– Мне неловко говорить об этом, но я переезжала из города в город, из одной страны в другую. Однажды начав, потом долго не могла остановиться. Тогда это казалось мне самым важным. Меня страшно интересует реклама продуктов.

– Как и всех нас. Мэл считает, что фотография продуктов питания – такое же призвание, как и любое искусство.

– Я с ним абсолютно согласна, – пылко проговорила Джез.

– Вы умеете готовить?

– Могу открыть банку консервов, в том числе сардин, могу сделать себе бутерброд, если голодна, но, по-моему, настоящая кулинария – слишком важное занятие, чтобы доверять его дилетантам. Вот что мне действительно нравится – это отдраить кухню до блеска, когда есть время.

– О-о, это и вправду потрясающе, когда все вокруг снова блестит и сияет, – с благоговением проговорила Джили.

– Да, для меня это просто потребность, – подхватила Джез. – И самое приятное – сознание того, что весь этот блеск ненадолго.

– Когда бы вы могли приступить?

– Прямо сейчас.

– Отлично. Пойдемте вниз, я вас представлю.

Они прошли в студию, и Джили представила Джез главному стилисту студии, Шэрон, и двум ее помощницам, Молли и Барбаре, – тем самым женщинам, которых она видела за деревянным столом. Перед каждой возвышалась груда мяты, каждую веточку которой здесь тщательно обследовали на предмет микроскопических изъянов, бракуя тысячи листиков, прежде чем выбрать один, совершенный по форме, размеру, цвету и плотности. У их ног возвышались дюжины ящиков с разнообразными фруктами, ожидавшими точно такого же отборочного процесса.

– Мы работаем над корзиной с фруктами на обложку журнала, – объяснила Джез Шэрон. – Мне нужны листочки-дублеры, которые Мэл использует в поисках композиции, а потом самые отборные для самой фотографии. – Она взглянула на три кучки. – По-моему, достаточно, девоньки. Давайте-ка отправим их в холодильник и займемся клубникой. – Эти ее слова сопровождал негромкий дружный вздох со стороны ассистенток, что-то среднее между радостью и страданием.

– Клубника – это чистый ад, – объяснила Шэрон со спокойно-горделивой улыбкой, словно счастливая мать прелестного ребенка, которая одновременно радуется и волнуется, что ходить он научился раньше, чем его сверстники. – Найти совершенную ягоду практически невозможно, а если вам повезет, все равно хоть какой изъян, да обнаружится, то ли в венчике наверху, то ли в стебельке. Если нужно набрать чашку – приходится покупать ящик. А учитывая, что нужно подготовить комплекта три, не меньше, для всех процессов, – работать приходится в десять раз больше. Но, слава богу, мы не рекламируем грибы. Тут совершенства не найти и близко. Хотя хуже всего все-таки – когда нужно снять хороший ломоть упакованного хлеба. Как-то мне пришлось перебрать пятьсот буханок, прежде чем я нашла то, что мне нужно...

– О-го-го! – воскликнула Джез. – А потом еще нужно заниматься готовкой...

– Готовкой? Да ничего подобного. Нет, меня выводит из себя внешний вид исходного материала. – Шэрон мило улыбнулась.

– Может, мне пока вынести отсюда забракованные листочки? – спросила Джез, указав на горы зелени, возвышавшиеся на полу студии среди корзин и ящиков с фруктами.

– Отличная мысль. Но вначале подай сюда клубнику, хорошо?

Осторожно водружая перед мастерами корзиночки с клубникой, Джез поинтересовалась:

– А где сам господин Ботвиник?

– Там.

Шэрон кивнула в сторону треножника, рядом с которым на полу в позе йоги неподвижно и беззвучно восседала едва различимая фигура в сером. Джез вспомнила, что заметила его краем глаза, когда впервые вошла в студию, то есть час назад.

– Что это он делает? – прошептала она изумленно.

– Медитирует.

– В темноте?

– Он должен придумать, как снять вазу с фруктами пооригинальнее, не повторяя уже сделанного ранее.

– Никогда-никогда?

– Точно. Словно это первая созданная Творцом ваза с фруктами. Он может провести так целый день.

– Бедняга, – сочувственно вздохнула Джез.

– На то он и гений, – благоговейно объясняла Шэрон, а ее опытные пальцы сбрасывали на пол алую лавину неподходящих ягод. – Все остальное – дело чистой техники, в которой девяносто пять процентов зависит от правильного освещения. Для мяты вам нужен один свет, для клубники – другой, для винограда – третий, для киви – четвертый и так далее. А потом особое освещение для вазы, еще одно – для стола, третье – для различных аксессуаров. Но самое главное – это концепция. Она либо все связывает, либо разрушает.

– Ваза с фруктами из преисподней, – пробормотала Джез чуть слышно.

– В прошлом году была у нас и такая, – мягко подхватила Шэрон. – В канун Дня Всех Святых.

Через несколько месяцев Джез стала самым незаменимым человеком в студии Мэла Ботвиника. В первые дни ей позволяли лишь подбирать ненужные вещи и подавать нужные, но, убедившись, что Джез ловка и внимательна, ей стали доверять больше.

Она уже разворачивала рулоны ткани, брошенные на стол, чтобы изобразить различные скатерти, хотя аранжировкой ткани занималась Тинка, прелестная сверхэлегантная японка. Джез дозволяли принять из рук Шэрон тяжелый металлический баул с инструментами и, когда она приходила в студию, отпирать всевозможные ящички, открывая доступ к бесконечным рядам ножей, ножниц, пипеток, пульверизаторов, бамбуковых побегов и липкого воска. Под конец, когда в нее полностью поверит Шэрон, Джез, возможно, проинструктируют, как подавать тот или другой инструмент или деталь будущей композиции, – как хирургическую сестру в операционной.

А после того как Джез доказала свое умение отдраить до блеска восьмиконфорочную плиту, микроволновую печь и двойную раковину, так что ею осталась довольна Шэрон, эти обязанности отошли к ней безоговорочно. Почти каждый день она отправлялась в супермаркет за бумажными полотенцами, губками, тряпками и пластиковыми пакетами, в огромных количествах потребляемыми студией; ей предоставили возможность набивать кубиками льда пузыри, которые подкладывали под салат, чтобы он выглядел особенно свежим под яркими лампами. Однажды, когда Тинка примчалась в студию, держа в охапке букеты из двадцати различных видов живых цветов на случай, если парочка из них потребуется для снимка, Джез было поручено поместить их в глубокие контейнеры с водой. Иногда Тинка дозволяла Джез поднести пакеты с ярмарки, из магазинов или антикварных лавок, где она покупала или брала напрокат тарелки, серебро и предметы сервировки, чтобы использовать их для создания особого настроения в готовящемся кадре. Вскоре Тинка включила Джез в команду, состоявшую из двух приходящих ассистенток, которые строили декорации, подчас необходимые для фона, причем декорации эти могли быть самыми разными: от побережья тропических морей до интерьера крестьянской кухни.

Джез поставляла Шэрон специальные препараты, которые та добавляла в блюда с едой, чтобы изобразить поднимающийся над ними пар; она научилась скрываться под столом, мгновенно выскакивая оттуда в перерыве между съемками, чтобы взбить пену в бокалах с пивом; ей доверили секрет приготовления особой смеси, которой покрывали тушки жареной птицы, отчего при легком освещении они чуть ли не на глазах темнели, создавая впечатление румяной поджаристой корочки.

– Если на самом деле жарить их положенные полчаса, – объяснила Шэрон, – они бы сморщились и выглядели пересушенными.

– А как быть бедным хозяйкам, которые никак не могут понять, почему их блюда не похожи на ваши образцы?

– Реклама продуктов – это такая же фантазия, как фото в журнале мод или обстановка комнаты в мебельном каталоге. Разве в жизни все это выглядит так же? Разве кто-то и вправду живет по этим образцам? Нам просто предлагают общую идею, направление, в котором нужно двигаться.

– Поня-атно, – протянула Джез, начиная понимать, что натюрморт с едой имеет такое же отношение к реальности, как лицо проснувшейся поутру кинодивы к ее портрету на обложке журнала.

Мэл Ботвиник, пухлый, чем-то похожий на Будду, оказался мягким, застенчивым и милым человеком, с вечно неудовлетворенной жаждой творчества. Он никого не подпускал к святая святых – столу, на котором творил свою композицию, используя продукты-дублеры и экспериментируя со светом, пока не получал достаточного количества пробных черно-белых снимков и не начинал снимать на цветную пленку.

Вскоре Мэл позволил и Джез сделать черно-белые пробы, а когда она доказала, что справляется с этим, не очень охотно доверил ей «хассельблад», разрешив поснимать фрагменты готовой композиции – яичный желток в чашке, сбивалку, горку риса или кольца лука.

– Мэл, почему ты не разрешаешь мне поставить освещение для этих фрагментов? – спросила Джез.

– Я верю, что ты сможешь, но не могу.

– Мэл, но они же займут на фото квадратный сантиметр, не больше, – настаивала Джез.

– Заказчик платит за то, чтобы освещение ставил я, – отвечал Мэл мягким, но исключающим возражения голосом.

Работая над освещением, Мэл держался сосредоточенно-отрешенно, как в моменты медитации на тему о будущей композиции. Джез изо всех сил стремилась постичь секреты его мастерства, прекрасно сознавая, что от него узнает о технике освещения куда больше, чем за все то время, что пропустила, бросив Центр искусств.

Она наблюдала, стараясь держаться незамеченной, как Мэл оживляет хрустальный бокал, заставляя его играть волшебными искрами, как добивается влажного отблеска на лиловой виноградине, подчеркивает тяжелый, солидный блеск столового серебра, нежную розоватость ошпаренной кипятком креветки и густую белизну майонеза, в который ее окунают, – и все в одном-единственном снимке, который насчитывал еще дюжину подобных деталей.

Частенько, задержавшись в студии, чтобы запереть ее после длинного рабочего дня, Джез не спешила уходить, возвращаясь к фрагментам композиции, которые снимала днем, заново ставя освещение, стараясь сделать это лучше, чем Мэл, но так и не нашла секрета, как сделать кольца лука более живыми, чем у него. Мэл обладал особым даром, который никак не могла ухватить Джез, – умением показать продукты аппетитнее и привлекательнее, чем они были на самом деле. На его снимках, казалось, каждый ломтик, ягода или кусочек готовы были выпрыгнуть из кадра и проглотить зрителя, если тот не успеет сделать это первым. Джез научилась уже освещать небольшие фрагменты почти – но только почти! – так же хорошо, как Мэл, в то же время признаваясь себе, что до него ей не подняться никогда.

Задетая за живое, она принялась экспериментировать с различными композициями из продуктов-дублеров, которые нередко оставались в студии всю ночь, пылясь и тускнея, пока по их образцу не выстраивали основную композицию. Джез бесконечно переставляла тарелки, блюда, украшения и цветы, стараясь еще сильнее подчеркнуть волнующую гармонию и графику предметов, чем удавалось сделать Мэлу. Подчас, рассматривая в объектив свое творение, она ловила себя на мысли, что ее композиция более выразительна, чем у Мэла, и тут же быстро делала снимок на свою собственную цветную пленку, а потом часами восстанавливала нарушенный ею порядок.

Позже, сравнивая свои работы с работами Мэла, Джез признавала, что есть какая-то грань в работах Ботвиника, переступить которую ей не дано. Несмотря на определенную заданность сюжета каждого нового снимка, Мэлу удавалось каждый раз совершить скачок в новое, на не исследованную еще территорию. Его фантазия каждый раз поражала своей новизной, удивительной в этой узкой области фотомастерства, и Джез понимала, что едва ли сможет работать когда-нибудь лучше. Так что, делать нечего, оставалось только учиться.

Джез сняла небольшую меблированную квартирку неподалеку от студии, расположенной в стороне от престижных районов. Возвращаясь домой часов в восемь-девять вечера, вымотанная, с гудящими ногами от проделанных за день как внутри студии, так и за ее пределами километров, она мечтала лишь об одном: приготовить себе легкий ужин, принять горячую ванну и забраться в постель. В студии они вместе обедали и пили чай, заказывая еду в кафе по соседству. Попробовать то, что они рекламировали, никому и в голову не приходило: кому, как не им, знать, что проделывают с продуктами, чтобы придать им аппетитный вид! Это все равно, думала Джез, что требовать от хирурга-пластика страстной любви к женщине, которой он только что увеличил грудь, уменьшил ягодицы и подтянул коленные чашечки.

Она испытывала умиротворенность и покой от мирного течения студийных дней всю первую половину 1982 года. Как бы ни был талантлив сам фотомастер и вся его команда, в их деле требовалось еще одно: колоссальный запас терпения. Два, а то и три долгих дня кропотливого труда, мелочной подготовки – обычная норма для одной-единственной композиции.

И все же это неспешное, окрашенное иронией и юмором бытие в студии не имело ничего общего с ленью. Неспешность не оборачивалась медлительностью; казалось, сам воздух студии пропитан твердой решимостью быстрее закончить одно кропотливое задание, чтобы перейти к следующему, такому же. Они работали на пределе, четко представляя себе ту черту, за которую нельзя переступить, которая оговаривалась и рекламодателями или художественными руководителями журналов, требующими, чтобы работа была сделана в указанный срок.

Джез впервые работала в команде, преданной своему делу, связанной воедино, команде, в которой личность каждого ее участника не играла роли. Мэл Ботвиник, застенчивый и скромный, оказался лидером, который прекрасно умел добиться от подчиненных полной преданности.

Если какая-то важная деталь упускалась или должна была быть подобрана заново, что случалось сплошь и рядом, Мэл оставался по-прежнему спокойным, не позволяя возникнуть даже намеку на кризис. Никто никогда не слышал от него упреков в свой адрес, даже если все валилось из рук, как не было и конкуренции, стремления выделить одного или принизить другого. Мирный ход событий могло нарушить разве что внезапное вторжение тараканов. Студия Ботвиника казалась особой вселенной, надежной и защищенной от ужасов и волнений, сотрясающих мир за ее пределами.

Она не смогла бы ответить, хотела ли проработать в такой обстановке всю свою жизнь, но понимала, что в атмосфере студии есть то качество, которое ей сейчас крайне необходимо. Она возвращалась к жизни, студия помогала ей нарастить новую кожу поверх саднящей раны – поселившегося в ней за прошедшие два года смятения. Бродя вместе с Тинкой по магазинам в поисках необычной корзиночки для хлеба, стараясь предугадать, как Мэл решит осветить блюдо с тушенной в вине рыбой или что еще придумает Шэрон, чтобы сделать еще более свежими артишоки, Джез мало-помалу начинала забывать о своем раненом сердце.



– Не могу найти «именное фото» для Мэла, – сказала как-то июньским днем 1982 года Джили, непривычно растерянная в этот день, роясь в кипах досье и папок.

– Это и немудрено. Откуда им тут взяться? Это же негативы снимков, сделанных в прошлом году. Хочешь, я сбегаю в магазин за поздравительной открыткой?

– Нет, дело не в этом, Джез. Каждый год в день своего рождения Мэл посылает одну из своих работ всем клиентам, настоящим и будущим, а также представителям рекламных агентств и журналов. О том, что это день его рождения, никто и не догадывается. Ты знаешь, как он застенчив, но такой ритуал ему по сердцу. И Фиби считает, что для будущего бизнеса это гениально.

– Просто один снимок?

– Да. Он его увеличивает и печатает на самой дорогой, плотной глянцевой бумаге, подписывая каждый снимок внизу. Многие даже помещают его потом в рамку. Это уже стало традицией.

– Помочь тебе найти?

– Спасибо, но, боюсь, это бесполезно. Я уже показала ему пятьдесят прекрасных снимков, но он все отвергает. Говорит, в них нет ничего нового. Я начала уже перебирать прошлогодние работы. Понимаешь, эта традиция с фото в день рождения возникла в самый первый год работы студии.

– При всем моем уважении, Джили, почему бы не попробовать что-то новенькое?

– Джез!

– А что? Можно придать индивидуальность даже чашке с желе. Подумай об этом.

– Желе! Да Мэл его терпеть не может! Как ты думаешь, что нового можно обнаружить в чашке с желе?

– Ладно, пусть будет не желе. А если сделать снимок сотрудников, работающих в студии? Показать, каков личный вклад каждого в один-единственный снимок, а внизу приписать, что это люди, которые работают на Мэла Ботвиника. Знаешь, можно даже сделать что-то вроде... буклета. Точно, буклет, и на последней странице дать уже законченную композицию. Никто ведь и не подозревает о тех усилиях, которых требует этот снимок.

– Ну да, это обойдется нам в целое состояние.

– Ничуть, если не тратить денег на сами снимки и не печатать буклет на дорогой бумаге.

– Да кто же нам сделает снимки задаром?

– Я.

– Ты?

– Конечно. У меня есть опыт подобной работы. Мне это интересно, а тебе останется только купить пленку.

– Ой, я не знаю...

– Например, тебя, Джили, я сниму во время разговора по телефону с Фиби, или в тот момент, когда ты мчишься вниз по лестнице, или когда совещаешься с Шэрон по поводу следующего заказа, или объясняешь Тинке концепцию Мэла, или делаешь заказ на обед, или выдаешь счета, или разговариваешь с клиентом, или копаешься в груде негативов, как сегодня... Да в любой из тысячи ситуаций, из которых складывается каждый твой день в студии.

– Тысячи ситуаций?

– Ты как вечный двигатель! Если ты возьмешь выходной, тут все остановится.

– Никогда над этим не задумывалась... – пробормотала Джили, словно завороженная той картиной, которую нарисовала ей Джез, подтверждая тем самым справедливость утверждения, что сила фотожурналиста – в умении убедить сопротивляющийся объект сделать его фотографию.

– Это потому, что ты воспринимала все как должное. А у меня свежий взгляд. Например, при этом освещении я вижу четкие очертания твоего лица и прекрасной лепки уши... У тебя красивые уши, ты знаешь об этом?

– Ну... мне говорили... что ничего. – Джили залилась румянцем.

– Не просто ничего – прекрасные уши. Просто совершенные! А это, поверь, большая редкость.

– Послушай, а тебе не кажется, что все это получится очень искусственно? Я уже смущена...

– Джили, обещаю, ты даже не заметишь, что я тебя снимаю. Просто сделаю живое фото в рабочий момент. Когда ты собираешься посылать эти открытки?

– Через месяц.

– Отлично. Дай-ка мне еще раз взглянуть на твои уши. Все правильно! Такие еще поискать! Если ты согласна, то дней через десять я покажу тебе пробы, и тогда уж тебе решать, насколько удачна моя идея. Если пробы тебе не понравятся, еще будет время вернуться к прежней идее.

– Я должна спросить Мэла. Все зависит от его решения.

– Скажи ему, что это прольет новый свет на возможности людей, работающих в команде.



В течение следующей недели, в редкую минуту, когда Джез выпадало время подумать, она спрашивала себя, как могла так долго не работать самостоятельно. Когда она делала свой первый пробный снимок, – Шэрон, замораживающую торт, – она почувствовала, будто бы часть ее тела, ранее парализованная, начала оживать, возвращаться к жизни. Тот восторг, который она впервые испытала в восемь лет, поняв, что может запечатлеть человеческий образ, не только не забылся, но, напротив, вернулся, став еще более глубоким и обогащенным тем опытом, который она приобрела за прошедшие годы.

Только сейчас, работая над именинным буклетом для Мэла, Джез поняла, сколь многому она научилась. Умение оставаться невидимой, скорость, точность, столь совершенные, что стали второй натурой, а также редкое чутье, умение выбрать нужный момент – все эти навыки, чрезвычайно важные для фотожурналиста, оказались ей по плечу.

Джез научилась понимать, насколько важно показать живое действие, уловить интересное выражение лиц сотрудников, шутливую манеру общения друг с другом, почувствовать настроение и мысли каждого в отдельности – и эти навыки мастера-портретиста у нее были.

Работа у Мэла в жанре фотонатюрморта научила ее находить наиболее выразительную композицию для кадра, оригинальную и захватывающую.

Она уже совершенно свободно обращалась с освещением, умело используя любой из доступных источников света, не прибегая к фотовспышке, которая могла бы нарушить царящую в студии естественную и непринужденную атмосферу, когда сотрудники священнодействовали над композицией праздничного стола для футбольной команды-победительницы.

Без особых усилий она в три раза быстрее справлялась с обычной работой, чтобы, улучив момент, снять заряженный «Никон», висевший на шее, и успевала повсюду, – вездесущее пытливое существо в джинсах и рабочей блузе, неутомимая, веселая; она находила вдруг ракурс съемки, о котором раньше и не подозревала, подмечая в коллегах что-то новое, до этого невидимое, ни на мгновение не забывая о той любви к ним, которая заполняла ее до краев, любви, созревшей за эти шесть месяцев, которые она провела в благотворной и оздоровляющей атмосфере студии.

Глядя в объектив на своих коллег, Джез вдруг поняла, насколько прекрасна по-своему, оригинальна и неповторима каждая из трех сотрудниц студии. Тинка и ее помощницы, одинаково элегантные, с величественной походкой, казалось, в вихре танца спорхнули в студию со страниц модных журналов. Джили на удивление соответствовала той характеристике, которую дала ей Джез, – она была энергетическим центром трезвого делового мира в неспешном творческом течении студийных дней.

Мэл Ботвиник согласился с предложенной Джез идеей при условии, что его портрета в буклете не будет. Портрета, а не рук, думала Джез, делая снимки. О руках речи не было, как и о его знаменитом теневом силуэте – силуэте единственного мужчины в царстве женщин.

К концу недели она отсняла уже огромное количество черно-белой пленки, поскольку единственным цветным фото в именинном буклете должен был стать сам натюрморт. Уехав на ранчо, как она делала каждый уик-энд с тех пор, как переехала в Лос-Анджелес, Джез день и ночь, с вечера пятницы и до самого утра в понедельник, провела в своей фотолаборатории, проявляя пленки и печатая оттиски: волнение не давало ей спать. Сьюзи подкидывала ей немного еды, да время от времени заглядывал отец, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Джез нетерпеливо отмахивалась от обоих, и выражение ее лица было красноречивей слов.

Она уехала в понедельник, покинув ранчо на рассвете, и прямиком помчалась в студию. Мэл с Джили как раз обсуждали какие-то финансовые проблемы. Взлетев по лестнице, Джез водрузила перед ними листы с пробными оттисками.

– Сделано, – выпалила она, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Что ж, давайте посмотрим, – не спеша и со значением проговорил Мэл Ботвиник, протягивая руку за увеличительным стеклом.

Джили, заколебавшись, нервно огляделась по сторонам, но, не найдя выхода, медленно взяла в руки другое стекло. Они изучали листы с оттисками, храня осмотрительное молчание, поскольку договорились еще раньше, что, если снимки им не понравятся, идея будет отвергнута, как бы это ни расстроило Джез. Оба успели уже пожалеть о внезапном порыве, заставившем Мэла принять предложение Джез. Когда первые клубы восторга рассеялись, появилась мысль, что старательная «девушка на все руки» – это еще не фотограф.

Джили с Мэлом долго и пристально изучали каждый крохотный снимок, не спеша с выводами, молчаливо придерживаясь выбранной позиции: не расслабляться. Они не обменялись ни словом, ни взглядом, ни разу не бросили в сторону Джез одобрительного кивка или улыбки, и только скорость, с которой они скользили увеличительным стеклом с одного оттиска на другой, да быстрота, с которой передавали друг другу листы с оттисками, выдавали возрастающее волнение.

Джез следила за их руками, а не за лицами и начала постепенно приходить в себя. Она ждала, прислонившись спиной к одной из стен офиса, сложив на груди руки и скрестив ноги, с тем же нарочито незаинтересованным выражением, как и у них, так что когда они подняли наконец головы и изумленно уставились на нее, то не смогли ничего прочесть в ее глазах, хотя Джез чувствовала, как поднимается в ней, согревая, мощная волна торжества.

– Вы... вы... – выдохнул Мэл Ботвиник и остановился, тряхнув головой, словно не веря своим глазам, и благоговейно склоняя голову.

– Но ты даже не намекнула ни разу... – Слова, слетевшие с уст Джили, повисли в воздухе почти обвиняюще.

– Откуда вы взялись?.. – спросил Ботвиник, словно впервые заметил Джез.

– Но ведь никогда... Я не знаю... Почему ты ни слова мне не сказала? – потрясенно спросила Джили, словно Джез подняла ее над головой, перевернула и раскрутила в воздухе, а потом уж призналась, что она – Михаил Барышников в юбке.

– Я говорила. Рассказывала, что занималась фоторепортажем. – Джез старалась сохранить спокойствие, но не могла сдержать слез, ручьем хлынувших по щекам, едва она только заметила в их глазах восторг.

– Занималась!.. – буквально взорвался Ботвиник. – Если бы я не видел своими глазами, кто снимал эти кадры, я бы поклялся, что они сделаны одним из лучших фотомастеров мира!

– Ох, Мэл, спасибо. Вот это и вправду комплимент, – улыбнулась Джез, размазывая по лицу слезы.

– Что? Ну, вы понимаете, что я хотел сказать. – Круглое лицо Мэла раскраснелось.

– Джез, но здесь нет твоего снимка, – вдруг заметила Джили.

– Я сам сделаю ее портрет, – внезапно объявил Мэл. – Я уже месяц ломаю голову над освещением для ее волос. Они напоминают мне французский хлеб, слегка подрумяненный по краям, с размягченным маслом, стекающим с него. А эти глаза... Они просто загадка. Елочные украшения? Желтый бриллиант под водой? В общем, это моя задача. Портрет должен быть цветным, тут двух мнений и быть не может.

– Мэл, а как нам выбрать самые лучшие снимки? – спросила Джили. – Их так много – я просто не знаю, с чего начать.

– Методом исключения, – быстро ответил Ботвиник. – Скажем, так: каждая страница размером десять на двенадцать, значит, можно разместить на ней девять достаточно крупных снимков, и еще останется место для подписей: кто это и чем занят. Страницы три отдадим стилистам, еще три – Тинке и ее девочкам, одну – тебе, Джили, а на последнюю поместим натюрморт, портрет и копирайты: Джез на снимки, ну и мой – на натюрморт. Это уже восемь страниц, плюс фото на обложку... Что бы придумать... Что-нибудь занимательно-дразнящее... Чтобы никто толком не понял, что это... – Его голос постепенно стих. – Так, книжка-загадка.

– Может, вот это подойдет? – Джез указала на свою любимую композицию: праздничный стол для футболистов. В кадр попали руки Мэла, в последний момент меняющего место для вилки, а над всей сценой нависла его тень.

– Ну, можно и так... Это ведь день моего рождения, так что, может, так и сделать?..

– Или лучше взять этот? – Джез указала на другой снимок, где Мэл виден был со спины, застывший, как индийский гуру, в позе для медитации.

– Нет-нет, – поспешно отозвался он. – Меня могут узнать.

– Мэл, – в голосе Джили зазвучали нотки протеста, характерные для финансового директора, – это уже тянет на девять страниц. Даже если мы возьмем бумагу подешевле, все равно выйдем за рамки сметы. Буклет обойдется нам в кругленькую сумму.

– Да о чем речь, Джили? Используем нашу обычную бумагу, как же иначе? С такими-то снимками и искать дешевую – это преступление! В конце концов, это наши законные затраты.

Джили что-то пробурчала, соглашаясь, и бросила быстрый взгляд на свой портрет с телефонной трубкой в руках. Уши у нее и правда отличные.



Спустя три недели редакторы журналов и рекламодатели по всем Соединенным Штатам и Европе с зачарованным восхищением рассматривали потрясающий именинный буклет Мэла Ботвиника. Такой вполне достоин стать коллекционной редкостью. Не каждый день им попадают в руки работы зрелых мастеров, со сложившимся стилем и в то же время на редкость оригинальные, не имеющие ничего общего с работами, уже известными их взорам ценителей. Кто бы ни был автор этих снимков, ему по силам то, что не могут другие. Работа Джез, свежая, как нарождающийся день, представляла мастера яркой индивидуальности, умеющего статичный портрет превратить в захватывающее повествование. Эта девушка с удивительной техникой съемки, внезапно оказавшаяся в центре внимания как новая звезда, была юна и прекрасна, если судить по небольшому цветному фотопортрету, сделанному Мэлом Ботвиником. Неясно тут было только одно: кто, черт возьми, эта Джез Килкуллен и откуда она взялась?

И все же был человек, который мог дать исчерпывающий ответ на эти вопросы. Фотоагент Фиби Милбэнк подписала контракт с Джез еще до того, как буклет был разослан.

Фиби Милбэнк представляла только Мэла Ботвиника и еще одного мастера, снимающего автомобили, – Пита ди Констанзу. Фиби подписала контракты только с ними, сознательно отказав остальным, хотя каждый месяц десятки будущих знаменитостей обивали порог ее двери, сжимая в руках папки с лучшими фотоснимками.

Она свято верила, что куда мудрее все свободное время посвятить двум выдающимся мастерам, которые вместе тянули на миллион долларов в год, а то и больше. В быстрые деньги Фиби не верила, но твердому и стабильному доходу цену хорошо знала. Она могла позволить себе не спешить, твердо взвесив ситуацию, взвинтить цену Мэлу и Питу и увеличить число их заказчиков, а после этого выбрать третьего и, возможно, последнего своего подопечного.

Джили позвонила ей, чтобы уточнить список адресатов перед рассылкой именинного буклета. Когда речь заходила об интересах ее клиентов, Фиби умела видеть на два метра под землей и мгновенно уловила в голосе Джили нечто такое, что заставило ее тотчас же примчаться в студию к Ботвинику, чтобы взглянуть на буклет еще до того, как он будет разослан. Увиденное ее потрясло, и Фиби, не тратя времени на расспросы о Джез, мгновенно завертелась вихрем, прекрасно понимая: едва буклет окажется у заказчиков, за Джез начнется настоящая охота, в стороне от которой не останется ни один представитель их бизнеса. К концу дня, заручившись благословением Мэла и его прочной рекомендацией, Джез дала согласие подписать с Фиби контракт.

Фиби сама себе удивлялась: с неожиданной поспешностью она уговорила свою новую клиентку отобедать вместе, чтобы отметить это событие. Пока Джили искала ей замену, Джез по-прежнему продолжала работать у Мэла, а потому настояла на том, чтобы встретиться в небольшом китайском ресторанчике неподалеку от студии, а потом сразу вернуться на работу.

– Вы слишком хладнокровны для девушки, которая вскоре станет страшно богатой и известной, – бросила первый пробный шар Фиби, оглядывая Джез с нескрываемым любопытством, как невесту, только что вышедшую замуж по брачному объявлению за совершенного незнакомца.

– Фиби, мы собираемся работать вместе, – сказала Джез серьезно. – Мне бы хотелось, чтобы вы поняли обо мне кое-что, может быть, на ваш взгляд, не самое важное. Меня никогда не привлекала слава. Моей матерью была Сильвия Норберг.

– О боже, Джез, извините... Но в студии никто...

– Я ничего им не говорила. Это старая и печальная история. Едва ли стоит ее вспоминать.

– Я могла бы догадаться... У вас ее глаза, ее внешность... Вы очень похожи.

– Знаю, – заметила Джез, как бы окатывая собеседницу ушатом ледяной воды. – Я очень близка с отцом, – продолжала она быстро. – Почти все свои выходные провожу на его ранчо неподалеку от Сан-Хуан-Капистрано. Эта земля много для меня значит, куда больше, чем можно предположить. Мне не хотелось бы начинать жизнь, в которой моему отцу не останется места. Так что пусть ваше предложение сулит мне золотые горы, но, если оно надолго уведет меня из Калифорнии, я от него откажусь.

– Так вот просто?

– И даже еще проще, Фиби.

– А что на это скажет будущий заказчик? Моя новая клиентка не хочет быть богатой и известной! Это может невыгодно сказаться на моем деле.

– Еще есть время подумать. Я пойму. Кстати, контракт ведь еще не подписан.

– Ни за что. Я сказала, может сказаться, а не скажется. Что-нибудь придумаем. Предоставьте решать мне. Есть что-то еще, что мне следует знать?

– После признания, что богатство и известность меня не влекут? Чего же больше?

– Мужчины?..

– Ничего важного. Я замужем за работой.

– Понятно.

Фиби тряхнула бананово-желтыми волосами: каждая черточка ее остроскулого лица, казалось, выражала сомнение.

– Увидите.

Джез не могла сдержать улыбки при взгляде на это удивительное создание, вихрем ворвавшееся в ее жизнь, подхватив ее, которое заявляет, что намерена добиться немыслимой карьеры для человека, о котором ничего не знает. Не будь Фиби уже два года представителем Мэла Ботвиника, Джез ни за что бы не стала связываться с женщиной с такими амбициями.

– Послушайте, Джез, когда Джили подберет вам замену?

– Сегодня после обеда у нее встреча с претенденткой. Скорее всего, подбор не займет много времени. Это и вправду чудесное место!

– Очень хорошо, поскольку у меня уже есть для вас задание.

– Что-о?

– Вчера я ужинала с редактором «Эсквайра» и показала ему буклет. Вы умеете подчеркнуть в женщине ее суть, ее женственность, даже если объект – далеко не секс-бомба. Мало кто сможет вразумительно объяснить, почему та или иная женщина сексуальна, – это просто дар. Я даже не догадывалась, насколько женственны Шэрон или Джили. Шэрон, замораживающая торт, – страшно чувственна, а Джили с трубкой в руке – да от нее просто излучение исходит! В общем, нужно сделать снимки двух женщин, скажем так... среднего возраста на обложку «Эсквайра» и постараться подчеркнуть в них женское начало, пусть скрытое, но глубоко индивидуальное, показать чувственность, которую другие в них не видят, но которой отмечен каждый их шаг. Именно этого хочет «Эсквайр». Чувственные дамы средних лет.

– Кто они? – спросила Джез.

Она понимала, что, несмотря на все надуманные театральные указания, речь может идти о Линде Эванс и Джоан Коллинз. Именно в этом работа агента.

– Маргарет Тэтчер и Нэнси Рейган.

Краем глаза Фиби наблюдала за Джез, стараясь уловить в ее лице хоть каплю удивления.

– А почему не мать Тереза? – не моргнув глазом отозвалась Джез.

Фиби одобрительно хохотнула: Джез быстро учится.

– Мать Терезу оставим для рождественской обложки «Вог». Она – олицетворение духовности, высший шик в этом сезоне. Или что-то еще в этом духе – так мне сказали по телефону сегодня утром. А ваши портреты Тинки, подбирающей модные аксессуары, так же чувственны, как и остальные портреты. От вас ждут как освещения направлений моды, так и портретов знаменитостей.

– Как получилось, что заказчики уже видели буклет?

– У многих есть офисы в Лос-Анджелесе. – Фиби с удовольствием захрустела булочкой.

– А что еще произошло за сегодняшнее утро?

– Всему свое время, – ответила Фиби.

Альбом в шестьдесят страниц – двадцатипятилетняя история жизни Уоррена Битти и его женщин – еще не был закончен. Но Фиби привыкла делать заказ только тогда, когда все детали уже согласованы и обговорены, поскольку в противном случае будет слишком много упреков.

Фиби провела бессонную ночь, судорожно продумывая детали ближайшего будущего Джез. На следующий год она намеревалась занять ее исключительно журнальной работой. Так она быстро приобретет известность. Затем последует прибыльный рекламный контракт, но годик придется подождать, пока Джез заработает прочную репутацию самого интересного фотомастера. Сегодня вечером, когда Фиби встретится за коктейлем с Джан Веннер, они договорятся о фото на обложку журнала «Роллинг стоун».

– Я надеюсь, вы республиканка? – спросила она. – Коль скоро вы из округа Оранж.

– Это имеет значение? – Джез вскинула брови. Какое отношение к ее профессии имеют ее политические взгляды?

– Вы могли бы успеть и выполнить заказ, и навестить отца в выходные.

– То есть?

– Сан-Хуан-Капистрано неподалеку от Сан-Клемента, правда? «Роллинг стоун» заказывает портрет Никсона к десятой годовщине Уотергейта.

X

После сентябрьской фиесты 1990 года жизнь Джез в студии «Дэзл» стала еще более насыщенной. Заказы сыпались со всех сторон, съемки начинались рано утром и подчас заканчивались лишь с темнотой, так что ей удалось всего пару раз за месяц выбраться на ранчо к отцу; встречи эти были досадно короткими, с полудня в субботу и до вечера в воскресенье, когда Джез нужно было мчаться обратно в Лос-Анджелес.

Кейси Нельсона она так и не видела. Отец сказал ей, что он встал еще до рассвета, чтобы решить какие-то дела по телефаксу, который недавно установил у себя в комнате. Оба мужчины почти каждый уик-энд ужинали на гасиенде вместе, но когда Кейси узнавал, что должна приехать Джез, то тактично исчезал, предоставляя отцу с дочерью возможность провести вдвоем, без посторонних, то короткое время, которое им отпущено.

Джез чувствовала губительное воздействие города, вымотанная до предела и доведенная до крайностей. Поэтому так важны для нее были те часы, которые она выкраивала для ранчо, для пеших и верховых прогулок или катания на лодке: как бы обновляя ее контакт с землей, они помогали ей сохранить равновесие в напряженной городской гонке, справиться с безжалостным ходом времени, с постоянной необходимостью искать новое решение для каждого нового задания, чтобы не повторять самое себя.

Джез пожаловалась Сису Леви на переутомление, но в ответ услышала, что в том виновата Фиби. В следующий раз, когда у Джез выдалась свободная минутка – это произошло к концу дня в один из сентябрьских четвергов, – она оказалась перед своей представительницей, держа в руках расписание.

– Ну-у, мисс Джез, ты странный человек, – отозвалась Фиби, хлопая глазами от изумления. – Я тут мозоли набила, вызванивая для тебя заказы повыигрышнее, и где благодарность? Конечно, ты перегружена, иначе за что бы я получала деньги? Мэл с Питом совершенно счастливы, а они работают не меньше. Кстати, ты никогда не задумывалась, сколько уж лет ты каждый уикэнд катаешься на ранчо к отцу?

– Я не считала, – вспыхнула Джез.

– А я считала. Уже восемь. Некоторым людям могло бы – только могло бы, заметь! – это показаться странным. Ты уже взрослая девочка, Джез.

– Что ты хочешь этим сказать, Фиби?

– Давай откровенно, Джез. Ты начинаешь меня беспокоить. Когда мы только встретились, я могла еще тебя понять, но сейчас... Тебе уже двадцать девять, а я не помню, чтобы ты хоть раз серьезно увлеклась мужчиной. Не связано ли это... э-э... с твоей привязанностью к отцу?

– Я не ослышалась? – проговорила Джез, вне себя от возмущения. – Ты вмешиваешься в мою личную жизнь, ты?..

– А почему бы и не я, Джез? Я знаю тебя, как и многих других, может, даже лучше. Мы работаем вместе уже много лет, и я всегда стараюсь соблюсти твои интересы.

– У меня вдруг появились сомнения...

– Может, тебе просто неприятно слышать, что я говорю?

– Слушай, Фиби, не лезь ко мне в душу, ладно? – мрачно проговорила Джез. – И впредь согласовывай со мной каждый заказ, прежде чем принять его. Это уже не просьба, а приказ.

Джез выскочила из офиса, резко хлопнув за собой дверью, и не успела заметить легкую мстительную усмешку, промелькнувшую на лице Фиби.

Так-так, значит, вот оно как все поворачивается, думала Фиби. Сначала Джез пригрозила уйти, если она станет представлять Гэйба, а теперь эта девчонка становится все более и более неуправляемой. Ну ничего, наступит день – рано или поздно, – когда ей до смерти захочется заполучить престижный заказ, а он уйдет в другие руки. Вот тут-то она и поймет, у кого реальная власть.

А такие вещи случаются, и довольно часто, раздраженно размышляла Фиби. Особенно если ее к тому вынуждают.



Джез влетела в студию в холодной ярости, отослала Сиса, Мелиссу и Тоби Роу пораньше домой, сама заперла студию и начала приходить в себя только в автомобиле, мчась куда-то к северу, за Малибу.

Сейчас ей не помешала бы чашка крепкого чая, а может, и чего-то еще. Тоже крепкого и бодрящего. Мартини, к примеру, если только знать, как его приготовить. Значит, нужно ехать домой. Только бы в кухне оказался чай, ведь она редко завтракает дома. Сейчас бы завернуться в старый купальный халат, который она лет пять уж как собирается выбросить, сделать несколько звонков друзьям. Она слишком зла на Фиби, чтобы бесцельно болтаться одной по окрестностям. Не стоит садиться за руль, когда мысли заняты лишь одним: как бы ухватить костлявую ведьму за костлявую шею, чтобы свернуть ее окончательно!

Развернувшись, Джез двинулась к своей квартире в Санта-Монике. Здесь движение стало поменьше. Желание скорее оказаться в привычной обстановке стало нестерпимым, и она увеличила скорость. Автомобиль отреагировал мгновенно. Все же хорош, хоть и немолод, подумала Джез. Другой ей и не нужен. И вправду, какой смысл обзаводиться машиной, развивающей сто восемьдесят шесть миль в час, когда допустимая скорость все равно пятьдесят пять? Слышал бы ее сейчас Пит: он точно бы решил, что она свихнулась. А-а, ладно, пусть думает что хочет. Ей это все побоку.



Внезапный вой сирены и вспышки огней, отраженные в зеркале заднего обзора, вернули ее к реальности. Джез быстро сбросила скорость, но одного взгляда на спидометр было достаточно, чтобы понять: поздно, все пропало. Сейчас он показывает сорок, это спустя уже несколько секунд. Подкатив к обочине, Джез опустила стекло и тихо взмолилась: «Господи, пронеси!»

– Эй, ничего автомобильчик! – весело проговорил полицейский.

– Спасибо, командир, – отозвалась Джез, вспыхнув надеждой.

– Можно взглянуть на ваши права? – Страж порядка держался по-прежнему дружелюбно.

Джез послушно протянула ему документы: надежда угасла. Дружелюбно – недружелюбно, какой в этом смысл? Пустая болтовня. И так все ясно. О-о господи! Полицейский исчез, вернулся к своему автомобилю. Значит, затребует по рации компьютерные данные на ее автомобиль. Через мгновение он уже деловито выписывал ей квитанцию.

– На какой скорости я шла, командир? – спросила Джез скорее из любопытства, чем в надежде на освобождение.

– Пятьдесят.

– Но ведь это значит, на пять миль меньше, чем разрешено? – оживилась Джез, глядя на него с внезапной смелостью. – Меньше, командир, а не больше!

– Это жилая зона, уважаемая. А значит, скорость здесь – двадцать пять миль. Так что вы ее превысили – на целых двадцать пять миль.

– Двадцать пять миль в час? – Она не верила своим ушам. – Да кто ж так ездит? Если б все шли на такой скорости, вы тормознули бы их за помехи на трассе!

– Что ж, каждому свое. У вас превышение, у других – помехи.

– О небо, ну почему все фараоны такие вредные? – скорее прошептала, чем спросила Джез.

– У вас уже два нарушения за этот год. Если вы пойдете в автошколу, этот штраф останется между нами. В противном случае придется увеличить страховой взнос. Еще одно нарушение – и отберем права.

– Автошкола? О нет, только не это!

– Вам решать. Вы же не собираетесь продавать вашего красавца? Нет? Я так и думал. Что ж, тогда доброй ночи.

Он сунул ей квитанцию и вернулся к своему автомобилю: наверное, снова засядет сейчас в своем логове, откуда, подобно кровожадной пиявке, будет подстерегать очередную невинную жертву – такую же, как она сама, – чтобы только выполнить квоту на штрафы, прежде чем отправиться домой, подумала Джез.



Небольшая квартирка Джез находилась в огромном, роскошном и дорогом старинном доме в Санта-Монике. Она выбрала этот дом по нескольким причинам: во-первых, это не настоящий дом, как Джез это понимает, а значит, можно уезжать, не беспокоясь о том, что может стрястись с ним в ее отсутствие. Кто-то другой побеспокоится о крыше, приятных видах или трубах поблизости. Джез может отсутствовать там от двух недель до двух дней, и все будет на месте. В здании была прислуга, охраняемый гараж, всех посетителей в любое время суток встречал швейцар, а в лифтах – лифтеры. Плюс к этому – вид на океан.

Если не считать последнего обстоятельства, квартира мало что для нее значила. Все равно что сверхкомфортабельный номер в гостинице. Ее настоящий дом – на ранчо, а когда она не могла жить там, то домом становилась студия. По большей части вечера Джез, когда она не была слишком выжата и могла выбраться из дому, были заняты встречами, ужинами в ресторанах или визитами. Эта же обитель служила скорее спальней да гардеробной, куда она заскакивала на несколько минут, чтобы переодеться к вечеру, выскочить и снова вернуться уже только в постель.

И вот сегодня она поймала себя на странной мысли: уж не заняться ли перестановкой в квартире, чтобы сделать ее удобнее? Тогда и квартира воздаст ей сторицей – отплатит домашним теплом и уютом. Джез подумала о своем заброшенном жилище с такой же грустью и жалостью, как и о себе самой. Что ожидает впереди ее, Джез? Ближайшее будущее – автошкола. Рискнуть привлечь к себе внимание страховой компании она не осмелится.

Приготовив себе чашку горячего чая, она добавила в него немного водки, подождала, пока немного остынет, и выпила залпом. Может, она изобрела новый рецепт мартини? Автошкола... Прекрасный конец прекрасного дня! Она сама там раньше не была, но ужасающих историй наслышалась от других предостаточно. Одно упоминание об автошколе в секунду превращало самого гордого и надменного красавца кинозвезду в подобие жалкого рассыльного из пиццерии. Подчас казалось, что рано или поздно все в Калифорнии проходят через этот ад.

Джез решила позвонить отцу и посоветоваться с ним. Ему приходилось хаживать туда дважды. Он ее успокоит. Объяснит, что ей следовало сказать тому фараону. Когда тот уже выписал ей штраф, мог ли он сделать что-нибудь еще и похуже? Что он мог сделать, скажи она ему в лицо, что о нем думает? Можно ли привлечь человека к ответственности за устное оскорбление полицейского? Наверное, да.

Она набрала номер отца и стала ждать. Двенадцать гудков, а ответа так и нет. Где он может быть? Никого – ни отца, ни Сьюзи, ни даже Кейси Нельсона, с кем можно поговорить. Хоть от него услышать что-нибудь утешительное в свой адрес. Будь отец дома, он точно взял бы трубку, – разве что он свалился в постель с приступом радикулита? Никого, кому можно поплакаться в жилетку, рядом нет, мрачно подытожила Джез.

Она позвонила в справочную Ньюпорт-Бич и взяла номер телефона Рэд Эпплтон. Опять тишина, работает только автоответчик. Она быстро повесила трубку, ничего не сказав. Рэд тоже нет, и отца нет. Видно, они куда-то отправились вместе: поужинать, поболтать, повеселиться. Наверное, прекрасно проводят время. Да нет, ей не жалко, но только где эти близкие, когда ей так нужно их сочувствие? В конце концов, это случается не так уж часто.

Джез поставила телефон поближе к себе, глядя на него так, словно видела впервые. Слезы застили глаза, и она нетерпеливо смахнула их. Ну это просто абсурд. Подумаешь, автошкола – всего-то восемь часов занятий. Не пикник, разумеется, но и не всякий пикник в радость. А правда, сколько людей так уж любит пикники? И все же почему она чувствует себя такой... покинутой? Словно потеряла лучшего друга.

Даже Мэлу она позвонить не может: Шэрон обложила его со всех сторон. И Питу тоже. Он просто умрет со смеху, узнав, что она попалась на том, что шла на пять миль медленнее, чем позволено. И никому из друзей об этом не расскажешь, потому что... Почему? Да какая разница почему, просто не может она вот так вот взять и позвонить, обрушив кому-то на голову свои страдания. Даже если кто и сидит сейчас дома, то наверняка не один. С друзьями. Вот странно: когда тебе необходимо позвонить кому-то – никого нет дома, а тебе всегда умудряются дозвониться и всегда в самое неподходящее время.

Может, написать кому-то письмо? – мрачно подумала Джез, устремляя за окно отрешенный взгляд. Океан, восхитительный днем, в темноте казался мрачным и враждебным. Может, лучше было снять квартиру с видом на городские огни, а не на безразличную бездну под окнами?.. Можно, правда, запечатать в бутылку письмо и швырнуть ее в океан, как сделала одна маленькая девочка, о которой ей кто-то рассказывал, написавшая в записке: «Тому, кто найдет. Я люблю вас».

Джез прошлепала босыми ногами на кухню, плотно запахнув купальный халат, чтобы приготовить себе еще чашку чая, а может, и зажевать его крекером. Есть не хотелось – она слишком расстроена, чтобы чувствовать голод.

Загудел зуммер домофона, и Джез вздрогнула от неожиданности. Звонок продолжал звонить, агрессивно-настойчиво, и она нажала кнопку ответа.

– Мисс Килкуллен, – сообщили ей с вахты, – к вам посетитель.

– Слава богу, – выдохнула Джез. – Кто это?

– Мистер Гэбриел. Пропустить его?

Джез смотрела на домофон, разинув рот, словно внезапно обнаружила там змею.

– Мисс Килкуллен, так можно ему подняться? – терпеливо повторила дежурная.

– Подождите минутку.

Джез застыла как вкопанная, не понимая ни какой сейчас год, ни почему она стоит босая на кухне. Ее словно швырнуло назад, в тот раздирающий сердце день их несостоявшейся свадьбы. Мысли стремительно перенеслись к тем месяцам, которые она провела в студии Мэла Ботвиника, затем новая веха – потрясающий фотопортрет Ричарда Никсона, отдыхающего под солнцем на песчаном пляже в Сан-Клементе. С ленивой улыбкой, которой никто прежде не видел, он вспоминал о Дайане Сойер. Этот снимок, когда его опубликовали журналы всего мира, сделал ее знаменитой. Сейчас эти воспоминания нахлынули на нее все разом, словно все это произошло одномоментно, недавно, разделенное между собой не годами, а часами.

Она взглянула на календарь: 1990 год. Чувство времени вернулось, более четкое, чем всегда, и ясное. Она помнит, кто она. Не нужно держаться так, словно она боится Гэбриела, этого запутавшегося человека с эмоциональным развитием одиннадцатилетнего мальчишки, которого она полюбила, будучи еще сама зеленым несмышленышем. Если его сейчас не впустить, он решит, что она струсила, боится взглянуть ему в лицо.

– Пусть поднимется через семь минут, – сказала она и отключила домофон.



Джез хватило пяти минут, чтобы подобрать потрясающий туалет, достойный того, чтобы встретить, после девяти лет молчания, первого человека, которого она полюбила, единственного, которому доверилась полностью, человека, бросившего ее у церковного порога. Что ж, каждая девушка должна, думала она, одеваясь, совершить в жизни одну грандиозную ошибку.

Джез увлеклась выбором туалета, стараясь унять разгулявшиеся нервы. Все понятно, так и должно было быть. Это всего лишь искаженная, иррациональная форма состояния испуга, оставшегося от другой жизни, от другой девушки, невинной и доверчивой, которую она едва помнила. Такое, как Гэйб, могло случиться только с такой глупыхой.

Джез натянула сиреневую с золотом майку с надписью «Лэйкерз», которую обычно надевала на спортивные соревнования, – слава и мощь прекрасной команды, возглавляемой Волшебником Джонсоном, самым вдохновенным игроком Национальной баскетбольной лиги, предохранит ее от Гэйба, как ожерелье из зубчиков чеснока хранит спящего человека от вампира.

То, что Гэйб бросил ее, выкинул на свалку, – самая большая удача, которая ей выпала. Если бы они, спаси господь, осуществили его безумный план с женитьбой, она так и продолжала бы жить в его тени, забыв о себе, о своей карьере. И все же, каким бы невероятным это ни казалось, Джез не могла бы сказать, что чувствует себя совершенно неуязвимой. Такой, какой была все эти годы.

Она натянула порядком потрепанные мотоциклетные джинсы из черной кожи с заклепками, способными удержать на почтительном расстоянии даже «Ангелов ада». Черные ботинки, дополнительный мазок макияжа, быстрое касание щеткой волос, чтобы убедиться, что они в полном беспорядке и растрепаны, – и она готова к встрече.

Джез пристально оглядела себя в зеркало: не суйся ко мне, как бы предупреждало ее отражение. Возможно, это глупо, но Джез прекрасно видела себя со стороны, и, как мастеру в творимой ею композиции, ей чего-то явно не хватало: еще мазка к придуманному образу, точки опоры. Бросившись к холодильнику, она достала яблоко, откусила кусочек и тут же выплюнула его. Подошла к двери, слегка приоткрыв ее, включила в гостиной телевизор и уселась на ковер в любимой позе: скрестив ноги, обложившись подушечками и зажав в руке яблоко.

В дверь позвонили.

– Открыто! – крикнула она, откусив еще кусочек яблока и яростно принявшись его пережевывать, не отрывая глаз от экрана и стараясь подавить беспорядочное колотье в груди. Это всего-навсего рефлекс, как у курицы, которая продолжает бегать с отрубленной головой.

– Так, – сказал Гэйб, останавливаясь в коридоре у входа в гостиную.

– О, привет, Гэйб, входи. Мне нужно досмотреть эту передачу до конца – она через минуту кончится, – проговорила Джез, пристально вглядываясь в экран и не переставая жевать, ткнув пальцем в сторону кушетки куда-то за спину.

Он сел и минуты три терпеливо ожидал, пока закончится какой-то эпизод из телесериала. Взяв в руки пульт дистанционного управления, Джез переключила канал и только тогда подняла глаза на Гэйба. А он не изменился, вот разве что глаза, все повидавшие, да эта сардоническая усмешка, которой она раньше не помнила. Обычный человек.

– Извини, но этот сериал – единственное, что я смотрю с благоговением, – сказал Джез. – Он тебе нравится?

– Что?

– Ну, неважно. Хочешь яблоко?

– Спасибо, нет. – Он молча ждал, пока Джез беззаботно дожует кусочек. – Ну так?.. – проговорил он наконец.

– Ты просто как Мэри Тайлер Мур в своем сериале. Помнишь, она тоже всегда говорила «Так?» и улыбалась широкой ослепительной улыбкой, слегка, правда, нервной, когда не знала, что говорить дальше. И Блэр Браун тоже.

– У тебя сегодня вечер телесериалов?

– О, я забыла, что у тебя давно не было возможности смотреть американское телевидение.

– Ты стала фанаткой «Лэйкерз»?

– Если тебе надоели «Лэйкерз», значит, тебе надоела жизнь, – глубокомысленно изрекла Джез, насмешливо улыбаясь. – Может, ты считаешь этот вид спорта недостаточно динамичным?

Никого ведь не убивают. Никаких страстей. Никаких бросаний бомб, никакой крови. Спокойный и безобидный – кто-то однажды написал так, – как самый скучный поцелуй. Жаль, что тебе не удалось увидеть «Лэйкерз» в тот момент, когда им пришлось применить силу. Не хотела бы я оказаться у них на пути, даже будь я самим Майклом Джорданом или Чарлзом Баркли.

– Баркли?..

– Из Филадельфии, – терпеливо объяснила Джез. – Ты словно с луны свалился. Как твои дела?

– Прекрасно. А твои?

– Лучше некуда. Страшно занята, работы по уши, но мы ведь все так, правда?

– Джез!

– Что? – спросила она, набив полный рот злосчастным яблоком.

– Перестань, а? Я пришел сюда поговорить, а вовсе не играть в игры.

Джез оставила его слова без ответа, продолжая жевать. Затем, развернувшись к нему лицом, положила под спину несколько подушек, обхватила колени руками и уставилась на Гэйба снизу вверх. Отблески, падавшие на ее голову пестрыми полосами, от цвета мясного соуса до панциря черепахи, исчезли, открыв свежее, как цветок, лицо. Она лениво проговорила:

– Ну, ладно, Гэйб, говори, зачем пришел. Я же тебя не останавливаю.

Она держалась невозмутимо-спокойно, ни взглядом, ни жестом не выдавая своих мыслей. Если слова, которые он собирался ей сказать, слишком трудны, – что ж, ему вполне пристало написать ей еще одно прекрасное письмо. Опыта ему не занимать.

– Недавно я ужинал с Фиби. Она сказала, что ты не хочешь пускать меня в студию и не хочешь, чтобы она представляла меня. Я сказал, что ты просто принадлежишь к другому направлению, чтобы не объяснять лишнего.

– Странно, что ты не сказал ей правду. Фиби обычно требует, чтобы ей выкладывали все.

– Поскольку, как я понял, она и не догадывается, что мы знакомы, я решил, что ты ничего никому не рассказывала.

– Да, ты мог бы догадаться, что пережитый опыт... как бы это получше выразиться... не принадлежит к любимой теме моих воспоминаний. Кажется, будто все это было не со мной. Никто, за исключением отца, не знает, что ты за человек. И человек ли вообще.

– Тогда ты испытывала ко мне вражду. – Гэйб наклонился вперед. – Давай теперь обговорим все в открытую.