– У меня есть все основания. И в итоге мне известно все про вас и вашего английского приятеля.

– Насколько понимаю, вы имеете в виду герра Легата.

– Легата? Да, Легата!

– Мы вместе учились в Оксфорде, – спокойно заявил Хартманн.

– Знаю. С тридцатого по тридцать второй год. Я переговорил с отделом кадров Министерства иностранных дел. А также связался с нашим посольством в Лондоне, где подтвердили, что вы с Легатом на самом деле учились в одном колледже.

– Если бы вы спросили у меня, то сберегли бы уйму времени. Эти факты ничего не значат.

– Будь это все, я бы согласился. Но еще я обнаружил, что герр Легат не состоял в первоначальном списке английской делегации, переданной по телеграфу в Берлин вчера вечером. Его имя внесли в него только утром. Приехать должен был его коллега, некий герр Сайерс.

Хартманн старался не выказать тревоги.

– Не вижу в этом факте ничего особенно важного.

– Ваше поведение на станции Куфштайн: вы звонили в Берлин, чтобы узнать, кто приедет из Лондона. Уже тогда мне это показалось подозрительным. Какое вам до этого дело? Да и вообще, каким образом вы оказались в поезде фюрера? Теперь я уверен: это вы потребовали приезда Легата в Мюнхен и хотели убедиться, что он летит в самолете Чемберлена.

– Вы переоцениваете мое влияние, герр штурмбаннфюрер.

– Я не утверждаю, что вы лично это организовали, – некие члены вашей группы похлопотали за вас. О, не делайте такой удивленный вид: нам известно, что происходит. Мы не такие дураки, как вы думаете.

– Надеюсь, что так.

– А теперь было замечено, что вы покинули «Фюрербау» через служебный вход с целью посетить отель, где размещается английская делегация. В вестибюле означенного отеля я собственными глазами наблюдал, как вы разговаривали с герром Легатом, а затем вместе с ним поднялись наверх. От всего этого так и несет изменой.

– Двое старых друзей встречаются после долгой разлуки. Они пользуются перерывом в служебных делах, чтобы возобновить знакомство. Где же тут измена? Вы сами себе усложняете жизнь, герр штурмбаннфюрер.

– Англичане питают наследственную ненависть к рейху. Несогласованные контакты между чиновниками в высшей степени подозрительны.

– Я делал всего лишь то, чем фюрер занимался весь этот вечер с Чемберленом, – искал точки соприкосновения.

На миг Паулю показалось, что Зауэр ударит его.

– Поглядим, не слетит ли с вас бравада, когда я изложу дело министру иностранных дел, – прошипел он.

– Хартманн! – крик перекрыл гомон в фойе. Оба они обернулись посмотреть, откуда он исходит. – Хартманн!

Пауль поднял взгляд. Перегнувшись через балюстраду, наверху стоял Шмидт и махал ему.

– Извините, штурмбаннфюрер. Буду ждать новостей от вас и от министра.

– И дождетесь, не сомневайтесь.

Хартманн пошел по ступенькам. Ноги были как ватные. Он положил руку на холодный мрамор перил, радуясь опоре. Он вел себя глупо. Бывший торговец автомобилями из Эссена выказал себя упорным и даже неглупым противником. Ему наверняка по силам собрать массу косвенных свидетельств против него: неосторожные разговоры, встречи, за которыми могли наблюдать. А его связь с фрау Винтер – многие ли на Вильгельмштрассе догадываются о ней? Пауль задавал себе вопрос, насколько твердо поведет себя на допросе. Как знать?

Шмидт поджидал его на втором этаже. Вид у него был помятый. Усилия по переводу с четырех разных языков, да и просто необходимость постоянно говорить достаточно громко, чтобы перевод слышали, явно измотали его.

– Я вас уже обыскался, – раздраженно бросил толстяк. – Где вас носит?

– Англичане подняли вопрос насчет одного перевода. Я ходил в их гостиницу, чтобы напрямую все прояснить.

Очередная ложь, которая может обернуться против него. Но пока она вроде как удовлетворила Шмидта.

– Хорошо. – Тот кивнул. – Текст соглашения еще печатают. Когда делегации вернутся для подписания, будьте под рукой, чтобы помочь с переводом.

– Разумеется.

– И еще. Завтра поутру первым делом вам следует подготовить обзор английской прессы для фюрера. Телеграммы будут собраны в офисе. Постарайтесь поспать, если получится. Для вас выделен номер в гостинице «Фир яресцайтен».

У Хартманна не получилось скрыть тревогу.

– Теперь, когда мы больше не в поезде, разве не департамент прессы должен делать обзор?

– Как правило, да. Вам следует чувствовать себя польщенным – фюрер лично приказал поручить это вам. Похоже, вы произвели на него впечатление. Он называет вас «молодой человек с часами».



В вестибюле «Регина-паласт» сопровождающие премьер-министра выстроились в очередь на проход через вращающуюся дверь. Чемберлен уже стоял на мостовой – Легат слышал, как толпа в парке приветствует его.

– Что-то давно я вас не видел, – сказал Стрэнг. – Начал уже думать, что вы решили отсидеться у себя в номере.

– Нет, сэр. Прошу меня извинить.

– Да я вас и не виню. Я бы и сам охотно пропустил это мероприятие.

Они вышли в суматоху ночи: рокочущие моторы больших «мерседесов», дверцы, хлопающие по всей длине кортежа, голоса, белые вспышки, красные стоп-сигналы, желтые фары. Где-то в темноте раздался свисток.

Больше часа Легат ожидал, когда обрушится удар. Он сидел в угловом офисе и диктовал клерку в Министерстве иностранных дел последние поправки к соглашению, а сам ловил доносящиеся из коридора звуки. Сейчас его вызовут, зададут трепку, уволят. Ничего. Уилсон сейчас усаживал премьер-министра на заднее сиденье первой из машин. Покончив с этим делом, он обернулся. Заметил Легата. Ну вот, начинается! Хью подобрался, но Уилсон только одарил его улыбкой.

– Привет, Хью! Станем свидетелями того, как творится история?

– Да, сэр Хорас. Если можно, разумеется.

– Конечно можно.

Легат смотрел, как Уилсон торопливо обходит машину. Проявленное им дружелюбие сбивало с толку.

– Ну же, Хью! Живее! – окликнул его Стрэнг. – Поедемте вместе?

Они уселись в третий по счету «мерседес». В автомобиле перед ними разместились Хендерсон и Киркпатрик, в замыкающей – Эштон-Гуоткин и Дангласс. Когда кортеж тронулся и с тихим шорохом шин обогнул угол, Легат заметил, что Стрэнг не наклонился вместе с креном машины, но остался сидеть прямо и неподвижно. Хью ненавидел каждую секунду происходящего. Конвой на скорости промчался по Макс-Йозеф-штрассе и через Каролиненплац. Встречный поток воздуха с силой обдувал лицо. Интересно, увидятся ли они с Хартманном в «Фюрербау»? Легат не осуждал его за неприятности, нажитые с премьер-министром. Разумеется, то была бесполезная попытка, но им выпало жить в эпоху, когда предпринимать напрасные попытки – это все, что остается. Пауль был прав той ночью, когда стоял на парапете моста Магдалены: «Наше поколение сумасшедшее»… Их судьбы были предначертаны с самого момента встречи.

Кортеж вырулил на Кёнигсплац. В темноте это место выглядело еще более языческим, исполинские символы, вечный огонь и подсвеченные белыми лучами здания посреди моря черного гранита наводили на мысль о храмовом комплексе какой-то погибшей цивилизации. Когда их со Стрэнгом лимузин подкатил к подъезду, премьер-министр уже вышел из «мерседеса» и одолел половину ведущих в «Фюрербау» ступенек. Он так торопился, что в этот раз не задержался поприветствовать огромную толпу, даже когда та стала скандировать его имя. Чемберлен скрылся за дверью, а люди все еще продолжали кричать.

– Как удивительно тепло его принимают во время каждого визита в Германию, – заметил Стрэнг. – В Годесберге было в точности то же самое. Я прихожу уже к мысли, что ему стоит выдвинуть свою кандидатуру на здешних выборах, и Гитлеру придется попрыгать, чтобы его обойти.

К машине подскочил эсэсовец и открыл дверь. Стрэнг слегка вздрогнул:

– Ну что же, вперед!

В фойе было много народа и много света. Адъютанты в белых мундирах разносили подносы с напитками. Стрэнг отправился искать Малкина. Предоставленный сам себе, Легат бродил по комнате со стаканом минералки в руке и искал Хартманна. Потом заметил, что к нему направляется Дангласс.

– Привет, Алек.

– Хью, тут парни из нашей прессы жалуются. Похоже, никого из корреспондентов английских газет не собираются пускать на церемонию подписания. Не могли бы вы как-нибудь решить этот вопрос?

– Попробую.

– Правда? Вы уж постарайтесь.

Он смешался с толпой. Легат отдал стакан официанту и пошел вверх по лестнице. Поднявшись до половины, обвел взглядом обнесенную балюстрадой галерею, гадая, к кому можно подойти с просьбой. Некая фигура в мундире офицера СС отделилась от общей массы и направилась вниз по ступенькам ему навстречу.

– Добрый вечер. Вы кажетесь растерянным. – Говорил человек по-немецки. Было что-то странное в его бледно-голубых глазах. Такие бывают у дохлой рыбы. – Не могу ли я вам помочь?

– Здравствуйте. Да, спасибо. Мне хотелось бы переговорить с кем-нибудь относительно допуска представителей прессы на церемонию подписания соглашения.

– О, разумеется. Пожалуйста, пойдемте со мной. – Офицер жестом предложил Легату подняться на второй этаж. – У нас есть чиновник из Министерства иностранных дел, который осуществляет большую часть работы по связям с английскими гостями.

Немец подвел его к оборудованной стульями зоне в передней части здания. Тут у одной из колонн стоял Пауль.

– Вам, быть может, знаком герр Хартманн? – осведомился эсэсовец. Легат сделал вид, что не слышал. – Герр Легат! – голос немца стал громче и сделался менее дружелюбным. – Я задал вам вопрос: вы знакомы с герром Хартманном?

– Мне кажется…

– Дорогой Хью, – вмешался Хартманн. – Я думаю, что штурмбаннфюрер Зауэр решил немного подшутить над вами. Ему прекрасно известно, что мы старые друзья и что я заходил навестить вас в отеле сегодня вечером. Он это знает, потому что его друзья из гестапо выследили меня там.

Легат кое-как изобразил улыбку:

– Ну вот вам и ответ. Мы знакомы много лет. А почему вы спрашиваете? Есть какая-то проблема?

– Вы в самый последний момент заменили в самолете герра Чемберлена своего коллегу. Это так?

– Так.

– Могу я поинтересоваться почему?

– Потому что я лучше знаю немецкий.

– Но ведь об этом наверняка было известно заранее?

– Все решилось в последнюю минуту.

– К тому же в вашем посольстве в Берлине наверняка есть люди, способные послужить переводчиками.

– Честное слово, Зауэр, – вступил Хартманн. – Я сомневаюсь, что у вас есть право подвергать перекрестному допросу человека, являющегося гостем нашей страны.

Штурмбаннфюрер и бровью не повел.

– А когда вы в последний раз встречались с герром Хартманном до этого дня?

– Шесть лет назад. Впрочем, это вас не касается.

– Хорошо. – Зауэр кивнул. Уверенность вдруг покинула его. – Ладно, я вас оставляю. Без сомнения, Хартманн сообщит вам все, что вы хотите услышать.

Щелкнув каблуками, эсэсовец слегка поклонился и ушел.

– Вот это была жуть, – промолвил Легат.

– А, не обращай на него внимания. У него навязчивая идея – уличить меня. Так будет копать, пока чего-нибудь не нароет, но сейчас у него ничего нет. Однако нам следует помнить, что за нами наблюдают, и вести себя соответственно. Так что ты хотел выяснить?

– Можно ли английской прессе командировать фотографа, чтобы тот заснял момент подписания? К кому мне надо обратиться?

– Не утруждайся. Все уже решено. Единственный фотоаппарат, который допустят в комнату, принадлежит личному фотографу фюрера Хоффману, ассистентку которого фройляйн Браун, по слухам, трахает наш не такой уж и целомудренный вождь. – Пауль положил руку Легату на плечо и продолжил тихо: – Прости, что мой сегодняшний поступок навлек на тебя неприятности.

– Выброси из головы. Я жалею лишь о том, что мы старались понапрасну. – Хью дотронулся до места, где во внутреннем кармане пиджака лежал свернутый втрое меморандум. – Что посоветуешь мне делать с…

– Сохрани. Спрячь в своей комнате. Увези с собой в Лондон и позаботься, чтобы он попал к более восприимчивым людям. – Хартманн слегка сжал его плечо, потом опустил руку. – Теперь ради нас обоих надо заканчивать разговор и расходиться. Боюсь, больше нам встречаться не стоит.



Протянулся еще час.

Вместе с другими Легат ждал в комнате английской делегации, где шла работа над окончательной редакцией документов. Разговаривали мало. Хью сидел в углу и, к собственному удивлению, вовсе не переживал из-за неизбежного краха карьеры. Без сомнения, роль обезболивающего играла усталость – по возвращении в Лондон все будет иначе. Но пока он держался бодро. Пытался представить, как скажет Памеле, что ее мечты стать хозяйкой посольства в Париже никогда не осуществятся. Не исключено, что ему вообще придется распрощаться с дипломатической службой. Тесть как-то предлагал подыскать для него теплое местечко где-нибудь в Сити, – быть может, стоит попробовать? Это избавит их от финансовых проблем, по крайней мере пока не начнется война.

Была уже половина первого, когда в дверь просунулась голова Дангласса.

– Соглашение вот-вот будет подписано. ПМ приглашает всех присутствовать при церемонии.

Легат предпочел бы отказаться, но выбора не было. Он тяжело поднялся с кресла и пошел вместе с коллегами по коридору к кабинету Гитлера. У дверей офиса собралась толпа актеров на вторых ролях: адъютанты, помощники, служащие, нацистские партийные чиновники. Они расступились, давая англичанам пройти. Тяжелые шторы зеленого бархата были задернуты, но окна за ними наверняка открыли, так как Хью отчетливо различал гомон скопившихся на улице людей. Он походил на негромкий шум моря, время от времени прерываемый всплесками криков или пения.

В кабинете было тесно. В дальнем конце вокруг стола собрались Гитлер, Геринг, Гиммлер, Гесс, Риббентроп, Муссолини и Чиано. Они изучали карту – не всерьез, как показалось Хью, а напоказ – для фотографа с портативной кинокамерой. Он поснимал их сбоку, потом зашел спереди. Чемберлен и Даладье тем временем наблюдали за происходящим от камина. Все взгляды были устремлены на Гитлера. Говорил только он, иногда указывая куда-то и делая резкий жест, словно смахивая что-то. Наконец он сложил руки, сделал шаг назад, и запись окончилась. Звукового оборудования, как заметил Легат, не было. Все это напоминало съемки какого-то причудливого немого фильма.

Он посмотрел на Чемберлена. Премьер-министр, похоже, ждал своего часа. Сопровождаемый Уилсоном, он выступил вперед и обратился к Гитлеру. Тот выслушал перевод и энергично кивнул несколько раз. «Ja, ja», – услышал Легат знакомый резкий голос. Обмен репликами продолжался около минуты. Премьер-министр вернулся к камину. Вид у него был довольный. На миг его взгляд остановился на Легате, но почти немедленно переместился на Муссолини, заговорившего с ним. Геринг враскачку прошелся по кабинету, потирая руки. Круглые, без оправы, очки Гиммлера блеснули в свете люстры, как две металлические заглушки.

Минуту или две спустя появилась небольшая процессия служащих, несущих различные документы – части соглашения. В хвосте этой группы находился Хартманн. Легат заметил, как старательно избегает Пауль смотреть на кого-либо. Карту скатали в трубку и убрали – ее место на столе заняли бумаги. Фотограф, коренастый человек лет пятидесяти с волнистыми седыми волосами – видимо, Хоффман, – жестами предлагал лидерам встать кучнее. Те неуклюже столпились, повернувшись спиной к камину. Чемберлен стоял слева. В своем костюме в полоску, с часами на цепочке и высоким воротником, он напоминал восковую статую из экспозиции, посвященной викторианской эпохе. Рядом с ним был мрачный Даладье, тоже в полосатом костюме, но ниже ростом и с выпирающим брюшком. Затем Гитлер – бесстрастный, одутловатый, с пустыми глазами и руками, сцепленными поверх живота. Замыкал строй Муссолини с недовольной миной на крупном, мясистом лице. Тишина стояла звенящая, все чувствовали себя здесь лишними, как гости на официальной свадьбе. Как только снимки были сделаны, группа распалась.

Риббентроп указал на стол. Гитлер подошел. Молодой адъютант-эсэсовец подал ему очки. Те вмиг изменили его лицо, придав ему вид вульгарно-педантичный. Фюрер впился глазами в документ. Адъютант протянул ручку. Гитлер окунул перо в чернильницу, глянул на кончик, нахмурился, распрямился и раздраженно ткнул пальцем. Чернильница была пуста. В кабинете началась томительная суета. Геринг потер руки и рассмеялся. Кто-то из чиновников вытащил свою авторучку и протянул Гитлеру. Тот снова склонился и тщательно прочитал соглашение, затем очень быстрым росчерком поставил подпись. Один адъютант промокнул чернила, второй забрал документ, третий положил перед Гитлером новую стопку бумаг. Фюрер чиркнул снова. Процедура повторилась еще раз. И повторялась в общей сложности двадцать раз, заняв несколько минут: по экземпляру основного соглашения для каждой из четырех держав, а также различные дополнения и приложения к нему – плод творчества самых образованных юристов Европы, которым удалось обойти спорные вопросы, отложив их на более поздний срок, и выработать документ менее чем за двенадцать часов.

Покончив с делом, Гитлер рассеянно бросил авторучку на стол и отвернулся. Следующим к столу подошел Чемберлен. Он тоже нацепил очки, которые, как и фюрер, стеснялся носить на публике, взял перо и стал внимательно читать текст, под которым должен был поставить подпись. Челюсть его слегка двигалась вперед-назад. Затем премьер-министр тщательно начертал свою фамилию. С улицы раздался взрыв ликования, как будто толпа знала, что происходит в эту секунду. Чемберлен был слишком сосредоточен, чтобы обращать внимание. Зато Гитлер поморщился и кивнул в сторону окна. Адъютант раздвинул шторы и закрыл раму.

Стоя в тени, в задних рядах, Хартманн смотрел на происходящее невидящим взором; его длинное лицо было бледным и землистым от усталости. Как у призрака, подумал Легат. Как у человека, который уже мертв.

День четвертый

1

Легат спал в своем номере в отеле «Регина-паласт».

Он лежал на спине полностью одетый и бесчувственный, с откинутой набок головой, как у выловленного из моря утопленника. В уборной горела лампочка, дверь была слегка приоткрыта, и спальню заливал бледный голубоватый свет. Однажды в коридоре послышались голоса – Хью узнал Стрэнга, затем Эштон-Гуоткина – и шаги. Но премьер-министр наконец удалился на покой, и постепенно все внешние звуки стихли. В комнате слышалось только размеренное дыхание Хью да по временам его приглушенный крик. Ему снилось, что он летает.

Он спал слишком крепко, чтобы услышать, как кто-то дергает ручку двери. Разбудил его стук. Сначала тихий, скорее похожий на царапанье ногтями по дереву, и, открыв глаза, Хью поначалу решил, что это кто-то из детей увидел во сне кошмар и просится к ним в постель.

Но потом увидел незнакомую комнату и вспомнил, где находится. Скосил глаза на светящиеся стрелки гостиничного будильника. Половина четвертого.

Шум раздался снова.

Он протянул руку и включил прикроватную лампу. На тумбочке лежал меморандум. Легат встал с кровати, открыл ящик тумбочки и сунул документ в гостиничный путеводитель по Мюнхену. Когда он подходил к двери, полы поскрипывали под ногами. Хью коснулся ручки, но в последнюю секунду инстинкт предостерег его не открывать сразу.

– Кто там?

– Пауль.

Немец маячил на пороге, нелепый в своей попытке держаться скрытно. Легат втащил его в комнату и быстро оглядел коридор. Никого. Детектив наверняка коротает ночь в гостиной номера премьер-министра. Хью закрыл дверь. Хартманн прошелся по спальне, собирая плащ Легата, шляпу, ботинки.

– Одевайся.

– Какого черта?

– Быстрее. Хочу тебе кое-что показать.

– Да ты спятил? В такой час!

– Другого времени у нас не будет.

Хью еще не совсем пробудился. Он потер лицо и покрутил головой в попытке стряхнуть остатки сна.

– И что ты хочешь мне показать?

– Если я тебе скажу, ты не пойдешь. – В решимости Хартманна читалась почти одержимость. Он протянул другу ботинки. – Пожалуйста!

– Пауль, это опасно.

– Ты это мне говоришь? – Хартманн издал короткий лающий смешок, потом бросил ботинки на кровать. – Буду ждать тебя с задней стороны отеля. Если не появишься через десять минут, я пойму, что ты не придешь.

Когда он ушел, Легат с минуту расхаживал по комнатке. Ситуация была столь нелепой, что он почти поверил, будто все это ему приснилось. Он сел на край матраса и взял ботинки. Заваливаясь спать, Хью от усталости просто стянул их и теперь обнаружил, что не может развязать узлы на шнурках, даже зубами. Ему пришлось встать и влезть в обувь, используя пальцы вместо обувного рожка. Его обуревала злоба. А еще, пришлось признаться самому себе, он был напуган.

Он взял шляпу, перекинул через руку плащ, потом вышел в коридор, запер за собой дверь и шмыгнул за угол, направляясь к задней лестничной площадке. Внизу воспользовался входом в турецкие бани. Ароматы пара и душистого масла навеяли на миг воспоминания о джентльменском клубе на Пэлл-Мэлл. Затем он прошел через стеклянную дверь и попал на улочку позади отеля.

Хартманн курил сигарету, облокотившись на кузов одного из черных «мерседесов» с открытым верхом, на каких они раскатывали весь этот день. Мотор ровно урчал. Завидев Легата, Пауль широко улыбнулся, бросил окурок в канаву и затоптал. Словно заправский шофер, открыл переднюю пассажирскую дверь.

Минуту спустя они ехали по широкому бульвару мимо магазинов и многоквартирных домов. Ветер по-прежнему был теплый. На капоте трепетал флажок со свастикой. Хартманн не разговаривал, сосредоточившись на дороге. В профиль его голова с высоким лбом и римским носом казалась величественной. Каждые несколько секунд он бросал взгляд на зеркала. Беспокойство друга передалось Легату.

– За нами кто-то едет?

– Вроде нет. Не мог бы ты посмотреть?

Легат извернулся на сиденье. Дорога была пустой. Взошла пузатая луна, и в ее свете улица напоминала канал, плоский и серебристый. Кое-где в окнах магазинов горел свет. Хью не имел представления, в каком направлении они едут. Он снова сел лицом к ветровому стеклу. Машина притормозила перед перекрестком. На углу стояла пара патрульных полицейских в похожих на ведра шлемах; они следили за приближающимся «мерседесом». Завидев правительственный флажок, взяли под козырек. Хартманн поглядел на друга и засмеялся над абсурдностью ситуации, обнажив крупные зубы, и Легату показалось на миг, что Пауль не совсем в здравом уме.

– Где ты раздобыл машину?

– Дал водителю сто марок за прокат. Сказал, что хочу подъехать к девушке.

Центр города остался позади, начались предместья и заводы. Среди темных полей мерцали огни топок и труб – алые, желтые, белые. Некоторое время посреди автобана тянулись железнодорожные пути. Дорога сузилась и теперь шла по открытой местности. Это напомнило Легату о поездках из Оксфорда в Вудсток и о пабе, где они любили посидеть. Как он назывался? «Черный принц». Десять минут спустя ему уже не удавалось подавлять беспокойство.

– Далеко еще? Мне уже пора возвращаться в отель. ПМ у нас жаворонок.

– Уже близко. Не волнуйся, к утру я верну тебя на место.

Они миновали какой-то баварский городишко, погруженный в глубокий сон, и въехали на окраину следующего. Он тоже казался совершенно обычным: наполовину деревянные, наполовину побеленные каменные стены, крутые кровли из красной черепицы, лавка мясника, гостиница, гараж. Затем Легат заметил указатель с названием места: «Дахау» – и понял, зачем его сюда привезли. И ощутил смутное разочарование. Так вот в чем дело?

Хартманн осторожно проехал по пустым улицам, и наконец они оказались на выезде из города. Он вырулил на обочину, выключил двигатель и погасил фары. Справа был лес. Концентрационный лагерь располагался слева, хорошо различимый в лунном свете: насколько хватало взора, уходила вдаль ограда из колючей проволоки со смотровыми вышками; за ней виднелись приземистые здания бараков. Лай сторожевых собак далеко разносился в тишине ночи. Прожектор, установленный на одной из башен, неутомимо рыскал по широкой площади. Именно этот простор пугал сильнее всего – город, заключенный в плен внутри города.

Хартманн внимательно смотрел на него.

– Насколько могу судить, тебе известно, где мы?

– Разумеется. В газетах об этом много пишут. В Лондоне регулярно проходят демонстрации в знак протеста против нацистских репрессий.

– Ты, конечно, в них не участвуешь?

– Тебе прекрасно известно, что я государственный служащий. Мы должны сохранять нейтралитет в политических вопросах.

– Ясное дело.

– Черт побери, Пауль, не будь таким наивным! – Именно очевидность выводов задевала его сильнее всего. – У Сталина лагеря куда больше, и с заключенными там обращаются еще хуже. Или ты намерен заодно втянуть нас в войну и с Советским Союзом?

– Я просто хочу указать на то, что некоторые из тех людей, которые перейдут в Германию по нынешнему соглашению, еще до конца года окажутся здесь.

– Да. И без сомнения, они оказались бы тут при любом исходе переговоров. Если, конечно, не погибли бы под бомбами.

– Не окажутся, если сместить Гитлера.

– Если! Всегда это «если»!

Их громкие голоса привлекли внимание. Охранник с эльзасской овчаркой на коротком поводке окликнул их из-за проволоки. Пытливый луч прожектора метнулся по площади, через забор и на дорогу. Подобрался к ним. Внезапно машина полыхнула ослепительными бликами.

Хартманн выругался. Он завел мотор и включил заднюю передачу. Оглянулся через плечо, одной рукой держа рулевое колесо. На скорости они сдавали назад, рыская по дороге, пока не достигли прилегающей улицы. Тут Пауль переключил «мерседес» на первую и завертел руль. Машина развернулась в облаке пыли и дыма горящей резины. Лимузин рванул так, что ускорение вдавило Легата в кресло. Оглянувшись, он увидел, что луч прожектора продолжает тупо рыскать по дороге.

– Дурацкая это была затея, – бросил Хью в сердцах. – Представь себе картину: английский дипломат арестован в таком месте! Вези меня обратно в Мюнхен. Немедленно.

Хартманн не ответил, продолжая смотреть вперед.

– Неужели ты тащил меня сюда только ради того, чтобы доказать что-то?

– Нет. Лагерь просто был по дороге.

– По дороге куда?

– К Лейне.



Значит, в итоге все-таки Лейна.

Ей так хотелось посмотреть на Гитлера. Не послушать: она считала себя коммунисткой и даже мысли такой не допускала. Просто увидеть во плоти эту наполовину зловещую, наполовину комичную фигуру задиры и мечтателя, партия которого всего четыре года назад пришла на выборах девятой, набрав менее трех процентов голосов, и который вдруг оказался в одном шаге от поста канцлера. В ходе кампании почти каждый вечер, после дневных выступлений на многолюдных митингах, Гитлер возвращался в Мюнхен. Адрес его резиденции был общеизвестен. Предложение Лейны заключалось в том, что им следует покараулить снаружи в надежде мельком увидеть его.

Хартманн с самого начала был против. Назвал затею напрасной тратой хорошего дня. И разве сосредотачивать внимание на индивидууме, а не на породивших его социальных факторах не является мелкобуржуазным заблуждением – «разве не так говорят твои сторонники?». Позднее Легат понял, что за этим стояло нечто большее, чем просто нежелание. Хартманн знал Лейну, знал ее склонность совершать опрометчивые поступки. Чтобы перетянуть большинство на свою сторону, она воззвала к Легату, и тот, разумеется, ее поддержал – отчасти потому, что сам хотел посмотреть на Гитлера, но главным образом потому, что был немного влюблен в нее – об этом знали все трое. И никто из троих не воспринимал эту влюбленность всерьез. В отличие от Хартманна, Хью был куда менее опытен и зрел, оставаясь в двадцать один девственником.

И вот, перекусив на траве Кёнигсплац, они отправились на вылазку.

Стояла первая неделя июля, время послеполуденное, было очень жарко. На Лейне была белая рубашка Хартманна с закатанными рукавами, шорты и туристические ботинки. Руки и ноги были смуглыми от загара. Идти пришлось милю с лишним, через центр города. Очертания зданий расплывались в мареве. Когда они миновали южную оконечность парка Энглишер, Хартманн предложил бросить эту идею и пойти искупаться в Айсбахе. Легат был склонен поддаться искушению, но Лейна стояла на своем. Они пошли дальше.

Резиденция располагалась на вершине холма и смотрела на Принцрегентенплац, многолюдную, впечатляющую площадь, наполовину замощенную камнем, через которую шли трамвайные пути. Добравшись до нее, они все взмокли и приуныли. Мрачный Хартманн топал позади, и Лейна решила подзадорить его, изобразив флирт с Легатом.

Здание, в котором обитал Гитлер, было роскошное, построенное на рубеже веков с претензией на сходство с французским шато. Перед ним болтались с десяток штурмовиков. Они перегородили часть тротуара, вынуждая прохожих выходить на дорогу, чтобы обойти шестиколесный «мерседес» фюрера, ожидавший хозяина у дверей. На противоположной стороне улицы, шагах в двадцати, собралась толпа зевак. Значит, он у себя, подумал тогда Легат. И более того, собирается в ближайшее время выйти.

– Где его квартира? – поинтересовался он.

– На втором этаже. – Лейна указала рукой.

Между двумя эркерами со стеклянными дверями тянулся балкон – мощный, каменной кладки.

– Иногда Гитлер выходит и показывается толпе. Ясное дело, это то самое место, где в прошлом году застрелили его племянницу.

Произнося последнюю фразу, она слегка повысила голос. Пара голов обернулась в ее сторону.

– Ну они ведь спали вместе – ведь так? – продолжила Лейна. – Ты как думаешь, Пауль: Гели Раубаль сама застрелилась или ее прикончили, чтобы избежать скандала? – Не дождавшись ответа от Хартманна, она обратилась к Легату. – Бедной девочке было всего двадцать три. Все знают, что дядя трахал ее.

Стоявшая поблизости средних лет женщина повернулась и сердито глянула на девушку.

– Ты бы лучше заткнула свой поганый рот, – посоветовала она.

Коричневорубашечники на другой стороне улицы зашевелились и образовали строй почетного караула от дверей дома до машины. Толпа подалась вперед. Дверь открылась. Появился Гитлер. На нем был темно-синий двубортный костюм – позднее Легат решил, что фюрер собирался на обед. В толпе зевак зазвучали возгласы и хлопки. Лейна сложила рупором руки и крикнула:

– Растлитель племянниц!

Гитлер обвел взглядом немногочисленное сборище. Он, скорее всего, и сам услышал, а уж штурмовики услышали точно: их головы обратились в сторону молодых людей. Но чтобы сомнений не оставалось, девушка добавила:

– Ты трахал свою племянницу, убийца!

На лице фюрера не дрогнул ни единый мускул. Как только он сел в автомобиль, пара штурмовиков выскочила из строя и ринулась к Лейне. В руках у них были короткие дубинки.

Хартманн схватил Лейну за руку и потащил. Женщина, советовавшая девушке заткнуть рот, пыталась преградить им дорогу. Легат оттолкнул ее в сторону. Мужчина – здоровенный детина, видимо ее муж, – размахнулся и врезал Хью чуть пониже глаза. Троица молодых людей промчалась по скверу на внутриквартальную улочку.

Пауль и Лейна бежали впереди. Легат слышал, как совсем близко за спиной топают сапоги коричневорубашечников. Глаз болел и уже начал заплывать. Легкие жгло, как будто в них закачали жидкий лед. Он вспоминал, что чувствовал тогда страх и спокойствие одновременно.

Справа открылся поворот на боковую улочку; Хартманн и Лейна проскочили его, а Хью свернул, полетел мимо больших вилл с палисадниками и вскоре понял, что штурмовики за ним больше не бегут. Остановился у деревянной калитки перевести дух. Молодой человек хватал ртом воздух и смеялся: он чувствовал себя упоительно счастливым, как если бы принял наркотик.

Позднее, вернувшись в их хостел, он обнаружил Лейну сидящей во дворике. Она привалилась спиной к стене, подставив лицо солнцу. Открыв глаза и увидев англичанина, девушка сразу вскочила и обняла его. Как он? Нормально, и даже лучше, если честно. Где Пауль? Она не знала: как только фашисты прекратили погоню и они оказались в безопасности, он накричал на нее. Она не осталась в долгу, и он ушел. Лейна осмотрела глаз Хью и заставила подняться в ее комнату, уложила на кровать, а сама намочила в тазике полотенце и сделала компресс. Потом села на матрас рядом с ним и приложила полотенце к больному глазу. Ее бедро касалось его тела. Он чувствовал под кожей ее крепкие мускулы. Никогда еще Легат не ощущал себя более живым. Он положил руку ей на затылок и пропустил пряди ее волос между пальцев, потом притянул к себе ее лицо и поцеловал. В первую секунду она сопротивлялась, затем ответила на поцелуй и села на него верхом, расстегивая на себе рубашку.

Хартманн в ту ночь так и не появился. На следующее утро Хью оставил свою долю по счету на туалетном столике и ускользнул. Через час он уже сел на первый поезд из Мюнхена.

Это было первое большое приключение в тщательно распланированной жизни Хью Александра Легата, выпускника Оксфорда, колледж Бэллиол, третьего секретаря дипломатической службы его величества. И единственное – до сегодняшней ночи.



Почти час они молча колесили по узким сельским дорогам. Захолодало. Легат сунул руки в карманы плаща. Он гадал, куда его везут и о чем говорить с Лейной. До сегодняшнего дня он понятия не имел, узнал ли Пауль про тот случай измены. Наверное, узнал, раз с тех пор не поддерживал с ним никаких отношений. Хью дважды писал Лейне: то были письма, полные любви, раскаяния и морализаторства. В глубине души он радовался, что они вернулись нераспечатанными.

Наконец «мерседес» свернул на длинную подъездную дорожку. Фары выхватывали из темноты аккуратно подстриженные кусты и низкую чугунную ограду. Впереди показались очертания большого дома – таким в Англии мог быть центр крупного поместья – с пристройками. Одиноко светилось маленькое круглое окошко под крышей. Они миновали сводчатые ворота и выкатили на мощеный двор. Хартманн выключил мотор.

– Подожди здесь.

Легат смотрел, как Пауль подходит к двери. Фасад дома зарос плющом. В свете луны он различил, что окна наверху зарешечены, и ощутил вдруг прилив ужаса. Хартманн, должно быть, жал кнопку звонка. Минуту спустя над дверью вспыхнул свет. Ее отперли изнутри – сначала появилась узкая полоска, потом она расширилась, и Хью увидел молодую женщину в форме медсестры. Хартманн что-то говорил ей, указывая на машину. Она наклонилась, выглядывая из-за него. Разгорелся спор. Пауль раз или два вздымал руки, прося о чем-то. Наконец женщина кивнула. Хартманн коснулся ее руки и махнул Легату, давая знак подойти.

В холле стоял застарелый запах кухни и карболки. Проходя, Легат подмечал увиденное: резная мадонна над дверью, затянутая зеленым сукном доска объявлений, утыканная булавками, но без единого листка бумаги, кресло-коляска у подножия лестницы, за ней пара костылей.

Следом за Хартманном и медсестрой он прошел на второй этаж и еще немного по коридору. На поясе у сестры висела большая связка ключей. Выбрав один, она отперла дверь и вошла. Мужчины остались снаружи. Легат посмотрел на Хартманна в надежде получить объяснения, но тот отводил взгляд.

– Она не спит, – сообщила сестра, появившись снова.

В тесной комнатке большую часть места занимала железная кровать. Голова пациентки покоилась на подушке, ночная рубашка из толстой белой ткани застегнута под горло. Легат никогда не узнал бы Лейну. Волосы у нее были острижены коротко, по-мужски, лицо сильно располнело, кожа приобрела восковой оттенок. Но больше всего поражало отсутствие жизни в ее чертах, особенно в темно-карих глазах. Хартманн подошел, взял ее за руку и чмокнул в лоб. Прошептал что-то на ухо. Она не подала виду, что слышит.

– Хью, подойди поздоровайся, – предложил Пауль.

Легат заставил себя подойти к краю кровати и взять другую ее руку. Ладонь женщины была пухлой, прохладной, безвольной.

– Привет, Лейна.

Голова ее слегка повернулась. Она посмотрела на него. На миг глаза женщины чуточку сузились, и ему показалось, что в них промелькнула мысль. Но затем он убедил себя: померещилось…



По пути назад в Мюнхен Хартманн попросил Легата прикурить для него сигарету. Хью поджег ее, сунул Паулю между губ, другую взял себе. Рука его дрожала.

– Ты расскажешь, что с ней случилось?

Снова тишина. Наконец Хартманн заговорил:

– Я могу рассказать только то, что знаю сам, а это немного. После Мюнхена мы разошлись, как ты мог предположить, и я не получал от нее известий. Девчонка оказалась слишком взбалмошной для меня. Лейна явно вернулась в Берлин и начала более плотно сотрудничать с коммунистами. Была у них газета, «Роте фанне», она в ней работала. Когда нацисты пришли к власти, газету запретили, но ее продолжали издавать подпольно. Как я понял, Лейну схватили во время налета в тридцать пятом году и поместили в Моринген, женский лагерь. К тому времени она была замужем за товарищем-коммунистом.

– Что сталось с ее мужем?

– Погиб на войне в Испании. – Пауль произнес это без выражения. – Потом ее выпустили. Ясное дело, она первым делом направилась к соратникам. Ее снова поймали. Только на этот раз установили ее еврейское происхождение и потому обошлись более жестоко. Как ты это мог заметить.

Легата замутило. Он сломал в пальцах сигарету и выбросил ее на дорогу.

– Ее мать обратилась ко мне, – продолжал Хартманн. – Она живет со мной по соседству. Вдова, работает учительницей, денег нет. Женщина прослышала, что я вступил в партию, и просила использовать мое влияние, чтобы дочь лечили как надо. Я сделал что мог, но все попусту: Лейна слишком повредилась в уме. Мне остается только оплачивать ее содержание в пансионате. Место неплохое. Благодаря моему положению ее согласились принять, закрыв глаза на принадлежность к евреям.

– Это благородно с твоей стороны.

– Благородно?! – Хартманн засмеялся и покачал головой. – Едва ли!

Некоторое время они молчали.

– Ее сильно били? – спросил Легат.

– Сказали, что она упала из окна третьего этажа. Не сомневаюсь, что так оно и было. Только сначала ей вырезали звезду Давида на спине. Можно мне еще закурить?

Легат поджег сигарету.

– Я скажу тебе кое-что, Хью, чему нас никогда не научат в Оксфорде. Это нельзя постигнуть умом, ибо оно иррационально. – Говоря, Хартманн размахивал сигаретой, держа правую руку на руле и не отрывая глаз от дороги. – Вот что я постиг за последние шесть лет, и это совершенно противоположно тому, чему учили в Оксфорде: здесь царит власть безумия. Все говорят – под всеми я подразумеваю обычных людей, вроде себя, – все говорят так: «Да, он ужасный малый, этот Гитлер. Но это вовсе не значит, что он целиком плохой. Посмотрите на его достижения. Отбросьте средневековую антиеврейскую чепуху: это пройдет». Но правда в том, что это не пройдет. Нельзя смотреть на один факт в отрыве от прочих. Все связано. И если антисемитизм – зло, то все – зло. Потому что, если нацисты способны на это, они способны на что угодно.

Он оторвал взгляд от дороги и посмотрел на Легата. В глазах у него стояли слезы.

– Ты понимаешь, о чем я?

– Да, – ответил Хью. – Теперь я совершенно ясно понимаю, что ты имеешь в виду.

За следующие полчаса они не обменялись ни словом.



Понемногу светало. Наконец-то дорога начала оживать: проехал автобус, грузовик с низким кузовом вез груду металлического лома. По железнодорожным путям в середине автобана катил в сторону города первый поезд. Они обогнали его. Легат видел пассажиров, читающих в газетах про заключенное соглашение.

– И что ты намерен делать? – спросил он.

Хартманн был настолько погружен в свои мысли, что, как показалось Легату, сначала вовсе не расслышал вопроса.

– Не знаю, – наконец пожал плечами Пауль. – Наверное, буду продолжать в том же духе. Мне кажется, так должен чувствовать себя человек, у которого нашли неизлечимое заболевание. Он понимает, что конец неизбежен, но не имеет другого пути, кроме как проживать день за днем. Этим утром, например, мне предстоит подготовить обзор зарубежной прессы. От меня могут потребовать лично представить его Гитлеру. Мне сказали, что он может пролить на меня свой свет! Ты представляешь?

– Это может оказаться полезным, не правда ли? Для вашего дела?

– Полезным ли? Тут я стою перед дилеммой. Правильно ли я поступаю, работая на режим в надежде в один прекрасный день произвести какую-нибудь мелкую диверсию? Или мне стоит попросту вышибить себе мозги?

– Брось, Пауль! Это слишком мелодраматично. Первый вариант куда вернее.

– Разумеется, что от меня по-настоящему требуется, так это вышибить мозги ему! Но все мое существо восстает против этого, да и к тому же непременным следствием станет кровавая расправа: вся моя семья наверняка будет уничтожена. Поэтому остается только надежда. Что за ужасная это вещь – надежда! Не будь ее, нам всем жилось бы гораздо лучше. Вот тебе и оксфордский парадокс в завершение темы. – Он снова начал следить за зеркалами. – Если не возражаешь, я высажу тебя в паре сотен метров от твоего отеля, на случай если штурмбаннфюрер Зауэр стоит на страже. Отсюда найдешь дорогу? Это противоположная сторона Ботанического сада, в котором мы беседовали вчера.

Он остановился у большого правительственного здания – судебного учреждения, судя по виду, – увешанного свастиками. В дальнем конце улицы Легат разглядел башни-близнецы собора Фрауэнкирхе.

– Прощай, дорогой Хью, – сказал Хартманн. – Мы с тобой молодцы. Что бы ни случилось, мы будем черпать утешение в сознании того, что не сидели сложа руки.

Легат вышел из «мерседеса», захлопнул дверь и повернулся попрощаться, но было поздно. Хартманн уже вливался в поток ранних машин.

2

К гостинице Легат брел словно в трансе.

На оживленном перекрестке между Ботаническим садом и Максимилианплац Хью не заметил, как сошел с тротуара. Рев клаксона и скрип тормозов вывели его из задумчивости. Он отпрыгнул и развел руками, прося прощения. Водитель выругался и дал газу. Легат прислонился к фонарному столбу, повесил голову и заплакал.

Когда пять минут спустя Хью вошел в «Регина-паласт», большой отель уже пробуждался к жизни. Молодой человек остановился сразу за входом, достал носовой платок, высморкался и промокнул глаза. Внимательно оглядел вестибюль. Постояльцы спускались по лестнице в ресторан, откуда доносился стук посуды – это накрывали к завтраку. У стойки администратора семья оформляла отъезд. Убедившись, что ни одного члена английской делегации не видно, Легат пересек вестибюль, направляясь к лифтам. Вызвал кабину. Единственное, чего ему хотелось, – это незамеченным вернуться в свой номер. Но когда двери лифта открылись, перед ним предстала франтоватая фигура сэра Невила Хендерсона. В петлице посла угнездилась любимая бутоньерка с гвоздикой, изо рта торчала сигарета в неизменном нефритовом мундштуке. В руке он нес элегантный чемодан из телячьей кожи. На его лице отразилось изумление.

– Доброе утро, Легат. Вижу, вы уже успели прогуляться.

– Да, сэр Невил. Захотелось глотнуть свежего воздуха.

– Ну так поднимайтесь скорее: премьер-министр вас спрашивал. Эштон-Гуоткин уже едет в Прагу с чехами, а я сажусь с Вайцзеккером в самолет до Берлина.

– Спасибо, что предупредили, сэр. Хорошего вам полета.

Он нажал кнопку четвертого этажа. Глянул на себя в зеркало лифта: небритый, помятый, глаза красные. Неудивительно, что Хендерсон отпрянул: вид у Легата был такой, будто он ночь на крыше провел. Молодой человек снял плащ и шляпу. Звякнул колокольчик, и Хью, расправив плечи, вышел в коридор. У номера премьер-министра снова дежурил детектив из Скотленд-Ярда. Заметив Легата, он вскинул брови, подмигнул с видом соучастника, постучался и открыл дверь.

– Он нашелся, сэр.

– Отлично. Пусть зайдет.

На Чемберлене был халат в клетку. Из-под полосатых пижамных брюк торчали худые ноги. Нечесаные волосы стояли хохолком, делая его похожим на седую птицу. Во рту дымилась сигара, в руке была стопка бумаг.

– Где тот номер «Таймс» с речью герра Гитлера?

– Насколько понимаю, газета в вашей шкатулке, премьер-министр.

– Сделайте одолжение – разыщите ее.

Легат положил шляпу и плащ на ближайшее кресло и достал ключи. Старика, похоже, переполняла та же целенаправленная энергия, какую Легат наблюдал в саду на Даунинг-стрит, десять. Глядя на премьера, никто бы не догадался, что у него была почти бессонная ночь. Хью отпер шкатулку и рылся в бумагах, пока не обнаружил выпуск за вторник, тот самый, который читал в «Рице», поджидая Памелу. Чемберлен принял у него из рук газету и положил на стол. Развернул ее, надел очки и углубился в текст.

– Я вчера ночью переговорил с Гитлером, – сказал он, не поворачивая головы. – И задал вопрос, нельзя ли нам с ним встретиться перед моим отлетом в Лондон.

Легат округлившимися глазами уставился на премьер-министра:

– И он согласился, сэр?

– Я тешу себя мыслью, что научился управляться с ним. Мне удалось припереть его к стенке, и он не смог отвертеться. – Голова премьера медленно кивала в такт взгляду, пробегающему по колонкам. – Должен сказать, вы вчера привели ко мне на удивление невоспитанного молодого человека.

«Так, начинается», – подумал Хью и подобрался.

– Да, сэр. Мне очень жаль, это целиком моя вина.

– Вы говорили про визит кому-нибудь?

– Нет.

– Вот и хорошо. Я тоже. – Премьер-министр снял очки, сложил газету и вернул Легату. – Передайте это Стрэнгу и попросите преобразовать речь герра Гитлера в декларацию намерений. Двух-трех абзацев будет вполне достаточно.

Как правило, Хью соображал на лету, но не в этот раз.

– Простите, сэр, я не совсем понимаю…

– Вечером в понедельник, – терпеливо пояснил Чемберлен, – в Берлине герр Гитлер публично заявил о своем желании сохранять мир между Германией и Великобританией, стоит только урегулировать Судетский кризис. Я хочу, чтобы это его обязательство было оформлено в виде совместной декларации о будущем англо-германских отношений, под которой мы оба поставим этим утром подпись. Ступайте.

Легат тихонько прикрыл за собой дверь. Совместная декларация? Ему никогда не доводилось слышать ни о чем подобном. Комната Стрэнга, насколько он помнил, была третьей от апартаментов премьера. Хью постучал. Нет ответа. Постучал еще раз, уже громче.

Немного спустя послышался кашель, затем Стрэнг открыл дверь. На нем была майка и длинные хлопковые кальсоны. Без круглых совиных очков лицо его выглядело лет на десять моложе.

– Святые небеса! Что стряслось, Хью?

– У меня поручение от премьер-министра. Он просит вас подготовить декларацию.

– Декларацию? О чем? – Стрэнг зевнул, прикрыв рот ладонью. – Вы меня извините – никак не мог заснуть. Заходите.

В номере было темно. Стрэнг протопал к окну и отдернул шторы. Гостиная у него была куда меньше, чем у премьер-министра. Через открытую дверь в спальню виднелась разобранная постель. Стрэнг взял с ночного столика очки и аккуратно надел их, затем вернулся в гостиную.

– Повторите-ка.

– Сегодня утром премьер-министр намерен провести еще одну встречу с Гитлером.

– Что-что?

– Насколько я понял, он попросил об этом вчера ночью, и Гитлер согласился.

– Кто-нибудь в курсе этого? Министр иностранных дел? Кабинет?

– Понятия не имею. Едва ли.

– Боже правый!

– Он хочет, чтобы Гитлер подписал нечто вроде совместной декларации, основанной на его же речи, произнесенной в Берлине в понедельник вечером. – Хью сунул Стрэнгу газету.

– Подчеркнуто им?

– Нет, мной.

Выбитый из колеи, Стрэнг напрочь забыл, что на нем одни кальсоны, и, опустив взгляд, с недоумением уставился на свои босые ноги.

– Полагаю, мне стоит одеться. Не могли бы вы распорядиться насчет кофе? И не помешает позвать Малкина.

– А как насчет сэра Хораса Уилсона?