручники, я понимаю: самоубийство стало бы для него легким выходом – если бы он убил себя, для него все и закончилось бы. Понимаю, что заставить старого копа со всеми его призраками гнить в тюремной камере – судьба пострашнее, чем быстрая пуля.

Имеет ли значение, какая из этих версий верна?

У меня разбито сердце, я опустошен. На миг мне приходит в голову мысль о пистолете в моих руках, и я думаю, как легко сейчас было бы присоединиться к тебе, Лео. Но эта мысль мимолетна.