Майк налил ему из фирменной бутылки, себе плеснул воды «Перрье» с половинкой лимона, и они молча подняли бокалы.

Глаза Розмонта бегали по внутреннему двору. Он не посмел летать над гасиендой, боясь, что его обнаружат, и сейчас был очарован видом, открывшимся перед ним с веранды: широкий фонтан окружен вазонами с пурпурными цветами, розовыми геранями и огромными голубыми и белыми анютиными глазками. Дорожки, окаймленные стройными кипарисами, расходились в разных направлениях, и это говорило о том, что здесь большое количество отдельных садов, разделенных этими дорожками.

– Как у вас здорово, мистер Килкуллен!

– Это моя радость и гордость, мистер Розмонт.

– Ничто так не увлекает, как сад, не так ли? Моя жена англичанка, и она иногда целыми днями копается в земле на нашей загородной вилле. Джорджина сказала мне, что у вас есть розовый сад, о котором все говорят.

– Благодарю. Он причиняет мне много хлопот, но стоит их. Так о чем же вы хотели поговорить со мной, мистер Розмонт? – спросил Майк, стараясь как можно скорее вылезти из этого словесного болота.

– О вашем будущем, мистер Килкуллен.

– Занимаетесь страхованием жизни, мистер Розмонт?

– Не совсем так, мистер Килкуллен. Вы так проницательны и осторожны, что вам и не нужна никакая страховка.

– Как так?

– Все хозяева вокруг вас, вверх и вниз по берегу, чьи семьи обосновались здесь в конце прошлого столетия и даже в начале этого, продают землю и становятся богатыми, в то время как вы сидите на вашей земле, живете в комфорте и не расстаетесь ни с одним акром.

– «Живете в комфорте». Вы так понимаете выращивание скота?

– Насколько я понимаю в скотоводстве, если земля, которой вы владеете, свободна от обязательств и долгов и вы не занимаете денег под залог, ваши дела идут прекрасно. Предположим, у вас четыре тысячи голов скота – верно, мистер Килкуллен? – и девяносто процентов приносят телят каждый год. Это тридцать шесть сотен телят. В хороший год, ко времени, когда они вырастают настолько, что их можно выставить на рынок, они весят по четыреста пятьдесят фунтов, и вы продаете их по пятьсот долларов за голову. Чтобы вырастить каждого из них, уходит четыреста пятьдесят долларов. Таким образом, у вас общий доход достигает пятидесяти долларов за теленка, или двести тысяч долларов в год.

– В хороший год, – мягко сказал Майк, чувствуя, как в нем поднимается бешенство от того, что этот незнакомец оперирует точными цифрами, которые невозможно получить без помощи эксперта. Розмонт практически засовывал руку к нему в карман и считал его деньги!

– Даже в плохой год вы имеете стабильный доход от ваших арендаторов, которые выращивают цветы, землянику, цитрусовые. И вы были достаточно умны, чтобы не втянуться в коневодство, которое, как ничто другое, съедает все доходы.

– Раз уж вы разъяснили мне мое положение дел, то почему бы теперь не рассказать, чем вы занимаетесь?

– Я человек, который помогает людям извлекать максимальную пользу из их владений. Без сомнения, я делаю это потому, что мне это выгодно, но одновременно я делаю людей богатыми, мистер Килкуллен. Невероятно богатыми, полностью независимыми от чего-либо, что может с ними произойти, кроме смерти.

Налоги не проблема, если вы достаточно богаты. Вы можете стать, приняв одно-единственное решение, одним из самых богатых людей в мире, потому что вы были достаточно умны в свое время и не продали вашу землю слишком рано.

– Некоторые не называют меня умным, они называют меня упрямцем, – лениво произнес Майк.

– Я не сомневаюсь в этом. Но я не сомневаюсь и в том, что вы к тому же и человек разума. Посмотрите на своих соседей, ваших старых друзей, на семьи, с которыми вы выросли. Возьмите семью Сегерстром, например. До самого конца Второй мировой войны они были фермерами и выращивали кормовые бобы. Теперь семья владеет недвижимостью и магазинами, оцениваемыми в более чем полмиллиарда долларов. Вы посетили хоть раз магазины на Саут-Коуст-Плаза, мистер Килкуллен?

– Конечно. Генри приглашал меня на открытие парка скульптуры Ногучи. Мне особенно понравилась композиция из скал, которую Ногучи назвал «Душа простого боба», – прекрасная дань этому растению, которое теперь не так высоко ценят. А вы как думаете, мистер Розмонт?

– Величественно, великолепно. Но на меня произвело впечатление также и то, что Сегерстромы смогли сделать для округа Оранж. Без них не был бы открыт Центр театральных искусств. Они дали землю и шесть миллионов. Центр получил признание на международной арене, а это означает бессмертие для фамилии Сегерстром. Они не смогли бы сделать этого, если бы все еще продолжали выращивать кормовые бобы.

– На это у меня нет никаких возражений.

– Или возьмите в качестве другого примера Ирвинов. Они выделили участок под Ирвинский университет, перед тем как продать землю, и приняли участие в создании огромного университета там, где ничего не стояло. Ну, а сегодня, как вы знаете, мистер Килкуллен, Ирвинский университет привлекает известнейших ученых с мировым именем, не говоря уже о футбольной команде. И сейчас, хотя и не владея землей, Ирвины достигли бессмертия.

– Вы хотите сделать меня богатым, мистер Розмонт, или бессмертным? – спросил Майк, открывая вторую бутылку «Перрье».

– Богатым, мистер Килкуллен. Очень богатым. Бессмертие редко привлекает богатых людей, пока они могут тратить сколько захочется и оставлять деньги наследникам. Бессмертие не обязательно. – Джимми Розмонт выразительно пожал плечами. – Я приехал, чтобы сказать вам, – продолжал он, – что в ваших руках такие возможности, о которых любой может только мечтать. Трудно даже предположить, чего вы не сможете тогда сделать. Вы можете стать коллекционером, отправиться на своей яхте в кругосветное путешествие, учредить собственные благотворительные фонды, сделать то, что делает Брен, и стать самым большим спонсором республиканской партии Калифорнии, вы сможете содержать футбольную команду – весь мир будет перед вами, мистер Килкуллен...

– И все, что мне нужно сделать, это продать ранчо?

– Совершенно верно.

– Но почему я должен согласиться на это, если я последние тридцать лет только и делаю, что отказываюсь продать землю? – мягко спросил Майк.

– Потому что вы не вечны, мистер Килкуллен. Я тоже достаточно стар, чтобы чувствовать себя неуютно, говоря вам это. Через двадцать пять лет вам будет девяносто, и если вы будете еще живы, на что я от всей души надеюсь, то не сможете отрицать, что уже прожили жизнь. И какова будет эта жизнь: такая, какой вы живете день за днем, с тех пор как себя помните, или жизнь, полная богатых воспоминаний об удивительных возможностях, которые открываются вам именно сейчас, пока у вас отличное здоровье и впереди, будем надеяться, ваши лучшие годы?

– Вы хорошо изложили дело, мистер Розмонт. Вы очень убедительно доказываете и не боитесь говорить о том, о чем обычно умалчивают. Ни один из тех, кто до вас пытался выкупить мои земли, не упоминал о смерти. Налоги – да, но не смерть. Скажите мне, просто из любопытства, где я буду жить, если я решу продать ранчо? Как вы упомянули, мне шестьдесят пять, и, естественно, я глубоко привязан к этому семейному дому. На всем белом свете нет такого местечка, где бы я хотел жить... и умереть, уж если об этом говорить.

– В этом не будет никаких проблем. Вы примете решение о размерах вашей частной собственности, и она будет исключена из продажи. Вы сможете жить именно здесь и не замечать никаких перемен вокруг вас. При наличии садов и деревьев вы будете полностью изолированы, и никто не нарушит вашего уединения.

– Только немного шума, как я предполагаю? Строительные работы и так далее и тому подобное?

– Ну, естественно, их придется развернуть. Но если вы сохраните, ну, скажем, сотню акров вокруг вас, что вполне достаточно для большого поместья, вы не очень-то заметите все это или совсем не заметите.

– А мое скотоводство?

– Вы уже не сможете заниматься скотоводством в Южной Калифорнии. Но вы можете купить другое ранчо, мистер Килкуллен. Сейчас везде продают ранчо. Ранчо, которые ждут людей с вашим опытом.

– Монтана, Техас или что-то в этом роде?

– Совершенно точно!

– Ранчо внутри континента. Без побережья, без гор.

– Вы правы, но просторы великолепны.

– Как в рекламах «Мальборо»?

– Даже лучше, с лесами, и к тому же навсегда.

– А почему вы не купите одно из этих ранчо, Розмонт?

– Забавная идея, мистер Килкуллен, но мы оба деловые люди. Я заинтересован в вашем ранчо потому, что оно имеет для меня преимущества, которые я не могу найти внутри континента. Я хочу занять ваши земли под жилое строительство.

– Ряды одинаковых домов, Розмонт, даже без внутреннего двора, где дети могут поиграть? Интенсивное использование земли? – Голос Майка звучал все еще лениво.

– Ничего подобного, – поспешно сказал Джимми Розмонт. – Я заинтересован только в качественной застройке. Построить хороший дом стоит всего на десять процентов дороже, чем средненький, но доход от него значительно выше.

– Я это знаю. Затраты на инфраструктуру в обоих случаях одинаковы, но отделка дает вам весь навар. Мраморные ванны, гранитные столешницы на кухне, двухэтажный холл, центральная комната для всей семьи, ванные для мамы и папы – вот и вся сравнительно дешевая глазурь для дорогого пирога.

– Я не знал, что вы интересуетесь недвижимостью, мистер Килкуллен.

– Не интересуюсь. Меня просветил в этой области мой главный ковбой.

– Значит, тогда вы понимаете, что для меня невыгодно отдавать эту землю под низко – или даже среднедоходное строительство. Ранчо Килкуллена всегда будет жилым массивом высшего класса в округе Оранж... если вы продадите его мне.

– Я не собираюсь продавать его, Розмонт. Ни вам, ни кому-то другому. Ни одного акра. Это ранчо – единственное место между Лос-Анджелесом и Сан-Диего, которое осталось в том виде, в котором его создала природа. Все остальное – это что-то новое, и это настоящее дерьмо.

Майк Килкуллен поднялся и встал.

– Единственное, чего я хочу и буду хотеть всю свою оставшуюся жизнь, Розмонт, сколько бы я ни прожил, – это иметь возможность ездить по земле, выращивать коров, каждый год клеймить скот, проскакать галопом вдоль берега на закате, ремонтировать загородки, беспокоиться о дожде, отплывать на лодке от своей собственной пристани, лечить коров, а в конце дня сидеть перед огнем камина в доме моей семьи и знать, что вокруг меня простирается земля, которую мой прапрадед купил у моего прапрапрадеда, и что я сохранил ее для детей.

– Мне жаль слышать это, – сказал Джимми Розмонт, тоже поднимаясь с кресла. – Я не собираюсь отнимать у вас время, мистер Килкуллен. Я не останусь на ленч, если вы не возражаете, и смогу вернуться в Нью-Йорк и еще успеть к обеду.

– Конечно, нет, Розмонт. Я понимаю. Позвольте мне проводить вас до автомобиля, и не забудьте передать мои наилучшие пожелания Фернанде и Валери при встрече.

– Непременно.

– О, да, еще одно – это ваш вертолет летал над ранчо сегодня утром, не так ли?

– Да, действительно.

– Я так и подумал. Ну, приятного вам путешествия обратно, Розмонт. Надеюсь, вам понравился вид ранчо сверху.



Кейси Нельсон настоял на том, чтобы пообедать в «Спаго», думала Джез, начав одеваться, несмотря на то что он, как она точно знала, не получит там хорошего столика. Только постоянные посетители – обычно люди, работающие в шоу-бизнесе, могли рассчитывать на приличный столик в этом знаменитом, задающем тон ресторане, который становился все более и более популярным, в то время как другие совершенно новые местечки в Лос-Анджелесе закрывались, не успев открыться, вынужденные уступать место другим таким же заведениям.

Первый ресторан Вольфганга Пака, «Спаго», был единственным и абсолютным местом среди подобных заведений в Калифорнии, местом, куда вы просто обязаны ходить, чтобы удержать свое положение в иерархии блестящего общества Лос-Анджелеса. Оно не предназначалось для нового главного ковбоя ранчо Килкуллена, даже если его отец действительно владел буксирами в Нью-Йорке.

Был большой соблазн позвонить Бернарду, метрдотелю, или работавшей с ним хорошенькой темноволосой Дженнис и сказать, что Кейси пригласил ее к ним. Это обеспечило бы им столик на престижном месте, но Джез решила: раз Кейси так заупрямился по поводу ресторана, она не станет облегчать ему его участь. Пусть узнает, что такое самонадеянность, когда их поведут вглубь, в дальний правый угол переднего зала вместо левого, посадят возле бара или, даже еще хуже, загонят в одну из комнат, в которые она никогда бы не вошла. Любой мужчина, посмевший согнать ее со своих колен, заслуживает самого сурового наказания.

Значит, я очень хороша, решила Джез, о, даже очень, поскольку Сэм Батлер мечтает о встрече с ней, а Кейси Нельсон старается пустить пыль в глаза этим обедом в «Спаго». Любой не мешает иметь двух возлюбленных на одной веревочке. Или даже трех.

Ну и что надеть, чтобы соответствовать хорошему настроению, учитывая, что никто серьезно не одевается, отправляясь в «Спаго»? Кейси вряд ли появится на публике в тряпках главного ковбоя, которые приемлемы в «Эль Адоби». Он, наверное, наденет тот темный костюм, в котором испортил на фиесте ее платье и старинную испанскую шаль.

Действительно, это проблема: слишком тщательно одетый кавалер в ресторане, где нормой считается эдакая небрежная элегантность. Первое, решила Джез, надо надеть черные колготки, черные шерстяные брюки и черные замшевые туфельки без каблука. Так не будет чересчур официально, это не то что юбка. Затем надо порыться в стенном шкафу и хорошенько подумать, поразмышлять, поприкидывать, поломать голову, пока не найдешь тот самый правильный верх. Всем ведь виден именно верх, когда ты сидишь за столом.

Пальцы Джез отщелкивали дюжины плечиков, на которых висело невероятное количество «не тех» блуз и «не тех» жакетов. Она поискала среди штабелей сложенных свитеров, лежащих на полках. Не тот свитер и опять не тот свитер – свитеры, которые были великолепны для «Спаго», не подходили для сегодняшнего вечера.

Ну, совсем ничего! Ей нечего надеть! О, боже! Вот ведь всегда так! Она была так занята весь год, что у нее совсем не оставалось времени для магазинов. Остается только одно, вдруг поняла Джез, сдирая с себя брюки и туфли. Немедленно надо нырнуть во что-нибудь полностью «Шанель». Когда нечего надеть, выручить может только «Шанель», старое, новое или старое и новое вперемешку, это уже все равно. «Шанель» можно надеть в любой сезон, в случае любых испытаний и несчастий. Эти вещи не позволяли фантазировать, и не давали возможности выразить свой личный стиль, и не соответствовали в данный момент ее эмоциональному состоянию, но все – начиная с главного редактора журнала «Вог» и до богатых японских жен на Гинзе – все еще носили платья и костюмы «Шанель».

Родственницы Кейси, если они у него имеются, вероятно, носят «Шанель» от зари до зари, мрачно подумала Джез, натягивая красно-черный костюм из новой коллекции. Она порылась в ящиках с украшениями в поисках пяти или шести жемчужных ожерелий разной длины от «Шанель» и пары сережек. Набросив все это, она посмотрелась в зеркало. И в мгновение ока вылезла из костюма. Все смотрелось натянуто, слишком формально, не было случайности, простоты. Это не для «Спаго». Это можно было бы надеть на официальный ленч в высших кругах. Фиби надела бы такое.

У нее оставалось еще десять минут до приезда Кейси. Всего за десять минут она смогла бы решить, как одеть пять моделей, заверила себя Джез, стараясь успокоиться. Самое главное – не потерять окончательно голову. Если «Шанель» не подходит, то можно попробовать и такое озорство, как футболка стиля «Хейнс». Она натянула через голову мальчишескую белую футболку, прибавила к ней фиолетовые шведские брюки и набросила пиджак от «Шанель» поверх всего, тот самый пиджак, отделанный жемчужинами вместо вышивки, который Лагерфельд показал в прошлом году одновременно на тридцати разных моделях, одетых во что угодно, начиная от купальника и кончая вечерним платьем. Знаменитый пиджак, в котором вы просто не можете выглядеть не так, как надо. Ничего особенного в этом наряде не было, решила Джез, кроме только того, что по крайней мере еще две какие-нибудь женщины в «Спаго» будут в таком же точно пиджаке, а она сама смотрелась в нем как подобие Мерфи Браун в один из самых тяжелых для нее дней.

Раздевшись догола, не сняв только колготок, Джез вдруг в безумном вдохновении схватила мини-юбку, сплошь покрытую зелеными блестками, заправила в нее зеленую же рубашку, выхватила совсем древний темно-зеленый вельветовый блейзер из груды одежды, которую она вот уже два года собирается раздать, нашла какие-то черные лакированные туфли на высочайшем каблуке и пару больших массивных стеклянных серег от Ив Сен-Лорана, которые ей обошлись в тысячу баксов три года тому назад. И они стоят того! Прекрасно! Теперь все! Отталкивающий холод древнего блейзера, дразнящая рубашка, дерзость мини-юбки и умышленно не соответствующие костюму, слишком уж блестящие серьги.

Услышав звонок, она важно прошла к двери. Кейси Нельсон стоял снаружи в свободных слаксах, пиджаке от Армани и в тонкой водолазке из коричневой шерсти.

– Привет, – пробормотала она. – Ты как раз вовремя.

Как это, удивилась она, он точно угадал, что нужно надеть в «Спаго»?

– Ты выглядишь, как... рождественская елка... великолепная рождественская елка, – произнес он в восхищении, поворачивая ее перед собой.

– Решила одеться по сезону, – как можно легкомысленнее ответила Джез.

Как же это она забыла, что до Рождества осталось меньше месяца? Это было в ее стиле – никогда не одеваться по сезону. А теперь все выглядело так, будто она нарядилась специально для рождественского представления в каком-нибудь детском саду. Вот ведь влипла! Но слишком поздно, чтобы что-нибудь изменить.

– Готова? – спросил он.

– Пойдем, – поспешно согласилась Джез.

Если бы он зашел в квартиру, он бы увидел ее спальню, за которой располагался огромный стенной шкаф. Она забыла закрыть дверцу, и вид был такой, будто там шла распродажа тряпья.

Кейси вел машину по дороге в «Спаго» в молчании, которому при описании часто дается определение «дружеское», но оно заставляло Джез нервничать. Они не были старыми друзьями, не были близкими друзьями, не были любовниками. Они были всего-навсего четвероюродные брат и сестра, которые обменялись всего несколькими словами и несколькими поцелуями. Подумаешь, поцелуи между кузеном и кузиной – такое далекое родство, какое только можно себе представить. И конечно, его обязанность развлекать ее.

Они оставили машину на охраняемой стоянке, расположенной немного выше «Спаго», и начали спускаться по крутой пешеходной дорожке ко входу. У дорожки, как всегда, целая толпа фоторепортеров ожидала момента сфотографировать какую-нибудь звезду.

– Эй, Джез, где же Сэм? – крикнул один из них.

– Сэм собирается прийти сегодня? – спросил другой.

– Джез, так ты надуваешь Сэма? – спросил третий.

– Не обращай на них внимания, – посоветовала Джез Кейси. – Они изобретают все это, чтобы поддразнить меня. Профессиональная ревность.

Внутри обычная толпа собралась у бара. Бернард заметил Джез и, немедленно подойдя к ней, чмокнул в щеку.

– Ты выглядишь великолепно, Джез, уже готова к Рождеству, а? – сказал он.

Потом повернулся к Кейси и дружески обнял его за плечи.

– Твой столик ждет тебя, Кейси, – заверил его Бернард и провел их в первый зал, повернув налево.

В конце зала находилась открытая кухня. Справа от стойки, отделяющей кухню, находился лучший стол во всем заведении, который всегда отводили для компаний из шести или восьми человек. Рядом стоял второй по значимости столик для четырех или даже пяти человек. Сегодня они поставили столик поменьше, для двоих, как раз в нише у окна, превратив его в «столик для влюбленных», на который находящиеся в заведении обращали внимание больше, чем на какой-либо другой. Бернард провел их прямо туда, и, как и полагается, все посетители подняли на них пристальные взоры. В «Спаго» не считается невежливым пристально рассматривать других.

– Как я понимаю, ты часто здесь бываешь? – спросила Джез у Кейси после того, как они уселись на свои места.

– Всегда, если случается пообедать в Лос-Анджелесе. Я хотел принять участие в инвестициях вместе с Вольфом, когда он только начинал это дело, но он не нуждался в моих деньгах. У меня есть доля в новом пивоваренном заводе, и он знает, что я хотел бы участвовать с ним во всем, чем он занимается. Этот человек – гений.

А, вот это все объясняет, подумала Джез. Кейси был инвестором! Все знают, что инвесторам предоставляют лучшие столики, для чего они, собственно, и вкладывают деньги. Как отметила Джез, Кейси заслужил право на столик, хотя ей это и было не по душе.

Появился Ренэ, симпатичный официант в фартуке. В руках у него был поднос.

– Вольф видел, как вы вошли, мистер Нельсон, и прислал вашу любимую пиццу по-еврейски. О, добрый вечер, мисс Килкуллен, вы так быстро вернулись?

Джез кивнула. Любимая еврейская пицца Кейси? А где же ее любимая еврейская пицца? Она ведь всегда заказывала именно такую пиццу, покрытую кусочками великолепной копченой семги поверх тонкого слоя чего-то похожего на сливочный сыр, но в десять раз превосходящего его по вкусу.

– Джез, ты не возражаешь против холодной водки? – спросил Кейси.

– Нет, конечно.

– Давай не будем разглядывать меню, пока не покончили с пиццей, о\'кей? Кто знает, что нам захочется после этого?

– Кто знает, действительно? Папа сказал, ты расскажешь мне все о том человеке, который пытался купить ранчо.

Джез слушала очень внимательно, пока Кейси говорил.

– Когда этот негодяй в конце концов отчалил, – заключил Кейси, – Майк выпил двойную порцию бурбона, чтобы избавиться от вкуса «Перрье» во рту, и провел весь вечер в джипе, проверяя заборы, чтобы удостовериться, что Розмонт не делает под них подкопы и не ищет нефть.

– Не может быть!

– Честно. Он сказал, что Розмонт сделал из него параноика: он долго еще видел, как этот вертолет все летал и летал взад и вперед над его землей. Он сказал, что теперь точно знает, что чувствовал Фауст, встретившись с дьяволом. Разница была только в том, что Майк не захотел продаться.

– Не очень-то легко вести такой образ жизни, который уже ушел и больше нигде не существует, только у нас и у Дика О\'Нейла, – медленно сказала Джез. – Но отец никогда не изменится, и он будет жить до ста лет, как и его дед. Я предполагаю, что для некоторых он выглядит почти... да, почти как эгоистичный одинокий старик, владеющий землей, на которой могли бы жить тысячи людей, но отец знает, что если ранчо уйдет, оно уйдет навеки и ничего не останется, только немного старых фотографий, чтобы показать людям, какова была жизнь в Калифорнии. Он чувствует себя так, будто обязан сохранить что-нибудь от прошлого, знает, что он самый последний, кто не дает ему исчезнуть, кто сдерживает так называемую «поступь прогресса». И я его полностью понимаю.

– Я тоже! – с жаром сказал Кейси.

– О, а вот и Ширли, – сказала Джез, помахав своей приятельнице, молодой красивой вдове Генри Фонда. Джез сделала ей знак, означавший «подойди сюда», и Ширли оставила своих компаньонов, чтобы поздороваться с Джез.

– Джез, – произнесла она своим восхитительно низким, сексуальным, скрипучим голосом, который звучал, будто у нее был постоянный, глубокий ларингит. – За столиком для влюбленных два вечера подряд? Что здесь происходит? Сэм знает об этом?

– Это Кейси Нельсон, Ширли. Он мой кузен.

– Хелло, кузен. – Глаза Ширли не предвещали ничего доброго. – Кузен какой степени родства?

– Четвертой степени, миссис Фонда, – ответил Кейси. – Я не думаю, что это много значит, а вы?

– Конечно, не думаю... только двоюродные что-то значат. Мне надо вернуться к своему столику. Пока – и пусть вас не волнуют родственные браки.

– Она мне нравится, – смеясь, сказал Кейси.

– Она нравится всем, – сказала Джез, раздражаясь. Ширли была всегда так сдержанна, а сейчас... Кейси, целиком занятый рассматриванием знаменитых ног Ширли, не заметил ее прозрачного намека на Сэма.

– Джез, когда ты собираешься приехать на ранчо?

– Вероятно, на следующей неделе и, конечно, на Рождество. Последующие несколько месяцев я буду очень занята... Вероятно, я не смогу приезжать домой так часто, как хотелось бы.

– Почему это?

– Новый клиент, огромная работа. Фирма «Диет Пепси» собирается начать широкую кампанию в печати. Это должно привлечь внимание. На «Америкэн экспресс» работает Анни Лейбовиц, а «Пепси» наняла меня.

– Естественно.

– Естественно, – самодовольно ухмыльнулась Джез. Они с Анни были приятельницами, равными по способностям, и соперницами уже так давно, что были неотделимы друг от друга, как близнецы.

– В чем же сложность? – спросил Кейси.

– В простоте. Снимки знаменитостей на целые развороты, с банками «Диет Пепси».

– На мой взгляд, здесь нет ничего нового.

– Будет именно новое. Задумано круто. Прежде всего придется по-настоящему искать банку. Она будет практически невидима, ее действительно будет трудно обнаружить, как кусочки головоломки, которые лежат прямо перед глазами, а ты можешь сойти с ума, разыскивая их, хотя знаешь абсолютно точно, что они здесь. Только эта проклятая, совсем близко лежащая закамуфлированная банка – может быть, даже половина банки, – которую люди станут искать, но не найдут, пока очень не постараются. Это будет вроде игры. Каждый снимок потребует массы времени и внимания... Он просто обязан захватить читателя! И я собираюсь снять всех этих знаменитостей сочно – в полном беспорядке, взмокшими, измученными, в интимной обстановке: Майкл Джексон в студии звукозаписи на двадцать пятом дубле; Дон Джонсон и Мелани Гриффит в постели, со струйкой колы, сбегающей по ложбинке на ее груди вниз, в ночную рубашку, так, будто он только что опрокинул на нее банку; Мадонна в своей туалетной комнате, наполовину раздетая, почти без макияжа – такая, какая есть; Арсенио Холл в одной рубашке, размышляющий, какой выбрать костюм из дюжины новых у портного... Ну, ты понял идею.

– Как это вы добиваетесь, чтобы все эти люди позировали в подобных ситуациях, если даже не указываете их имя?

– «Пепси» дает им двести пятьдесят тысяч долларов на их любимые благотворительные дела.

– Я бы сделал такое и за меньшее.

– Да, это щедро. Но это – самая маленькая статья расходов на рекламную кампанию.

Пока Джез рассказывала, сзади Кейси появилась высокая улыбающаяся рыжеволосая женщина, которая, приблизившись к Кейси, приложила палец к губам в знак молчания и многозначительно посмотрела на Джез. Женщина показалась Джез знакомой, но она не могла сразу вспомнить, кто это. Незнакомка закрыла ладонями глаза Кейси и сказала явно измененным голосом:

– Угадай, кто!

Кейси сидел тихо, потом поднял руки к глазам и, мягко прикасаясь к рукам, закрывающим ему глаза, исследовал не спеша руки, пальцы, даже форму обручального кольца.

– Фов Авигдор, что ты здесь делаешь? – спросил Кейси, быстро вставая и заключая ее в объятия.

– Как же ты, черт возьми, догадался? – спросила женщина.

– По твоим рукам, – ответил Кейси. – Есть одна-единственная пара таких рук во всем мире.

Фов Авигдор, подумала Джез, но ведь она живет в Провансе. И как это я не узнала ее? Теряю реакцию.

– Фов, это моя кузина, Джез Килкуллен. Джез, это твоя кузина, Фов Авигдор.

– Моя кто? – воскликнула Джез.

Фов Авигдор улыбнулась, ничуть не удивившись.

– Где Эрик? – задал вопрос Кейси.

– У бара, ожидает столик.

– Ренэ, принеси, пожалуйста, стул для леди, – попросил Кейси официанта.

– Кейси, ты еще не совсем лишился здравого смысла? – настаивала на объяснении Джез, пока Фов усаживалась.

– Вы в Калифорнии совсем не знаете историю своих семей. Если бы ты была дочерью моего отца, то знала бы, что шестьдесят лет тому назад один из сыновей его прапрадедушки, Перри Килкуллен, имел незаконнорожденную дочь, и эта крошка стала матерью Фов. Бедный Перри умер, не успев жениться на бабушке Фов, Мэгги Лунель. Итак, мы все братья и сестры очень отдаленного родства, но кровь Килкулленов – храбрых, сильных и здоровых – течет в наших жилах.

– В Кейси, во всяком случае, – сказала, смеясь, Фов, обращаясь к Джез. – Мы должны встретиться опять и поговорить без него, чтобы обсудить Кейси подробно. А теперь мне надо пойти и поискать Эрика.

– Что вас занесло сюда? – спросил Кейси.

– Эрик проектирует новый комплекс домов в Сан-Диего. Кейси, куда тебе звонить?

Кейси нацарапал номер телефона на клочке бумаги и вручил его Фов, которая величественно пошла обратно к бару.

– Боже мой, дочь Мистраля – моя кузина, а я об этом даже не догадывалась, – поразилась Джез. – Я должна была узнать ее, но она сейчас выглядит старше, чем тогда, когда я ее видела. Конечно, ее фото не появлялось в журналах уже очень давно – с тех пор, как умер Мистраль. Это, наверное, около пятнадцати лет тому назад... Я еще училась в средней школе.

– Да, около этого. Я один из коллекционеров работ Фов. Как-нибудь покажу их тебе – они великолепны.

– Ты собираешь картины, ты вкладываешь деньги в рестораны, у тебя стоит факс в спальне на ранчо, чтобы ты мог связываться со своим брокером в Нью-Йорке перед рассветом, у тебя чемоданы от Вуиттона – какой же ты главный ковбой, Кейси Нельсон?

– Чертовски хороший, по мнению твоего отца.

– Это очередная причуда, Кейси? Работать на ранчо – совсем не легкая жизнь, а у тебя, по всей видимости, больше денег, чем тебе нужно.

– Деньги не мешают мне делать то, что нравится.

– Это не ответ.

– Джез, я скотовод. Я был таким много лет. Что я должен сделать, чтобы доказать это тебе? Ты не можешь поверить, что у меня те же самые причины любить это дело, что и у твоего отца?

– Нет. Он родился на этой земле, на земле, принадлежащей нашей семье, а это очень большая разница, – настаивала Джез.

– Я влюбился в работу на ранчо, когда был еще совсем мальчишкой, а пришлось стать владельцем буксирного флота. Что, если бы Майк родился на ранчо, возненавидел бы его и убежал на море?

– Почему-то я не верю тебе, хотя, похоже, ты говоришь чистую правду.

– Ты вообще не веришь мне? – вопрос Кейси прозвучал неожиданно мрачно.

– С чего ты взял?

– Просто пришло в голову. Ты вообще не веришь мужчинам, не так ли?

– Нет. Не верю, – медленно сказала Джез.

– Гэйб. Причина в нем.

– Кейси, перестань.

– Извини. Забудь все, что я сказал. Давай закажем что-нибудь.

Они погрузились в изучение меню. После того как у них приняли заказ, подошла Барбара Лазарефф, жена Вольфганга Пака – профессиональный дизайнер и оформитель ресторанов. Как всегда, она была экзотична и являла собой произведение искусства. Фантастические украшения с античными драгоценностями усиливали блеск ее глаз и длинных черных волос. Ее наряд был стилизован под коллаж – эдакая художественная смесь тщательно украшенных предметов одежды, которую не встретишь нигде во всем мире, такие комбинации могли быть подсказаны только живой фантазией Барбары.

– Джез, – спросила Барбара, – почему ты в этом блейзере? Это что – политическое заявление? И все зеленое... экология? Но как бы то ни было, смотрится великолепно. Это мне напомнило, что пора печь рождественские пироги или они не будут готовы ко времени. О, послушай, ты вчера обещала добыть автограф Сэма для той официантки, я надеюсь, ты не обманешь ее? Она знает, что не имеет права просить автографы, но не могла удержаться на этот раз. Я уже сама была готова попросить автограф и для себя, но потом подумала, что Вольф не одобрит этого.

– Конечно, Барбара.

– Спасибо, детка, пока. Пока, Кейси, надеюсь увидеть тебя на следующей неделе. В то же время здесь же. Получишь рождественский пирог!

– Сэм? – спросил Кейси. – Мне кажется, я сегодня весь вечер только и слышу это имя. Кто это?

– Актер. Сэм Батлер.

– Актер Сэм Батлер? Или Сэм Батлер, тот самый актер?

– Тот самый, – ответила Джез.

– Ты обедала с ним за этим столом вчера. И будешь обедать с ним за этим столом завтра?

– Похоже на то.

– Мне очень жаль, что я задал этот вопрос. В действительности я решил не задавать вопросов, но все так часто упоминают его имя, что я понял, насколько глупо пытаюсь вести себя.

– Мы просто друзья, – поспешила Джез с ответом.

– О, я знаю. Девушка, которая вообще не верит никому из мужчин, уж, конечно, не станет верить актеру.

– Боже, какой ты дурак!

Но в глубине души его слова были почему-то приятны ей.

– В тот день, когда мы встретились впервые, ты назвала меня тупицей. Это лучше, чем дурак, или хуже?

– Не задавай глупых вопросов – ты и то и другое, – сказала Джез с великодушной улыбкой.

– Ты слишком добра, – заметил Кейси, и на протяжении всего обеда они просто перекидывались отдельными фразами, слишком незначительными, чтобы это можно было назвать разговором.

Выходя из «Спаго», Джез оказалась в объятиях хорошенькой блондиночки на десятом месяце беременности или даже больше. Они поговорили несколько минут в толчее у бара, а затем разошлись.

– Это точно не твоя кузина, – сообщила она Кейси. – Поэтому я не представила тебя ей.

– Но такая потрясающая красотка. Она твоя старая приятельница?

– Да, Дейзи Шэннон. У нее будет вторая двойня.

– Господи! Принцесса Дейзи. Слава богу, что Пэт любит детей.

– Ты знаешь Шэннона?

– Время от времени мы работаем вместе.

– Мир тесен.

– Действительно тесен!

Кейси и Джез ехали в молчании – напряженном, неуютном и недружеском. Она не могла придумать, чем бы нарушить его, а немного погодя решила, что и не стоит. Она вполне справедливо была недовольна собой за то, что после таких огромных усилий, которые она предприняла, чтобы одеться, вырядилась как рождественское дерево, будто для того, чтобы отметить наступление сезона, и за то, что Кейси Нельсон решил, будто у него есть основания ревновать ее к Сэму Батлеру. Хотя все о ней говорили так, словно она собственность Сэма, это, в конце концов, на самом деле не так.

Кейси проводил ее до двери. Джез вставила ключ в замок, открыла ее и уже была готова произнести «спасибо за прекрасно проведенный вечер», как он вдруг положил руку ей на плечо, заключил ее в объятия и прижал рот прямо к ее губам. Он целовал ее, должно быть, несколько минут, пока Джез, бездыханная, не ухитрилась вырваться от него, чтобы глотнуть немного воздуха.

– Можно войти? – настойчиво спросил Кейси.

– Не самая лучшая идея.

– Неужели нельзя зайти на минутку? Хорошо бы поговорить – никто нам не помешает, как в «Спаго». Мы почти весь вечер не были одни. Обещаю никогда больше не водить тебя туда!

Джез посмотрела на него, чувствуя огромное искушение. Эти борозды на лбу, веснушки, эти губы... но она была с Сэмом вчера и будет с ним завтра... и... нет, точно – это не самая лучшая идея.

– Кейси, мне хотелось бы позволить тебе попытаться соблазнить меня, особенно сейчас, так как мы не под крышей моего отца, но я не такая, – сказала она нежно, проводя кончиком пальца по его губам.

– Что?! Я такого давно не слышал!

– Ну так послушай. Спокойной ночи, Кейси. И приятных снов. Спасибо за приятно проведенный вечер.

Джез захлопнула дверь, сотрясаясь от внезапного смеха. Нет, она не такая. И сегодня, и завтра. Никогда она не будет иметь связь с двумя мужчинами одновременно. Но могла бы она абсолютно и на сто процентов быть уверена в этом, если бы не помнила, в каком страшном беспорядке оставила, уходя, свой стенной шкаф?

XIV

Миссис и мистер Уильям Малверн-младший сидели за столом на кухне в своей квартире на Пятой авеню, заканчивая по второму бокалу мартини. Запеченный цыпленок с рисом, которого их экономка оставила им на ужин, нагревался крайне медленно, ибо никто из них так и не сумел овладеть управлением микроволновой печью.

Даже на кухне, с фартуком, завязанным на талии, в домашних туфлях на ногах, Валери удавалось сохранять ее удивительно простой и строгий вид, хотя она никогда не надевала дома очки.

– Валери, я никогда не думал, что я это выскажу, но... мы наконец-то одни.

Билли Малверн произнес последние три слова, растянув их до невозможности в неудачной попытке произнести их по англосаксонски, с французским акцентом.

Валери не соизволила взглянуть на него с высоты своего чересчур задранного носа.

– Если ты стараешься дать мне понять, в каком восторге ты пребываешь по случаю того, что моей матери не будет здесь сегодня вечером, то не трудись. Я чувствую такое же облегчение, Билли, как и ты, а может быть, и большее. Тебе всегда было проще общаться с ней. Все же она не твоя мать.

– Не хочется ссориться, но ты меня вынуждаешь.

– Послушай, я хорошо знаю, что на этот раз она остается дольше, чем обычно. Но что же я могу поделать? Выбросить ее на улицу? Если бы только Ферни избавилась от Ника, мама остановилась бы у нее. В любом случае мама уезжает на следующей неделе.

– Твоя сестрица не дура. В следующий раз Ферни спутается с каким-нибудь другим невозможным молодым мужем, так что мы опять будем вынуждены принимать Лидди у себя. Я предчувствую, что так оно и будет.

– О, Билли, замолкни и пей. Прекрати нытье. – Валери подняла свой невыразительный подбородок и смерила его взглядом. – Ты не можешь поговорить о чем-нибудь более приятном? Я очень довольна, что мы завтра идем к Розмонтам – это будет лучший званый вечер года.

– Лучше бы Розмонт подбросил мне какое-нибудь небольшое дельце. Мне начинает казаться, что самое большее, на что его хватило, это подружить тебя и Ферни с Джорджиной.

– Джимми Розмонт сам решает, что ему делать, – сухо возразила Валери.

Джимми Розмонт разбогател не от советов таких брокеров, как Билли, подумала она. И что же происходит между Ферни и Джорджиной? Дважды в неделю они вместе завтракают, и на вид так близки, так легкомысленно дурачатся, как две школьницы, обменивающиеся секретами. Очевидно, Джорджина ничего не знает о Ферни и своем муже. Какой же нужно быть дурой, чтобы не догадаться! Или, может быть, она так уверена в себе, что это ей не приходит в голову? В любом случае со времени выставки Розмонты были более чем добры к ним, даже включали Лидди в число приглашенных на несколько обедов помельче, несмотря на то, что визит к их отцу, как Валери и ожидала, не привел ни к каким результатам.

– Интересно, во сколько обойдется такой вечер Розмонтам? – поинтересовался Билли, вглядываясь в свой бокал. – Сто пятьдесят человек за столом и танцы потом... Что ты думаешь об этом, Вэл?

– Не могу представить. Несколько лет тому назад я попыталась бы точно подсчитать, но теперь лучшие поставщики провизии, цветов и декораторы вечеров стали так невероятно жадны, что это может стоить сколько угодно. Конечно, стиль Джорджины не претенциозный, как и должно быть. А устройство вечера у себя в доме всегда предпочтительнее, если есть достаточно места и можешь себе это позволить.

– А они могут.

– Да, могут.

Малверны посидели молча. В начале их совместной жизни, двадцать один год тому назад, когда доход Билли составлял полмиллиона долларов в год и они, без всякого сомнения, были богаты, они находили особое удовольствие в разговорах о чужих деньгах. Это была возможность еще раз порадоваться за себя, маскируясь снисходительной жалостью к своим менее удачливым друзьям, которым приходилось жить на то, что им платили, выплачивать налоги в отличие от Билли, чьи деньги были вложены в свободные от налога муниципальные боны.

Они проводили так часы, перебирая и оценивая своих друзей, размышляя над тем, у кого из них есть шанс получить наследство, кто управляет имуществом по доверенности, кто живет только на доходы и кому настолько повезло, что он живет на сумму меньше его доходов и оставшиеся деньги может свободно тратить как ему заблагорассудится.

С чувством некоторой вины Валери понимала, что разговоры на такие темы расценивались людьми из старых богатых семей как недозволенные, как разговоры о самом низменном и постыдном, и во многих отношениях они считались намного хуже преступления перед обществом. Но она все же пускалась в эти разговоры, так как Билли, чей капитал был не старше одного поколения, даже не догадывался, насколько это непристойно. Билли считал, что такие оргии сплетен очень поучительны.

Для Валери эта тема была и неприлична и притягательна. Рожденная и воспитанная в Филадельфии, она всегда чувствовала себя оскорбленной такими беседами. Но она только частично принадлежала Филадельфии. Большое влияние на нее оказала та страсть к деньгам, которую продемонстрировала Лидди Килкуллен, а уверенность матери в том, что ее обманули и отобрали то, что ей принадлежало по праву, заставляла Валери радоваться той безопасности, которую ей давало благосостояние Билли.

Но теперь эта тема не давала Малвернам ничего, кроме чувства усталости. Отсутствие успехов в делах Билли, его резко уменьшившееся состояние в связи с вынужденной продажей бонов создали причиняющий беспокойство дисбаланс в их браке. Они все больше и больше зависели от заработка Валери.

Уже десять лет прошло с той поры, когда Малверны могли ощущать чувственную радость от мысли, что они устроены в жизни лучше, чем их знакомые. Теперь новое общество Манхэттена так транжирило богатства, что всякие Билли из Беверли-Хиллз выглядели нищими.

Старые богачи, не в силах конкурировать с новыми, отступили. Владельцы старых денег или решительно сплотились и с достоинством удалились с общественной сцены, или, подобно Валери, примкнули к параду и сменили вывеску, приветствуя пришельцев.

Валери поднялась и раздраженно ткнула цыпленка, который стоял в печи уже давно. Она боялась включить печь выше трехсот пятидесяти градусов, потому что опасалась, что рис высохнет, а внутри блюдо окажется едва теплым. Налив в оба бокала свежую порцию мартини, она снова присела к столу, испытывая сильное желание бросить возиться с цыпленком и перейти в гостиную, где они могли бы сидеть, как все цивилизованные люди. Ее удерживало только сознание того, что тогда цыпленок сгорит и они останутся без обеда. Оба сегодня настолько устали, что никуда не пошли, и ни за что на свете она не пойдет вниз, чтобы заказать им другую еду.

– Как дела с твоей новой клиенткой? – спросил Билли, надеясь улучшить настроение жены.

– Мне не следовало связывать свои надежды с Салли Эванс, – ответила Валери.

– Но ты говорила, что она готова потратить сколько угодно... что же случилось?

– Она – третья жена... Как будто вторая была недостаточно хороша! Салли всего двадцать шесть, а мистеру Эвансу шестьдесят два... Она работала у него, хотя не говорит кем. Она хорошо выглядит, хотя несколько вульгарна, я бы сказала, но у нее есть пунктик: ей кажется, что, поскольку ее муж владеет сетью продовольственных магазинов на Среднем Западе, ее с радостью примут в то, что она называет «очаровательным кругом». Как же, у нее необыкновенное жилье и соответствующие наряды! Но это все безнадежно, конечно. Эта невежда даже не догадывается, что для тех женщин, с которыми она хочет общаться, чистый доход в какую-то сотню миллионов звучит примерно как сбережения управляющего какой-нибудь семейной аптекой.

А про себя Валери добавила: Салли Эванс даже не понимает, что общественное мнение объявило сезон охоты на стиль «новых богатых», в круг которых мечтала войти. Приблизительно в то время, вспоминала Валери, когда проходили вечера по случаю дня рождения Малькольма Форбса, показные проявления величия последних (по времени появления) миллиардеров подвергались жесточайшим нападкам со стороны тех самых журналистов, для которых всего несколько месяцев тому назад они были любимой темой.

Голоса общественного мнения, почувствовавшие, что они наконец-то могут выразить так долго скрываемую зависть, заклеймили восьмидесятые годы как «десятилетие алчности и блеска». Жены новых богачей развели свои недавно сооруженные мосты, чтобы прекратить продолжающееся вторжение еще более новых жен, в надежде, что о них станут говорить как о «высшем свете».

– Как же тебе так повезло?

– Не знаю, – коротко ответила Валери. Не могла же она сказать Билли, что ее новая клиентка пыталась нанять других, более известных декораторов, но ей отказали из-за исключительной занятости. Не могла она сказать Билли и о том, что ее комната на выставке – она делала все возможное, чтобы скрыть это от семьи, – не имела успеха.

Пресса полностью проигнорировала ее работу, хотя единственное, ради чего она посвятила столько времени и сил своему проекту, было стремление достичь известности и приобрести клиентов. Толпы на выставке проходили мимо в поисках чего-то зрелищного, чтобы испытать удовольствие и волнение от чего-нибудь, доселе не виданного, и все это им давала комната Джорджины. Валери поняла, что совершила огромную ошибку: ее спальня для девочек-двойняшек оказалась слишком пастельной, слишком нацеленной на хороший вкус; весь этот тюль и высушенные цветы почему-то заставили женщин подумать, что они и сами смогут устроить такую комнату.

– Ты собираешься приняться за это дело? – осторожно спросил Билли.

– Я еще не решила, – ответила она, отпивая сразу половину мартини из бокала. Только бы Билли не считал, подумала Валери, что обязан интересоваться ее работой, задавая раздражающие вопросы, на которые у нее нет никакого желания отвечать.

В другие времена – еще пять лет назад – она бы не стала делать работу для Салли Эванс. Но с тех пор как появились новые богачи Нью-Йорка, времена изменились коренным образом. Все жаждут только самых известных декораторов, подобно молодому Питеру Моссино, который цинично похвастался в «Уименз уэар дейли», что работает не на тех, кто имеет пятьдесят миллионов долларов, а на тех, кто выписывает чеки на пятьдесят миллионов долларов.

Вероятнее всего, он сказал правду, но это не делало его заявление менее отвратительным, продолжала думать Валери, и только подтверждало: одной репутации как декоратора теперь уже недостаточно для того, чтобы привлекать клиентов. Люди могут прислушиваться к мнению прессы, но в глубине души предпочитают декораторов, которые создают роскошные, оригинальные интерьеры.

В данный момент, если смотреть фактам в лицо, у нее не было ни единого потенциального клиента, кроме Салли Эванс, которая начала их разговор словами: «Я хочу немедленно сделать общее оформление интерьера, и я хочу, чтобы это было шикарно.

Я хочу, чтобы это выглядело так, как будто все я сделала сама, как будто у меня совсем не было декоратора. Мой муж сказал, что мы можем закупить в Европе столько, сколько захотим. Мне нужны три камина наподобие тех, что бывают во дворцах, и много-много комнат, отделанных деревянными панелями».

Сможет ли она выдержать работу с клиенткой, лезущей под руку, такой болтливой, как Салли Эванс, и обладающей одной из самых неприятных черт, которую только можно найти в клиентке, – неопределенностью пожеланий?

Если говорить открыто, то с отсутствием вкуса легче примириться, чем с вечными колебаниями и неспособностью выбрать что-нибудь. В этом случае вы все-таки знаете точку зрения клиента, но Салли Эванс прибыла на встречу с записной книжкой, заполненной вырванными страницами из журналов, и на каждой странице было то, от чего она была в восхищении, на каждой был интерьер, какой бы она хотела иметь, и каждый – в совершенно другом стиле. Достанет ли ей, думала Валери, терпения, чтобы попытаться перевоспитать двадцатишестилетнюю третью жену, дать ей хоть минимальное образование в этой области – при условии, что такое возможно, – или не стоит заниматься этим ни за какие деньги?

С другой стороны, есть ли у нее выбор? Доходов и заработков Билли просто не хватало на то, чтобы покрыть расходы при их образе жизни, тем более что все, начиная от кочана салата до туфель дочерей, постоянно становилось все дороже. Может ли она хоть на минуту подумать, что можно ответить отказом на предложение Салли Эванс? На самом деле, почему бы не признать: еще повезло, что у нее есть эта клиентка. Это было фактом, с которым трудно смириться.

– Чем это так пахнет? – лениво спросил Билли, доканчивая третий мартини и наливая следующий.

– Рис подгорел, – резко ответила Валери.

Если он хочет получить этот проклятый обед, почему бы ему не встать и не проверить этого чертова цыпленка самому? Ничто на свете не заставит ее лезть еще раз в эту печь.

Валери налила себе еще вина, плюнула на ненавистную кухню, осточертевшего мужа, на цыпленка вместе со сгоревшим рисом и удалилась в свою комнату отдохнуть от жизни.

Она сбросила фартук и туфли, плюхнувшись в шезлонг, прикрыла ноги мягким мохеровым пледом и лежала, ни о чем не думая, потягивая джин.

Через некоторое время знакомая картина всплыла в памяти Валери, картина, которая всегда приносила покой ее душе. Это был вид двухэтажного каменного загородного дома, построенного из природного камня в окрестностях Честнат-Хилл, на Главной линии Филадельфии. Дом принадлежал Марте и Уилрайту Стэк, родителям ее дальней родственницы и лучшей школьной подруги Мимси Стэк.

Мимси и Валери учились в одном классе в Фокскрофте, родители Мимси относились к Валери как ко второй дочери, тем более что ее мать была так далеко, в Испании. Они взяли на себя все заботы в связи с ее первым появлением на вечере в Эссембли, в том же году, когда и Мимси сделала свой первый поклон обществу. Валери горячо любила их обоих.

Каждый год, в период школьных летних каникул, она проводила все время, свободное от пребывания на ранчо Килкулленов или в Марбелле, со Стэками на Честнат-Хилл. Даже сейчас она и Билли приезжали Туда четыре раза в год провести там свободные дни в конце недели со старшими Стэками, невзирая на жалобы Билли, что они ему наскучили. Валери поддерживала контакты со всеми подругами, и время от времени она отправлялась в Филадельфию на какой-нибудь особенно важный ленч.

Мать лишила ее Филадельфии, с грустью размышляла Валери. Если бы Лидди не решила обосноваться в Марбелле из-за гордости и злости, она могла бы вырастить своих дочерей в городе, который Валери так любила. Если бы мать была в состоянии спокойно пережить период замешательства после развода, ее дочерям не пришлось бы взрослеть в обстановке вечных переездов, без настоящего дома. Она стала бы жительницей Филадельфии, которой просто пришлось провести двенадцать лет в Калифорнии. Она росла бы в привычной атмосфере уверенности и могла бы выйти замуж за того, кто принадлежал к старым филадельфийским семьям, так же как и она сама. Но она встретила Билли Малверна, учась в нью-йоркской школе по дизайну интерьеров, и теперь Филадельфия была тем местом, куда она возвращалась только изредка. Словно потерянный рай, который ей так и не пришлось обрести.

Но как ей нравился дом Стэков! Он был средних размеров – четырнадцать комнат, не больше, но до чего основательный! Маленькие уютные окошки с маленькими уютными рамами, обрамленные уютными белыми ставнями. Камень постройки был весь в пятнах разнообразных оттенков серого и бежевого цвета, а крыша дома Стэков побурела от непогоды. Естественная простота дорогого материала – это было то, что Валери больше всего ценила во внешнем виде дома. Огромные деревья росли на окружающей зеленой лужайке площадью в четыре акра. Настоящий английский сад! Дорога к дому была окаймлена вишневыми деревьями, а передний двор вымощен кирпичом.

В доме у Стэков каждый сантиметр поверхности дышал достоинством и безмятежностью, любая комната самым непонятным образом ухитрялась строго соответствовать своему назначению. Для Валери это было самое совершенное пристанище из всех, какие она только знала.

Войдя в дом на Честнат-Хилл, она чувствовала себя уже в полной безопасности, такого ощущения ей не давало ни одно, даже самое массивное здание. Сам дом был построен в начале прошлого столетия по образцу английского сельского дома. Он был обставлен удобной и солидной мебелью в стиле так любимой ею, но абсолютно неописуемой американской старины, в нем не было никаких коллекций редкостей или выдающихся произведений искусства.

Старшее поколение Стэков были симпатичной, очень бережливой парой, в чисто филадельфийском стиле, которых непонимающие люди называли скупердяями. Марта Стэк действительно не выбрасывала бечевки и папиросную бумагу и просила женщину, исполняющую у нее обязанности повара, мыть старую алюминиевую фольгу и пластиковые обертки и пускать их снова в употребление. Она разрывала салфетки «Клинэкс» пополам. Она пускала в дело старые обертки от рождественских подарков и не расставалась с куском мыла до тех пор, пока он не распадался на кусочки.

Марта Стэк была опытным садовником, но никогда не сажала цветы рядом, чтобы получить пышный, одновременно цветущий ковер. Она предпочитала ждать – и делала это с удовольствием, – пока посаженные далеко друг от друга растения не разрастались вширь. Однажды, в момент особой откровенности, она призналась Валери, что ей всегда хотелось выращивать однолетки из семян, а не тратить деньги на покупку рассады в теплице. Но весна в Пенсильвании коротка, и она не решалась на такой риск даже ради экономии.

Экономия, мечтательно подумала Валери. Такое приятное слово, такое утешительное и благоразумное. Но в ее кругу нью-йоркского общества к экономии относились подозрительно, как к признаку скрываемой бедности, вместо того чтобы считать ее знаком разумного отношения к своему достоянию.

Когда Марта и Уилрайт Стэк давали обед и приглашали знакомых, Марта вставляла новые свечи в подсвечники на обеденном столе и сохраняла огарки, даже самые короткие, для обедов без гостей. Только перспектива испортить подсвечник могла заставить ее выковырять остаток свечи – почти сантиметр несгоревшего воска.

Гостями Марты Стэк были всегда друзья семьи или ее старые друзья; Стэки никогда не приглашали к столу каких-нибудь новых знакомых, ибо у них не было возможностей обрести таковых.

В приятном прибрежном городишке Камдене, в штате Мэн, они владели летним домиком; они нанимали женщину для исполнения обязанностей экономки и повара; они были очень нежны по отношению к двум своим детям и семерым внукам; они были столпами культурной жизни в Филадельфии, очень известной парой, считавшей себя неприлично богатой, хотя жили они на доход, который не превышал того, который имел один Билли.

Может быть, то, что в жизни Стэков полностью отсутствовали неожиданности, и делало ее такой привлекательной? – спросила себя Валери. Может быть, полное отсутствие тщеславия, спокойствие, обыденность, исполнение скромных желаний, сознание того, что им не нужно ничего, чего у них нет? Было ли это проявлением незначительности или... того, как должно быть?

Она вздохнула, допивая мартини. Что бы это ни было в Стэках, она чувствовала, что это ей крайне необходимо и дорого. Но что бы это ни было в Стэках, этого нельзя было найти в Нью-Йорке ни за какие деньги.

Валери поднялась, чтобы присоединиться к Билли. В конце концов, она не хотела, чтобы ему пришлось есть цыпленка в полном одиночестве. Проходя мимо туалетного столика, она остановилась на мгновение, чтобы взглянуть на круглую низкую вазу. В ней стояла последняя желтая хризантема из букета, который ей прислал кто-то уже более двух недель назад. Валери всегда разъединяла цветочные букеты, как только они попадали к ней, разбирала цветы, подрезала им стебельки и расставляла в вазы по всей квартире. У этой хризантемы еще было в запасе три или четыре дня, подумала она и вернулась на кухню, чтобы покормить своего беспомощного мужа, чувствуя, что настроение улучшилось.



Пит ди Констанза ни разу не улыбнулся, заметила Джез, за все совещание, которое Фиби проводила у себя в офисе один раз в месяц, и даже ни разу не упомянул господа бога всуе, и даже не пожаловался на несвежие пончики и тепловатый кофе, которыми их угощала Фиби. Это было так непохоже на ее старого друга, что в понедельник, закончив съемки, она решила зайти к нему и выяснить, что же это с ним такое. Двойные двери его гаража не были заперты, и когда Джез заглянула внутрь, то увидела, что, хотя верхние софиты были выключены, Пит был еще там, совершенно один, и лежал, развалившись во весь рост на полу, облокотившись на локоть и уставившись в пространство. Это была его обычная созерцательная поза, в которой он мог пребывать часами, раздумывая об освещении автомобиля не менее сосредоточенно, чем это обычно проделывал Мэл. Но в его огромной студии сейчас не было ни единого автомобиля, не было никого из его мускулистых помощников, и даже его управляющий на этот день отпросился домой.