Прислушиваясь к болтовне редакторов «Пипл» и Кэндис, Дэзи думала о том, что никогда прежде в своей жизни на нее не смотрели так, как сделал это Дэнил: взглядом ни холодным, ни теплым, ни одобрительным, ни осуждающим… ничего, кроме абсолютного отсутствия всякого интереса. Этому человеку скучно, решила Дэзи, тут же сказав себе, что ей это все равно. Таких съемок, как сейчас, у него было по меньшей мере две в день, и притом всю неделю подряд. И так было всю жизнь. За один снимок, который у него брали, он получал в среднем три тысячи долларов. Даже лучший хирург по пластическим операциям, делавший по две операции в день, и то получал не больше маэстро, подумала Дэзи, пытаясь отвлечься от щекотавшей ухо кисточки.

— Можете открыть глаза, — распорядился Алонзо.

С опаской подняв веки, она увидела свое отражение в зеркале. Оттуда на нее все еще глядела бежевая маска, разукрашенная глубокими непривычными тенями, положенными на скулы, шею и веки.

— Мы только начинаем, — пояснил Алонзо, видя изумление Дэзи.

* * *

Робертсон, парикмахер, с преувеличенно терпеливым видом томился у стены. Батарея щипцов для завивки и горячих термобигуди находилась уже в состоянии полной боевой готовности, хотя еще добрых полтора часа он не сможет приступить к своей работе.

Дэзи казалось, что она сидит на этой проклятой табуретке уже целую вечность, хотя прошло всего два часа. Если бы, подумала она с растущим раздражением, такой копуша, как Алонзо, должен был работать с ней на киносъемке, его бы уже давно не было в живых. Да она сама бы заколола его одним из тех многочисленных инструментов, которым он пользовался. Наконец Алонзо решил, что работа закончена и можно передавать эстафету Робертсону.

Разрисованное отражение, смотревшее на нее из зеркала, было чужим: не тот рот, не те брови, не та кожа… С сегодняшнего утра, когда она сюда пришла, Дэзи состарилась по меньшей мере на десять лет. Лицо в зеркале было не ее, и когда Робертсон начал укладывать волосы в сложную прическу в виде диадемы а-ля принцесса Грейс Келли на гала-концерте, Дэзи не стала даже протестовать.

— Я должен создать опорный валик для тиары, — сказал он, ловко работая пальцами, постепенно превращавшими ее волосы в плотную массу кудрей.

— Тиара? — спросила Дэзи чужими губами.

— Анри взял напрокат тиару, подвески и колье, — сообщил он. — Мы хотим создать образ дореволюционной России. Вы должны выглядеть вроде Анастасии — ну знаете, вся эта романовская династия.

— Я не знала, что это входит в ваши планы, — ответила Дэзи, — да лучше бы мне и сейчас об этом ничего не знать.

— В чем дело? — удивился Робертсон.

— Не берите в голову…

Выходит, подумала Дэзи, что Кэндис Блюм, несмотря на свою благовоспитанность, не сочла нужным поделиться с ней этими замыслами. Дэзи и так мутило от лицезрения того, что сделали с ее лицом, а тут к визуальному неприятию добавлялась еще и тошнотворная мысль, что ее хотят заставить перевоплотиться в несчастную и даьно погибшую Великую Княгиню. Она уже было совсем поднялась, чтобы выяснить отношения с Кэндис, когда в комнату вплыл Анри, неся несколько коробочек черного бархата. Не говоря ни слова, он защелкнул «ошейник» из рубинов, изумрудов и бриллиантов у нее на шее и водрузил на голову сияющую теми же драгоценностями тиару.

— Что?! У вас не проколоты уши? — возмущенно взвизгнул он.

— Может, вы займетесь этим и сами проколете их? — тихо спросила Дэзи. В ее голосе прозвучало такое бешенство, что Анри даже попятился.

Сверху, из студии, раздался нетерпеливый голос Дэнила. Похоже, он наконец обрел нужное для работы настроение: если все пойдет по расписанию, через полчаса маэстро будет свободен.

— Готовы? — спросил Робертсон.

Дэзи еще раз посмотрелась в зеркало — возражать было бесполезно. Они столько всего с ней натворили, что она даже представить себе не могла, с чего надо начать, чтобы хоть чуть-чуть исправить положение.

Дэзи с осторожностью поднялась. От долгого сидения ноги затекли, и она едва стояла. Ей не нужно было переодевать махровый халат, потому что в определенный момент, при начале съемок, она просто сбросит его. Но Дэзи не чувствовала себя готовой к дальнейшим действиям. Она была абсолютно опустошена и раздавлена. Да что там говорить, Дэзи Вален-ской больше не существовало!

— Ну, с меня хватит! — вдруг произнесла Дэзи, повернулась к столу и, запустив пальцы в банку с холодным кремом, размазала ее содержимое по лицу — от одной щеки до другой. — Снимите с меня драгоценности, распустите волосы и позовите сюда Алонзо, чтобы он смыл с меня всю оставшуюся гадость!

Робертсон, к которому были обращены ее слова, почувствовал, как пол уплывает у него из-под ног. Он отступил как можно дальше, в самый угол, и оттуда наблюдал за этой сумасшедшей.

— Алонзо! — крикнула Дэзи, чтобы ее могли услышать в приемной. — Идите сюда. Вы мне нужны!

Косметолог поспешил к ней в костюмерную и застал ее в тот момент, когда она растирала вторую порцию холодного крема по лбу и подбородку.

— Полотенца! — скомандовала Дэзи. — И скажите вашему Дэнилу, что я буду готова через несколько минут. Обычно на всю косметику у меня уходит не больше трех минут, но это когда на лице нет никакого грима. Робертсон! Расческу! Алонзо, ради бога, встряхните головой и сделайте пару глубоких вдохов…

* * *

— Можно, мы пройдемся по тому, что имеем на сегодняшний день, а, Уорнер? — попросил Хьюго Ралли, управляющий «Таверны» в Центральном парке.

Кэндис Блюм и Уорнер Ле Рой, как ему показалось, настолько быстро пришли к единому мнению, что он захотел убедиться, а не упустили ли они все чего-нибудь существенного.

Секретарша начала быстро читать по своим записям:

— Вязовая комната будет использоваться для церемонии приема гостей. В Вязовой комнате и в Зале со стропилами будут поставлены десять столиков на колесиках. Они начнут циркулировать, как только откроется прием. Каждый столик будут обслуживать по паре официантов. На столах поставим три ледяные чаши с изображением княжны Дэзи — каждая три фута высотой. В одной — десять фунтов икры, в другой — три литра шампанского «Луис Родерер Кристалл», в третьей — бутылка русской водки. Икра выкладывается на маленькие тарелочки. Сервировка — по вкусу гостей.

— Ты забыла цыган, — вставила Кэндис, сбрызнув лимонным соком копченую форель, которую она с удовольствием поглощала.

— Я как раз собиралась перейти к цыганам, — заметила секретарша. — Во время прибытия гостей по обе стороны парадного входа должен выстроиться цыганский хор из тридцати человек. Еще тридцать цыган будут курсировать в Вязовой комнате и Балочном зале. Они не должны играть громко, чтобы не заглушить представление княжны Дэзи гостям. Вокруг ресторана должны быть размещены восемь прожекторов. В дополнение к нашему персоналу будет нанято пятьдесят человек, учитывая тройки. Все эти люди должны иметь опыт общения с лошадьми.

Секретарша сделала пометку в записях и продолжала:

— Во время ужина в Кристальной комнате будет играть духовой оркестр. Вальс будут танцевать в Кристальной комнате, а также под деревьями на террасе. Цыганские музыканты играют в павильоне. Оркестр диско предполагается разместить в комнате возле террасы в дальнем конце ресторана уже после ужина.

— А если пойдет дождь? — спросила Кэндис.

— Можно будет натянуть тент и установить переносные радиаторы. Однако сейчас только начало сентября, и я не думаю, что нам следует беспокоиться насчет этого, — отмел ее опасения Уорнер Ле Рой.

— Уорнер, — начала Кэндис самым игривым, какой могла себе позволить, тоном, — я все еще не удовлетворена решением вопроса с икрой. Мы просто говорим «икра», но мне бы хотелось более точного определения. Меня это интересует лично.

— Если вы желаете, чтобы все было, как говорится, по высшему разряду, — подумав, ответил он, — то я мог бы попытаться заказать золотистую иранскую. Сомневаюсь, однако, чтобы ее хватило на всех. Кстати, уверен: большинство людей никогда не отличит эту икру от обычной.

— Хорошо. А если не иранская, то какая все-таки ближе всего подходит к ней по качеству? — продолжала допытываться Кэндис.

— Ну, можно попробовать белужью. Тут проблем не будет. Порция должна быть в среднем где-то в три унции. Это две ложки — вполне достаточно, чтобы гости убедились в вашей щедрости. То есть получается один фунт на пятерых. При этом учтите, что далеко не все вообще любят икру.

— Я хочу, — с жаром возразила Кэндис, — чтобы гости могли не просто убедиться в нашей щедрости. Я хочу, чтобы они обалдели! Пусть на каждого будет не по три, а по четыре унции.

— Мне продолжать? — спросила секретарша.

Кэндис кивнула.

— В буфете предполагается выставить целого осетра в холодном виде и лососину, жареных перепелов, жаренного на вертеле дикого кабана с тушеными яблоками и брусникой…

— Знаете что, Уорнер, я не совсем уверена насчет кабана, — перебила Кэндис. — Вроде бы это блюдо русской кухни, но вы точно знаете?

— Это сенсационно! Мы маринуем его пять дней, обваливаем в белых сухарях и подаем под беарнским соусом.

Он дал знак секретарше, чтобы та продолжала читать длинный перечень блюд для буфета. Наконец она подошла к концу своих записей.

— Десерт будет подаваться за столом. Мистер Ралли и шеф-повар решат, какие ингредиенты являются наиболее подходящими для скульптурных сооружений на десерт. И все это будет подожжено.

— Только чтобы не горела бутыль с изображением княжны Дэзи, — предупредила Кэндис.

— Конечно, нет! — возмутился Уорнер. — Тут вы можете на меня положиться.

— Я и полагаюсь, — с чувством проговорила Кэндис. — Только я не вижу, почему мы не можем развесить сосульки на деревьях? У нас же будет снег вокруг «Таверны», везде, кроме танцевальной веранды. Так почему же не могут быть настоящие сосульки?

— Я мог бы, — задумчиво проговорил Уорнер, — повесить театральные сосульки или, скажем, зажечь зимние огни.

— О, да! Великолепно! Зимние огоньки! Как раз то, что надо. Белые, малюсенькие и мигающие! Я помню их с прошлого Рождества, как раз проезжала мимо и видела. Они были просто потрясающими! — в полном экстазе защебетала Кэндис. — Давайте остановимся на них…

— Есть, правда, одна проблема. Ведь на следующий день их придется снять. Зимний антураж раньше Дня благодарения мы обычно не применяем.

— Не вижу проблемы, — удивилась Кэндис.

— Дело в том, что это как-никак шестьдесят тысяч лампочек. И электрикам придется заплатить кругленькую сумму.

— Мистер Шеннон не понял бы меня, узнав, что я уперлась из-за каких-то там мигалок, — с обиженным видом возразила эксперт по паблисити. — Уж коли мы выкидываем шестьдесят тысяч долларов на искусственный снег…

Хьюго Ралли осторожно кашлянул.

— А мы разве не оговаривали только свечи и никакого электричества? — спросил он.

— Нет. Мы говорили, что нам потребуется по крайней мере две тысячи свечей в серебряных канделябрах. Но в туалетных комнатах должно быть электричество, — напомнила Кэндис. — А теперь относительно цветов, мистер Ралли. Это чрезвычайно важно. У нас должны быть тысячи маргариток. Но где вы их сможете раздобыть в такое время? Но, повторяю, они нам необходимы.

— Достать-то я их достану. Но, боюсь, они не произведут должного эффекта, если я не поставлю их вместе с белыми розами и желтыми хризантемами, — настаивал на своем Ралли.

— О\'кей, главное, чтобы были маргаритки!

Кэндис апеллировала теперь исключительно к Уорнеру Ле Рою.

— Вы не могли бы назвать примерную сумму, в которую нам обойдется этот прием? Пока забудьте про снег, про тройки и лошадей.

Уорнер на минуту задумался.

— Где-то в районе… — прикидывая, медленно начал он. — Если набросить дополнительный персонал, и ледяные скульптуры, и разное другое, то… думаю, получится где-то в районе двухсот тысяч.

— Звучит вполне реалистично, — оценила его подсчет Кэндис.

* * *

Просыпаясь после первых беспокойных часов тяжелого забытья, президент «Элстри» Хилли Биджур нередко задавался вопросом: какая нелегкая в свое время затянула его в этот дерьмовый мир косметики? В эти дикие джунгли, откуда нормальному человеку в жизни не выбраться? Как только подобный вопрос начинал вертеться у него в голове, он мог уверенно распрощаться с мыслью о том, чтобы заснуть в ближайшие часы.

И тогда Хилли Биджур вставал с постели и брал таблетку снотворного, которая, по словам его врача, не грозила выработать привычку к постоянному пристрастию. Эта замечательная таблетка имела только один недостаток: Хилли Биджур констатировал, что она не помогала ему заснуть. Однако, проглотив ее, он начинал чувствовать себя спокойнее, хотя скорее всего это было лишь самовнушение. Впрочем, по возможности еле слышно, чтобы не разбудить жену, выбираясь из спальни, он все равно шел за таблеткой.

Потом он читал очередные несколько страниц пятитомной биографии Генри Джеймса. Примерно в пять утра, стараясь думать только о Джеймсе, выпускавшем одну за другой свои книги в Лондоне, он пробирался обратно в спальню. Обычно ему удавалось заснуть на несколько часов, прежде чем пробудиться для нового дня — дня, заполненного делами, каждое из которых имело отношение к рекламной кампании «Княжны Дэзи».

Стояло начало сентября 1977 года. Со старта кампании по рекламе новых духов и косметики минуло почти восемь месяцев. Духи, которые Патрик Шеннон окрестил «Княжна Дэзи», фактически разрабатывались уже семь лет — то была работа человека, считавшегося величайшим «носом» Франции. На прагматический вкус Хилли Биджура новые духи пахли неплохо, но лично он считал: им не сравниться с «Арпеж». Это были духи, которыми пользовалась первая женщина, с которой он переспал, и других, полагал он, больше и не надо выпускать. «Арпеж» возбуждал его так же, как «Роса юности», которыми пользовалась теща, вызывавшая у него отвращение. Что было бы, задумался он, если бы его первая настоящая женщина пользовалась «Росой юности», а теща — «Арпеж»? Интересно, не стали бы его пристрастия прямо противоположными? И вообще, духи ли пахли сексом или, наоборот, секс пах духами? И чем бы он пах, если бы духов вообще не существовало? Было бы это лучше или нет? Лично он склонялся к тому мнению, но бизнес есть бизнес, и если люди хотят считать какие-то духи не «выветриваемыми», но романтичными, одухотворенными, не навязчивыми, а очаровательными и радостно женственными, у них на это столько же прав, сколько у ценителей вин. Ему было абсолютно наплевать, когда они начинали толковать о каких-то «флораль-ных нотах», или «маленьких зеленых лепестках», или с умным видом роняли фразы о «серьезных духах для серьезных костюмов» или «мускусной революции». Он был совершенно безразличен к тому, являлись ли духи «созданными» или «разработанными». Точно так же ему было совершенно безразлично, «применяет» ли женщина «Хлое» или «проникается ими», как и содержание всего этого одинаково бессмысленного жаргона, употреблявшегося в вычурном мире косметики.

Вопрос сводится только к продаже — и больше ни к чему, думал он, принимал душ. Духи — это фантазия вместо реальности. Предмет роскоши, все больше становящийся частью американской жизни.

Хилли Биджур знал толк во всем, что касалось продажи товара, и Шеннон далеко не случайно выбрал именно его на место президента «Элстри». Примерно через месяц, не останавливаясь ни перед какими затратами, он нанял группу людей, не связанных с прежними делами «Элстри», а потому с энтузиазмом взявшихся за проведение в жизнь новой линии, рассчитанной на массовую распродажу и максимальные прибыли. Он лично распорядился, сколько новых изделий должно войти в тот косметический набор, который компания предлагала своим оптовым покупателям. Обычно заказчики страшатся, когда им предлагают большой набор — у них нет гарантии, что в рознице дела пойдут так, как ожидается. Вот почему в новый косметический «пакет», рекламируемый княжной Дэзи, входило не так уж много наименований: освежающий лосьон, очищающий крем, лосьон для тела, жидкий косметический грим шести тонов, помада и губной блеск наиболее ходовых оттенков розового, красного, коричневатого и темно-фиолетового цветов, лак для ногтей соответствующих четырех тонов, четыре оттенка румян, четыре вида пудры для лица, тушь для ресниц черного и коричневого цветов, карандаш для век четырех оттенков, тени для глаз восьми видов (в этом отношении он мог поздравить себя: обычный набор косметики, как правило, включал более двадцати видов теней, так что Биджур считал, что проявил неслыханное самоограничение) и, конечно, мыло, спрей во флаконах четырех размеров и, наконец, духи — в расфасовке по пол-унции, унции и две унции.

Перебирая в уме весь ассортимент новых косметических товаров, Хилли Биджур вспоминал слова Дика Джонсона, оптовика из Аллентуана.

— На рынке сегодня слишком много товаров — производители совсем с ума посходили.

Но Хилли хорошо понимал, что без новых товаров нет и прогресса.

Одиннадцать центов от каждого доллара в косметике уходит на упаковку. Именно это обстоятельство заставило Хилли Биджура погрузиться в любовное созерцание изумительной красоты флаконов, разработанных для новых духов «Княжна Дэзи». Идею дизайна подсказала им сама Дэзи: ее вдохновили пасхальные яйца Питера Карла Фаберже, которых за период с 1884-го по 1917 год было сделано для царской семьи пятьдесят семь штук. Теперь они хранятся в музеях по всему свету, хотя некоторые и попали в частные коллекции. Марджори Мерривезер Пост, наследница корпорации «Дженерал фудс» — одна из немногих обладательниц нескольких царских яиц Фаберже. Так вот, даже в ее обширной коллекции русских сокровищ они были самыми уникальными экспонатами.

Флакон с духами «Княжна Дэзи» имел форму яйца и был сделан из хрусталя ручной работы: с четырех сторон его оплетала изящная, шелестящая позолоченная лента, завязывавшаяся над граненой пробкой пышным бантом. «Яйцо» помещалось на золоченый треножник, поражавший своей грациозностью, а сверху свободно входило и овальное отверстие, являвшееся частью крепления. В год, когда духи продавались во флаконах сугубо модернового дизайна, флакон «Элстри» поражал своей уникальностью, сам по себе будучи настоящей драгоценностью.

Хилли Биджуру казалось: просто невозможно, увидев новый флакон, не ощутить немедленного желания снять его с подставки, чтобы подержать в руках и насладиться его прелестью. Удачно, думал он, что выбрана именно такая идея — ведь яйцо издревле считается наиболее совершенной формой, созданной самой природой.

А баночки, пузырьки и коробочки под темный лазурит, отливавшие синеватыми бликами и чем-то напоминавшие глазурь самого Фаберже. И на каждом предмете — изображение золотисто-белой маргаритки — «дэзи» на зеленом стебельке. Эти стилизованные цветы стали своего рода визитной карточкой новой «Элстри».

Духи «Княжна Дэзи» предполагалось продавать по сто долларов за унцию. Была ли эта высокая цена оправданной? По мнению Биджура — вполне. В отличие от множества других духов, стоивших куда дешевле, новые духи были сделаны с применением лишь натуральных жиров и эссенций и при этом на лучших французских парфюмерных фабриках. Конечно, себестоимость производства, розлива и реализации не приближалась к продажной цене. И слава богу, думал президент «Элстри», потому что, будь себестоимость выше, где были бы те прибыли, на которые они все рассчитывают?! Когда это случается и себестоимость начинает подбираться к продажной цене, это Конец. Такое возможно разве только в этой сумасбродной России, где о прибылях нет и речи.

Шагая по Парк-авеню к штаб-квартире корпорации, Хилли Биджур думал о предрождественских каталогах, составленных ведущими магазинами Америки и разосланных еще в августе: во всех значились новые духи «Княжна Дэзи», как и подарочные наборы — духи, одеколон, мыло. Если бы не это, его шаг сейчас не был бы столь упругим, а настроение оптимистичным: только при условии, что «Сакс» и «Найман Маркус», не говоря уже о десятках других крупных универмагов, включат «Княжну Дэзи» в свои списки, дикая фантазия Шеннона могла иметь шанс на то, чтобы превратиться в реальность.

Сам Хилли был вполне удовлетворен своей частью работы — партия духов из Франции без всяких происшествий прибыла на склад в Нью-Джерси в полном порядке и, главное, вовремя. Заказы на новую продукцию были просто фантастическими. Даже «Сакс» на Пятой авеню, обычно всегда получавший право на торговлю новой косметической продукцией до того, как она появится на прилавках других нью-йоркских магазинов, и то удалось уговорить выставить на сей раз «Княжну Дэзи» одновременно с универсальными магазинами «Бендель» и «Блумингсдейл».

Продавщицам компания «Элстри» обязалась в течение первых трех месяцев выплачивать особые премии плюс к комиссионным: образцы новых духов в количестве десятков тысяч маленьких флакончиков уже поступили в специально отобранные для этой цели магазины: там, как и было задумано, их будут бесплатно раздавать публике во время презентации на первом этаже. Что касается самой Дэзи, то в соответствии с составленной программой ей предстояло летать из одного города в другой, чтобы появиться на тридцати презентациях в главных точках в течение нескольких недель после предстоявшего бала. Ей полагалось вытаскивать выигрышный билет в лотерее, чтобы затем передать его одной из покупательниц духов или косметики «Княжна Дэзи»: сумма выигрыша составляла тысячу долларов.

Где же может поджидать их неудача? Господи, думал Хилли Биджур с содроганием, да где угодно. В этом сумасшедшем мире косметики ничего никогда не знаешь наверняка… Впрочем, не так ли все происходит и за пределами этого безумного бизнеса?!

* * *

— Конечно же, она ничего собой не представляет. Абсолютно ничего. Просто жалкая тварь — вот и все. Мне можно это и не говорить… Только хуже будет. Ты что, не понимаешь, Робин? — в бешенстве бросила Ванесса. — Никогда она не стоила нашей доброты! Нет, не надо мне ни милтуана, ни валиума, ни снотворного — и, пожалуйста, будь добр, перестань предлагать их мне.

Было три часа утра, и Ванесса, как это часто с ней случалось за последние несколько месяцев, проснулась от охватившего ее чувства ярости. Робин, казалось, всегда знал, когда она не способна больше заснуть, и сам просыпался, готовый терпеливо выслушивать весь длинный перечень ее накопившихся обид. Ему было грустно на нее смотреть. Хотя длинное, ослепительное, элегантное тело оставалось все таким же прекрасным, рот ее сжимался в неприятной гримасе, а лицо было злым и изможденным. И как ни старался он отвлечь жену, рисуя планы предстоящего отдыха, делясь мыслями о новом интерьере, как ни сжимал ее в объятиях и не массировал ей шею, где сосредоточивалось главное напряжение мыщц, ничего не помогало. Она все равно не могла забыть Дэзи и то, что та сделала ей.

— Во-первых, и ты должен это признать, Робин, она никогда не проявляла подлинной благодарности. О да, она говорила спасибо и все, что положено, но только в тех случаях, когда это было абсолютно необходимо, когда я уговорила Топси заказать ей портрет детей маслом или когда я достала для нее тот, другой заказ. Но как, как она говорила это свое спасибо? Так, словно она делала мне одолжение! Если есть на свете одна вещь, которую я никогда никому не прощаю, это неблагодарность. Сколько раз, когда я звала ее на приемы, она отказывалась, ссылаясь на занятость? Какого черта она о себе так много понимает!

— Ванесса, все, кто у тебя бывал и кто имеет вес в Нью-Йорке, говорят в один голос: твои приемы самые лучшие. Что ты обращаешь внимание на ее слова? — уже в сотый раз терпеливо пытался вразумить ее Робин.

— Не в этом дело, ты же знаешь. Меня бесит ее отношение. Это высокомерное «ты не можешь до меня дотронуться, потому что я не такая, как все»… или «ты мне не интересен, можешь не стараться»… Вот чего я не могу переварить. А все эти платья, которые ты ей давал? Фактически ты должен был просто навязывать их ей! Черт подери, получалось так, как будто ей нравилось носить эти идиотские театральные обноски. Она буквально кипела от ненависти к Дэзи, и началось это со времени той злополучной прогулки на яхте прошлой зимой. Но затем, когда рекламная кампания, осененная именем княжны Дэзи, начала набирать обороты, когда имя Дэзи замелькало в прессе, когда в газетах и журналах обсуждался миллионный контракт, подписанный ею, и когда, наконец, Ванесса узнала о готовящейся к публикации статье в «Пипл» с портретом Дэзи на обложке, зависть ее достигла такого накала, что буквально пожирала ее.

— Что-то она не к тебе за нарядами явилась, — со злобной язвительностью процедила Ванесса, глядя на мужа, который пожал плечами и ничего не ответил. — Извини, дорогой, — со вздохом добавила она, нежно касаясь его руки, — я не хотела тебя обидеть, у меня просто сорвалось. Ее вкус настолько чудовищен, что, конечно, ей не хватило бы ни ума, ни стильности, чтобы носить твои модели. Вот и все, что я хотела сказать.

— Да все в порядке, — успокоил он жену. — Хочешь немного вина, дорогая? Это поможет тебе заснуть.

Ванесса вновь отрицательно покачала головой, выражая свою непреклонность.

— Уверяю тебя, Робин, что я абсолютно равнодушна ко всем этим дешевым рекламным трюкам. Это ее звездный час — и пусть она воспользуется им сполна, мне на это плевать. Но вот чего я не могу простить и чего никогда не прощу ей, так это то, как она испортила нашу шикарную поездку на яхте. Ты вообще можешь понять, какой идиоткой по ее милости я предстала перед людьми?! И какие жуткие веши наверняка они говорят о нас с тобой с тех пор? Каждый из тех, кто был тогда на яхте, я уверена, разболтал об этом всем, кого только знал. Прошли уже месяцы, а люди все продолжают при встрече покусывать меня: «Ванесса, дорогая, так эта твоя попытка помирить тех двоих… по тебе же ударила бумерангом, да?..», «Ванесса, я слышала эту волнующую историю… Так что же случилось на самом деле, милая?..», «Ванесса, зачем это ты распорядилась, чтобы яхта повернула обратно? И почему вдруг Дэзи Валенская сбежала среди ночи? Что вынудило Рэма Валенского сидеть, запершись у себя в каюте всю оставшуюся часть пути… Это так с его стороны невежливо… Дорогая, милая, ну расскажи же нам… уверена: ты знаешь больше, чем говоришь… Как могли они позволить себе такое поведение по отношению к тебе?». О, Робин, ты просто ушам своим не поверишь. Все эти слухи — мстительные, низкие, глупые, безобразные… И во всех я предстаю как величайшая в мире идиотка. И все это слышишь буквально повсюду от людей, которых я привыкла числить своими друзьями. Я сейчас даже не осмеливаюсь договариваться о встречах за ленчем, потому что заранее ожидаю всех этих ужасных расспросов. Разве ты не понимаешь, что она проделала со мной, эта тщеславная тварь?!

— Ты преувеличиваешь. Люди поговорили — и забыли. Уверен, что забыли: не такое это событие, чтобы помнить до бесконечности, — не слишком уверенным тоном утешал жену Робин, который и сам нередко становился жертвой подобных расспросов.

— Ерунда это все! И ты сам понимаешь не хуже моего. Вот если бы Рэм не вел себя так, тогда — другое дело. Я вполне могла бы сказать, что у Дэзи случился приступ морской болезни, аллергия или еще что-нибудь в этом духе. Но ему, видите ли, надо было непременно удалиться к себе в каюту и сидеть там запершись! Не мог даже, черт подери, пожелать гостям спокойной ночи! Вот из-за чего все приняло такой оборот. Вот почему об этой истории заговорил весь свет! Когда вспоминаешь, сколько неприятностей пришлось пережить из-за этого подонка, сколько пришлось уговаривать Дэзи поехать с нами на яхте, просто тошно становится! Хорошо, пусть он вложил свои деньги в твою последнюю коллекцию моделей, но разве это дает ему право выставлять меня на всеобщее посмешище?!

— Ванесса, дорогая, умоляю тебя — перестань! Нельзя же так себя изводить. Это невозможно выдержать… надо постараться забыть.

— Думаешь, я не хочу?! — Ванесса решительно встала, кутаясь в банный халат. — Сколько сейчас времени… в Англии? — неожиданно повернулась она к Робину.

— Сейчас там утро, а что? — удивился тот.

Не отвечая на его вопрос, она заказала разговор с Лондоном и все время, пока ее не соединили с Рэмом, оставалась в спальне.

— Привет, дорогой, это Ванесса! — заворковала она как ни в чем не бывало. — Мы с Робином только что выпили по стаканчику на ночь — и тут вдруг оба поняли, что мы уже бог знает сколько времени не имеем о тебе никаких известий. Вот я и подумала: а почему бы не снять трубку и не позвонить тебе? Ужасно обидно, что тогда на яхте ты себя плохо почувствовал. В общем-то, мы даже серьезно забеспокоились. Конечно, я понимаю… у меня тоже бывают страшные мигрени. Нет, нет, не надо извинений. Но сейчас все в порядке, так ведь? Очень за тебя рада. Робин и я, мы оба в прекрасной форме. Ты, я уверена, в курсе последних новостей относительно Дэзи? У нее дела идут просто превосходно. Но она, конечно же, тебе писала… Тут такое творится — даже трудно себе представить! Вокруг нее, дорогой, поднята небывалая шумиха. Чудеса, да и только! Ты тоже так думаешь? Только вообрази: у нее в жизни не водилось денег, а тут вдруг целый миллион! Твой родовой титул, оказывается, чего-то все-таки стоит по эту сторону океана… демократия там у нас или не демократия, но стоит! Как и англичане, мы обожаем аристократию и всяких лордов. Просто жить без них не можем… Даже «Пипл» дает о ней разворот и посвящает обложку княжне Дэзи! И уж после этого, можешь не сомневаться, ее имя станет известно в каждом американском доме. Так что ты, дорогой мой, готовься к тому, что твоя маленькая сестренка будет красоваться на всех афишных тумбах, рекламных щитах, на страницах газет и журналов, телеэкранах — и не только здесь у нас, но и у тебя в Англии. Ты меня понял? Ты должен привыкнуть к тому, что человек, носящий фамилию Валенских, будет рекламировать губную помаду и еще бог знает что. Потому что ради Патрика Шеннона она пойдет на что угодно, можешь не сомневаться. Что? Тебе не вполне ясны мои слова насчет Патрика Шеннона? Он стоит во главе… извини, дорогой, ты, безусловно, знаешь, чем он занимается и кого представляет. Я имела в виду совсем другое. Эти двое безумно влюблены друг в друга. В Нью-Йорке все только и делают, что сплетничают на их счет. С тех самых пор, как они вернулись вдвоем из Англии. У них потрясающий роман! На них так приятно смотреть, когда они вместе… Прямо опять начинаешь верить, что на свете существует любовь. А ты что, разве не виделся с ними, когда они были в Англии? А, понимаю… на Ближнем Востоке… значит, ты не застал наших птенчиков… А жаль… Здесь-то, по-моему, Дэзи и проявила свои истинные способности. Вот именно. «Пипл» и прочее — это все прекрасно, конечно, но Патрик Шеннон, можешь поверить моим глазам — они не слишком часто ошибаются! — это намного прекраснее. И потом, этому человеку достается все, чего он только пожелает! Как раз вчера в «Нью-Йорк тайме» была статья об «Элстри», и там цитировались его слова о том, что «Дэзи уникальна». По-моему, это еще чересчур слабо сказано. Да, слабо, учитывая, что… впрочем, он просто, наверное, старался быть сдержанным… Так вот, учитывая, что, когда я их видела недавно вдвоем в ресторане, он не то что глаз, а и рук не мог от нее отвести! Ну не будь же таким старомодным, Рэм! Дэзи уже давно совершеннолетняя и вправе иметь хоть целую дюжину любовников… Правда, пока что, похоже, ей достаточно одного Шеннона. Но тут ее винить не в чем!

Она сделала паузу и заключила:

— Хорошо, дорогой мой, не буду тебя дольше задерживать. Я ведь просто звонила, чтобы справиться, как ты там, — вот и все. Старые друзья не должны надолго исчезать из нашей жизни. Робин просит передать тебе свои наилучшие пожелания. До свидания, любовь моя. До встречи.

И Ванесса повесила трубку с таким выражением блаженства на лице, какого Робин не видел у нее уже много месяцев.

— Знаешь, — обратилась она к мужу, — пожалуй, я все-таки выпью немного вина.

— Ну как, тебе получше теперь? — с усмешкой спросил Робин.

— Конечно, милый, ты же меня хорошо знаешь!

* * *

Та боль, которую испытал Рэм, когда, оставив Дэзи истекающей кровью на ее постели, бежал тайком из «Ла Марэ», была столь чудовищной и столь неотступной, что он прятал ее в самых глубоких тайниках своей души, там, где боль эту не смог бы обнаружить никто. Никто, кроме него самого. Для всех остальных он оставался все тем же вполне нормальным и уравновешенным человеком с безупречными манерами. Он должен был существовать в мире без Дэзи. Ему приходилось смириться с этим, подавив свою боль. Она не принадлежала ему, однако не принадлежала и никому другому — в этом заключалось его единственное утешение. Правда, в безумном сознании Рэма она всегда оставалась его, и только его. Она продолжала жить в его мозгу, в клетке, созданной его безнадежным, бесконечным, страстным стремлением обладать ею, стремлением и самому вырваться из железных прутьев, но у него не было ни воли, ни желания, ни сил. В клетке всегда находились лишь два образа — Дэзи и он сам, запертые там навеки. Да, пребывая в его клетке, она не смотрела на него, но равным образом не смотрела и ни на кого другого. Еще бы, посмела бы она это сделать! В конце концов, Дэзи была его собственностью — и ничьей больше.

Рэм не ревновал ее, нет. Не ревновал, потому что, в сущности, не к кому было. На горизонте ни разу не возникало никакой реальной угрозы. Он не видел тени третьего в клетке, где существовали только она и он, а вернее, он и его фантазии.

И вот всего несколькими словами, несколькими вскользь брошенными фразами, выбранными, как всегда, с безошибочным инстинктом, Ванесса сломала железные прутья клетки, вызвав в душе Рэма обреченность и ощущение собственного бессилия. Он уже не мог теперь сопротивляться своей боли, скрываться от нее и скрывать от других. В сердце Рэма проснулся страшный зверь — ревность. Этот зверь рвал его душу своими острыми когтями. Казалось, зверь этот жил в его сердце миллионы лет и теперь, проснувшись, сразу обрушил на него всю зрелую силу испепеляющей, разъедающей душу ярости.

Рэм быстро оделся и уже через полчаса после звонка Ванессы был в гараже при конюшне, где стоял его «Ягуар».

Он всегда был в курсе того, где находилась Даниэль. В дирекции школы привыкли к его телефонным звонкам: он звонил, чтобы справиться, продолжает ли Дэзи оплачивать пребывание сестры в специальном учебном заведении. Годами ждал он того дня, того неизбежного дня, когда она окажется не в состоянии помогать Даниэль и вынуждена будет обратиться к нему за помощью.

Через двадцать минут Рэм был уже за чертой города, и его «Ягуар» несся теперь в направлении школы Королевы Анны в пригороде Лондона. Он ехал так, словно знал маршрут как свои пять пальцев. На самом деле он проехал по нему много-много лет тому назад, но все эти годы дорога в школу, запечатленная в его мозгу, оставалась перед его глазами, и ему не надо было никакой карты, чтобы добраться до цели.

24

— О боже! Нет!..

Кэндис Блюм, не выдержав, закричала. Сидевшая рядом Дженни немедленно повернулась к своей начальнице. Лицо той приобрело мертвенно-белый цвет. На ее столе лежал рекламный номер «Пипл», только что доставленный посыльным, — этот журнал появится на прилавках всех киосков Америки ровно через двадцать четыре часа. Дженни подбежала к столу Кэндис почти в ужасе: наверняка произошло непоправимое, и они заменили обложку!.. Кэндис боялась этого все последние месяцы. Она всегда повторяла, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но нет, вот она — Дэзи на обложке… и все прекрасно… Очевидно, Дэнил сработал наилучшим образом, и выходка Дэзи только раззадорила его. Фото потрясающее! Сбоку обложки красная строка кричала: «Княжна Дэзи: тайная история дочери Франчески Вернон и князя Стаха Валенского».

Руки Дженни дрожали, пока она искала страницу, где начиналась статья.

— Страница тридцать четвертая, — выдохнула Кэндис.

Дженни в конце концов нашла двойной разворот, предварявшийся строчкой на обложке номера. Вся правая половина разворота была занята одной большой черно-белой фотографией. Дженни уставилась на нее, затем прочла подпись и снова перевела взгляд на фото. Весь мир, казалось, сжался до размеров этой страницы, этой фотографии, этих двух женских портретов. Две девушки со светлыми волосами и черными глазами, две девушки, стоявшие в обнимку перед камерой, улыбающиеся и такие похожие. Невероятно похожие! Обеим, казалось, года по двадцать три.

Подпись под фотографией гласила: «Княжна Дэзи во время недавнего посещения своей сестры-близнеца Даниэль, находящейся в доме для умственно отсталых детей, куда ее упрятали в шестилетнем возрасте».

Обе женщины, замерев от ужаса, смотрели друг на друга, не в состоянии произнести ни слова, силясь понять то, чего не могло быть, но что было у них перед глазами.

Наконец слабым голосом Кэндис все же выговорила:

— Она… она немного ниже.

— Глаза… у нее те же самые глаза… но выражение… выражение глаз… оно не такое… в нем что-то расплывчатое… — спотыкаясь на каждом слове, произнесла Дженни.

В том состоянии шока, в каком она пребывала, она не могла охватить всей картины и ухватывала лишь детали.

— А волосы… они доходят только до плеч… и потом, они как будто не такие блестящие… но вот растут, мне кажется… растут точно, как у Дэзи.

Голос Кэндис звучал так, словно она говорила из соседней комнаты.

— Черты лица, — продолжала Дженни, — отличаются, но, правда, не настолько, чтобы не увидеть сходства. Просто они… не совсем… в общем, не совсем такие ясные… не такие тонкие. Она выглядит, ну, я бы сказала, моложе и… у меня такое ощущение, что она не обладает чувством юмора. Но это, безусловно, то же самое лицо… лицо Дэзи.

— Нет! — почти выкрикнула Кэндис. — Не то же самое! Разве ты захотела бы взглянуть на это лицо еще раз?!

— Да, вы правы, — в ужасе согласилась Дженни. — Не захотела бы, верно. Боже, вы только взгляните на ту, другую, фотографию! — И она показала на репродукцию обложки «Лайф» двадцатипятилетней давности. Пальцы ее руки заметно дрожал и.

С фотографии с обложки журнала на них смотрели Стах и Франческа, а рядом смеющийся младенец. Запинаясь, Дженни вслух прочла подпись под снимком: «Когда князь и княгиня Валенские позировали для фото на обложке „Лайф“, никто не знал, что у них родился и другой ребенок. Ребенок, которого они поспешили спрятать от всего мира».

— Господи Иисусе! — громко прошептала Дженни.

Обе они принялись читать статью вслух, пробегая одну за другой все пять страниц текста.

— «В эксклюзивном интервью, которое дал нашему журналу князь Джордж Эдвард Вудхилл Валенский, сводный брат княжны Дэзи, он сообщил „Пипл“ о существовании сестры с интеллектом четырехлетнего ребенка». Господи, Кэндис, четырехлетнего!

Кэндис твердым голосом одернула Дженни:

— Заткнись! Там есть еще и похлеще! Ты только послушай, Дженни: «Князь Валенский самым решительным образом возражает против того, чтобы старинное имя его семьи эксплуатировалось в коммерческих целях. Его сводная сестра, по его словам, рекламируя новые косметические изделия, „поступает неподобающим и весьма вульгарным образом“. Ах ты, сукин сын!.. — И Кэндис продолжила чтение, но уже более громким и уверенным тоном. — „По его мнению, если бы в свое время Франческа Вернон не бросила его отца и не похитила бы девочек-близнецов, у них могло бы быть вполне нормальное детство. Увы, к тому времени, когда его отец получил детей обратно, было уже слишком поздно, чтобы помочь Даниэль… Князь Валенский, который на семь лет старше своей сводной сестры, княжны Дэзи, является весьма уважаемым консультантом по инвестициям. Испытывая горечь в связи с поступком сестры, получившей миллион долларов за участие в рекламной кампании, он заявил нам следующее: «Она получила в наследство десять миллионов долларов и фактически растранжирила всю эту сумму, выбросив деньги на ветер, потому что у нее не хватило ума воспользоваться советами знающих людей. И на этот раз она промотает полученные средства столь же быстро…“

— Господи! — ахнула Дженни. — Вы, правда, думаете, что она их промотала?

— Подожди! Здесь есть кое-что и похуже: «Дэзи Валенская была названа Патриком Шенноном „уникальной“, „единственной в своем роде“…» Господи, Дженни! Послушай, что тут дальше. «Шеннон выложил миллионы долларов, будучи убежденным, что ее лицо и титул создадут престижный имидж для новой продукции… В прошлом году убытки „Элстри“, как полагают, составили более тридцати миллионов долларов… беспрецедентная блицкампания в средствах массовой информации для рекламы очередного нового лица в бизнесе красоты, включая…» Ну все, больше не могу читать ни слова! — И Кэндис в изнеможении откинулась на спинку стула. — Позвони мистеру Биджуру по внутреннему и скажи, что я долж-на немедленно его видеть.

Но еще какое-то время Кэндис и Дженни молча смотрели на фотографию Дэзи и Даниэль. Ни одна из них не в силах была отвести взгляда от изображения двух близнецов, так потрясшего их: они все время сравнивали незначительные, но столь существенные различия в чертах их лиц, делавшие одну из сестер роскошной красавицей, а другую расплывчатой оболочкой, маловыразительной, со смазанной полуулыбкой на губах и мольбой в больших черных глазах.

— «Единственная в своем роде»! — пробормотала Кэндис. — Господи, все погибло — к завтрашнему дню эта фотография разойдется по всему миру!

— Вы думаете, «Пипл» знал обо всей этой истории, когда решил вынести портрет Дэзи на обложку? — дрожащим голосом спросила Дженни.

— Исключается. Конечно, они подают свои статьи с каким-нибудь особым вывертом, но чтобы задумать такую подлость… По тому, как это место подано в тексте, я могу сказать, что информация должна была поступить в самую последнюю минуту. Все сделано наспех и читается так, будто это напечатано в каком-нибудь журнале новостей, а не в «Пипл».

— Но как же тогда это могло случиться? — удивилась Дженни.

— Один бог знает. Но лично мне это все равно. Когда случается такая гнусность, то «как» отступает на задний план. Соедини меня с секретарем Биджура.

— Можно дать вам один совет? — спросила Дженни.

— В чем дело?

— Подправьте, пожалуйста, тушь на ресницах до того, как он придет. Чтобы не видно было, что вы плакали.

* * *

В то утро, когда Кэндис и Дженни читали «Пипл», Дэзи проснулась поздно и стала перебирать в уме все, что ей предстояло сделать за день.

Во время ленча ее должен был интервьюировать Джерри Таллмер из «Нью-Йорк пост» для очерка в одном из ближайших номеров газеты; в 2.30 намечалось второе интервью — с Филлис Баттел из «Кинг фичерс», в половине шестого — коктейль и одновременно еще одно интервью с Лэмми Джонстон из «Ганнет» для предстоящей передачи. На каждом интервью предполагалось присутствие Кэндис — в качестве моральной поддержки, разумеется, поскольку отвечать на вопросы корреспондентов было обязанностью Дэзи. Однако Кэндис всегда внимательно следила за ходом беседы и, если того требовали обстоятельства, готова была прийти на помощь, чтобы подчеркнуть то или иное место в разговоре или предложить другую тему для обсуждения. Хотя эта худощавая, самоуверенная и резкая молодая женщина была всего на три года старше Дэзи, она проявляла к ней чувство, в чем-то напоминавшее материнское: в глазах Дэзи это была твердо стоящая на ногах и уверенная в своем жизненном призвании женщина-мать, выводящая в свет свою дочь-дебютантку. Кэндис обладала способностью незаметно вставить в разговоре несколько слов, чтобы подчеркнуть достоинство Дэзи, как сама она никогда бы не сумела сделать.

Тем не менее, пройдя через по крайней мере дюжину интервью и приобретя некоторый опыт, Дэзи понимала: любой репортер, каким бы милым или обворожительным он ни был, всегда ищет какой-то поворот, подлавливая ее, чтобы она проболталась, сказав именно то, чего она не должна говорить. Правда, делали они это как бы ненароком и без кажущегося злого умысла, терпеливо дожидаясь того единственного признания, ради которого, по их мнению, и стоило делать весь материал. Как раз накануне один из репортеров спросил, действительно ли ей самой нравится запах новых духов, которые она рекламирует. Боже, неужели он всерьез мог полагать, что она ответит отрицательно? Для подобных людей это было всего лишь частью их работы, как поняла теперь Дэзи, так что ответь она вместо «да» «нет», материал был бы по-настоящему сенсационным.

Дэзи тщательно оделась в один из своих новых туалетов, что было одним из атрибутов той роли, которую она должна была сейчас сыграть. Во время каждого интервью за ней тщательно наблюдали, и малейшее изменение в ее туалете тут же попадало в репортерский блокнот. Так создавался ее имидж, абсолютно необходимый для рекламы имидж. День за днем, месяц за месяцем. Интервью за интервью. Туалет за туалетом. Вопрос за вопросом. Может статься, думала Дэзи, со временем она привыкнет к этому. Пока же ей приходилось напоминать себе о том, что впереди маячит миллион долларов, — только это могло подвигнуть ее на утренние метаморфозы. Это было неотъемлемой частью ее работы, а раз так, то, видит бог, она будет выполнять все, что требуется, нравится ей это или нет.

При мысли, что можно будет оставить у себя все эти наряды, которыми ее снабдили, а потом, спустя три или даже четыре десятка лет извлечь их из шкафа и, вдоволь налюбовавшись ими, надеть, Дэзи невольно улыбнулась. Да, пожалуй, тогда, для шестидесятилетней, она будет одета оригинальней всех в мире.

Она взглянула на часы. Времени оставалось только на то, чтобы добежать до кафе «Борджиа-Н», перехватить чашку кофе-эспрессо и домчаться в город на первое из своих интервью во время рабочего ленча. На переодевание, косметику и прическу у нее ушел добрый час, тогда как в прошлом на все эти операции, когда не нужно было заботиться о своем имидже и терпеливо заниматься собственной внешностью, у нее уходило минут семь или того меньше. Что ж, решила она, хочешь играть амплуа княжны, смирись с потерей времени. Дэзи схватила почту и, не глядя на нее, выбежала на улицу.

В кафе на Принс-стрит она нашла свободный боковой столик на открытой веранде и уселась там, греясь в лучах сентябрьского солнца и с наслаждением вдыхая запах свежеиспеченного хлеба, доносившийся из пекарни на противоположной стороне улицы. Однако есть сейчас она ничего не будет. Из своего опыта она вынесла заключение, что во время рабочего ленча нужно подкрепляться как следует, потому что полный рот всегда дает тебе возможность не сразу отвечать на вопрос, а успеть обдумать все как следует.

Выпив чашку эспрессо, она тут же заказала вторую. Пока кофе принесут, у нее есть время просмотреть почту. Теперь, без Кики, писем приходит куда меньше. И зачем это, удивилась Дэзи, она захватила с собой этот большой коричневый конверт? Что ж, таскать его теперь с собой целый день? Она снова, уже внимательнее, посмотрела на коричневый конверт. Его доставил посыльный — в левом углу фамилия корреспондента «Пипл». Дэзи растерялась: она не рассчитывала на получение сигнального номера сегодня. Это у нее запланировано на завтра. Вероятно, люди из журнала хотели сделать ей сюрприз, но сама она меньше всего желала сейчас этого. Впрочем, почему бы не взглянуть на номер и забыть об этом.

Дэзи вскрыла конверт и вытащила журнал. Лицо ее расплылось в довольной улыбке при виде фотографии на обложке. Она же понимала, что будет только лучше выглядеть безо всякой этой их кошмарной косметики. Но что это за подпись там, красными буквами? Улыбка исчезла с ее лица, когда она прочла текст: «Тайная история…» Что бы это могло быть?

Дэзи, холодея от внезапного испуга, открыла журнал — глянцевая страница никак не хотела переворачиваться. В виске билась одна мысль: какой еще редактор мог превратить подробные многочасовые, но весьма осторожные интервью, которые она им давала, в «тайную историю»? Ужас мурашками холодил ей кожу — вот сейчас она узнает ответ на этот вопрос. Впрочем, так ли это? Действительно ли она не знает его? Ведь где-то в тайниках ее мозга всегда, всегда жила готовность к отражению нападения.

Она перевернула еще страницу.

Человеческая жестокость пронзила ей сердце, и саднящая боль растеклась по всей груди. Дэзи вскрикнула и поспешно захлопнула журнал.

К ней подбежал официант — она жестом отослала его прочь и спрятала журнал, поставив на него свою сумочку.

Боль в груди стала нестерпимой, словно в сердце вонзили стальные спицы. Дэзи обхватила себя руками, пытаясь защититься от этих стрел. Она сделала эту отчаянную попытку, потому что иначе не выживешь, иначе нельзя будет дышать. Уронив голову на столик, сжавшись в комок, она застыла: так легче сопротивляться пронзительной боли, от которой она буквально раскалывалась на части. Бесполезно: боль и не думает утихать. Наоборот, она расползлась, теперь уже атакуя Дэзи со всех сторон, будто само зло обрушилось на нее и рвет и треплет, подобно дикому кровожадному зверю, имени которого ей не дано узнать.

Официант между тем подошел вновь. У него озабоченный вид. Дэзи почувствовала: еще секунда — и он заговорит. Она поспешно поднялась, прижав к груди номер журнала и сумочку, и, шатаясь, будто старуха, неуверенной осторожной походкой покинула террасу кафе. Она побрела внутрь — туда, где в углу полупустого зала ее нельзя было увидеть с улицы. Ловя воздух пересохшими губами, чувствуя, как по лбу струятся капли холодного пота, она тем не менее нашла силы открыть журнальный номер и заставила себя прочесть всю статью от начала до конца. И еще раз. И еще…

Ее глаза оставались сухими, а в голове не было никаких мыслей. На всем свете нет ничего, кроме этой статьи и необходимости как можно скорее положить конец нестерпимой боли. Дэзи сложила журнал и спрятала его в сумочку. Снова обхватив грудь руками, низко нагнув голову, она словно сделалась совсем маленькой, незаметной.

— Еще один эспрессо? — негромко осведомился официант.

Она кивнула.

Пила она жадно, словно от этой чашки кофе зависела вся ее жизнь. Наконец мозг ее снова подключился и начал работать. Зверь зла, раздиравший металлическими когтями грудь, однако, не желал отступать. Но думать теперь она все-таки способна. Ей срочно нужна помощь. С пугающей ясностью она поняла, что помочь ей может только один человек на свете.

Положив на столик деньги, она поднялась и быстро вышла на улицу, где тут же остановила проезжавшее такси.

* * *

В кабинете Патрика Шеннона молча сидели трое: сам Шеннон, Хилли Биджур и Кэндис Блюм. Из них троих одна Кэндис знала, что в этот час Дэзи и Джерри Таллмер ждут ее в ресторане «Ле Перигор-Парк». Слава богу, Таллмер мягкий и добрый человек, думала она. И слава богу, что Дэзи и без нее знала, где назначена встреча с Таллмером. Ее отсутствия они скорей всего даже не заметят.

Первым нарушил молчание Биджур.

— Пэт, — обратился он к боссу, — это вовсе не обязательно должно означать для нас крах.

Шеннон невидящим взглядом посмотрел на него. Он думал только об одном: надо найти Дэзи прежде, чем она это увидит.

— Где Дэзи? — обратился он к своим подчиненным.

— Не беспокойтесь, — почувствовав его волнение, тут же ответила Кэндис. — У нее сейчас встреча за ленчем. Она в полном порядке.

— Послушайте, Пэт! Ради бога, дайте я прочту вам выдержки из этой статьи. А вы сидите спокойно и постарайтесь воспринять все объективно, — настаивал Хилли.

— Ну давайте.

— «Школа Королевы Анны, — начал он, — считается одним из лучших заведений для умственно отсталых детей. Стоимость пребывания довольно высокая — в среднем двадцать три тысячи долларов в год для каждого из воспитанников. Миссис Джоан Хендерсон, директор школы, рассказала, что через четыре года после смерти князя Стаха Валенского в 1967 году все заботы о содержании сестры в школе целиком взяла на себя княжна Дэзи». Дальше они цитируют эту самую миссис Хендерсон. «Для нее это было нелегко, — сообщила нам миссис Хендерсон. — Подчас нам приходилось дожидаться денежного перевода сверх положенного срока, но в конце концов он всегда приходил. Не думаю, чтобы за последние десять лет хоть один раз случилось, чтобы Даниэль не получила своего еженедельного письма от Дэзи. И туда обязательно была вложена маленькая цветная открытка или рисунок от ее сестры. Каждое воскресенье, пока Дэзи жила в Англии, она навещала сестру. Между тем сестры расстались, когда обоим было по шесть лет». А вот что она дальше говорит: «Сестры-близнецы очень похожи, несмотря на всю разницу в их интеллектуальных способностях. Что касается Даниэль, то она, безусловно, гораздо лучше понимает Дэзи, чем своих учителей… За свою весьма долгую жизнь я редко встречала привязанность такой силы, как у княжны Дэзи». Конец цитаты. И тут идет фото Дэзи, рисующей маленького ребенка верхом на пони. А подпись под фото такая: «Мастерски выполненные рукой Дэзи портреты помогали ей содержать свою сестру-близнеца в том единственном месте, которое стало ее домом, в то время как сама Дэзи вынуждена была влачить свое существование в дешевой однокомнатной квартирке в Сохо, в доме без лифта, целиком посвящая себя работе».

— А на следующей странице, где Дэзи изображена на съемках в бейсбольной куртке и матросской шапочке, они цитируют Норта. Позвольте, я прочту, мистер Биджур, — с жаром вмешалась Кэндис. — «Ведущий режиссер рекламных фильмов Федерик Гордон Норт говорит, что был крайне разочарован, когда княжна Дэзи решила уйти из его студии. „Она была безусловно самым творческим и работоспособным продюсером, о каких только может мечтать директор. Все, кто с ней работал когда-либо, относились к ней с любовью. У нее большой талант в этой области“. Когда его спросили, может, ему недостает сотрудничества с нею в таких широко известных рекламных роликах, как „Доктор Пеппер“, „Дауни“ и „Ревлон“, мистер Норт ответил с грустной улыбкой: „Она может получить свою прежнюю работу у меня в любое время, когда ей это захочется. Я желаю Дэзи всяческих успехов“. Мистер Шеннон! — воскликнула Кэндис. — Да Дэзи — просто героиня!

— То, что я и хотел сказать, именно это! — перебил ее Хилли Биджур, входя в раж. — Послушайте, Пэт, вчера мы имели просто очередное красивое лицо для своей рекламы. А сегодня… сегодня у нас кандидат на роль Жанны д\'Арк. Да она ведь может, к чертовой матери, получить премию года имени Хелен Келлер! Давайте посмотрим на всю эту историю под таким углом зрения.

— Но, — произнесла Кэндис с робостью в голосе, чего с ней никогда прежде не бывало, — что, по-вашему, должна испытывать Дэзи, когда увидит, что вся ее история выплыла наружу? Ведь она так долго держала ее в тайне, что не приходится сомневаться: вряд ли она хотела, чтобы это обнародовали.

— Какое, к свиньям собачьим, имеет значение, что там она чувствует! — злорадно отреагировал Хилли Биджур, потирая руки и с трудом удерживаясь, чтобы не сорваться с места. — Да это же, черт возьми, возможно, самое лучшее паблисити! Да ведь все это завтра же будет во всех газетах Америки. Ха! Кэндис, малютка, а ну-ка назови мне, что было в личной жизни Хемингуэя или Катрин Денев, или Кэндис Берген хоть в малейшей степени похожего на это по своей трогательности?! Да универмаги, где Дэзи должна появиться, будут ломиться от восторженных толп! Каждая женщина Америки захочет увидеть Дэзи своими глазами. Да Фил Донахью возьмет ее к себе в шоу на целый час! Мерв влюбится в нее… Майк Дуглас… Она появится в программе «Сегодня»… Может, даже у Карсона… точно у Карсона…

— Ну-ка, проваливай из моего офиса, Хилли, и чтоб ноги твоей здесь больше не было! — заорал Патрик Шеннон, встав и двинувшись на президента «Элстри» с гримасой отвращения.

* * *

Отпустив всех трех своих секретарш на ленч, Шеннон остался один в кабинете и сидел, обхватив голову руками, уперев локти в стол. Перед ним лежал раскрытый номер «Пипл», который сразу же увидела бесшумно открывшая дверь его кабинета Дэзи. Увидела, хотя он сразу же постарался засунуть журнал в ящик стола, как только заметил ее в дверях.

— Не надо прятать, — произнесла Дэзи таким бесцветным и лишенным всякого выражения голосом, как будто говорила во сне. Вскочив с кресла, Шеннон бросился к ней.

Он сгреб ее в охапку — в новом роскошном платье, на фоне которого так странно смотрелось ее лицо — лицо наказанного и насмерть перепуганного ребенка. Боже, до чего же она была холодная! Прямо ледяная, так что, прежде чем сказать ей хоть слово, он принялся отогревать ее. Сжимая ее в горячих объятиях, Шеннон старался передать Дэзи все свое тепло. Он растирал ей спину своими большими ладонями, держа ее голову на груди и шепча на ухо ласковые слова, как делает мать, стараясь успокоить больного ребенка.

Дотронувшись до ее пальцев и ощутив, как они замерзли, он схватил ее ладони и сунул их к себе за пазуху, под пиджак, чтобы они оттаяли там, рядом с его сердцем. Дэзи и сама прильнула к нему, словно он был единственной ее опорой в жизни. Прижимая к себе Дэзи, Шеннон почувствовал, как забилось ее сердце, а она ощутила биение его сердца под своими ладонями. Он гладил ее волосы и еще крепче прижимал к себе доверчиво прильнувшее хрупкое тело. И боль, что разрывала на части ее сердце, начала потихоньку отступать, словно Пэт принял ее на себя.

Облегчение оказалось настолько сильным, что Дэзи наконец почувствовала, как к ней пришли слезы. В больших ладонях Патрика, прижимавших ее к себе и гладивших ее волосы, она все больше и больше оттаивала и, о чудо, разрыдалась! Слезы шли откуда-то из самых глубин ее существа, сотрясая все ее тело, но Шеннон не отпускал ее и упрямо держал в своих крепких объятиях, как бы принимая на себя все ее горе. И это придавало ей уверенности: она может ничего не таить перед этим человеком.

Мало-помалу душераздирающие рыдания перешли в тихие всхлипы, и Дэзи взяла у него носовой платок, чтобы вытереть лицо.

— Кэндис сказала, что у тебя должен быть ленч, а то я бы сам разыскал тебя.

— Она не знала. Они послали мне сигнальный экземпляр, я получила его сегодня утром.

— Дэзи, присядь, родная.

Он усадил ее на кушетку рядом с собой и нежно обнял за плечи одной рукой. Второй, вынув из кармана брюк еще один носовой платок, стал ласково вытирать слезы, катившиеся по ее щекам, но, поняв, что это бесполезно, перестал и просто взял обе ее ладони в свои. Дэзи глубоко вздохнула и положила голову ему на плечо. Они сидели так молча, слушая дыхание друг друга, прежде чем Дэзи решилась заговорить.

— Это Рэм.

Голос звучал тускло, ровно и без эмоций.

— Рэм?

— Да, это мой сводный брат. Единственный, о ком я тебе ничего не рассказывала.

— Не понимаю. Почему ты не рассказывала? И почему он так с тобой поступил?

— Он поехал в школу, я знаю, и взял это фото, — проговорила Дэзи, уходя от прямого ответа на вопросы Шеннона. — Оно висело на стене в спальне Дэни. А потом он рассказал им всю эту ужасную ложь о моей матери. Я знаю, что это ложь, потому что она исходила от него. А правды я не узнаю никогда — никогда! Потому что все, кто мог бы ее знать, умерли. Даже Анабель говорила, что отец отказывался разговаривать об этом.

— Но почему твой брат решился причинить тебе страдания? — не отступал Шеннон. — У него же должен быть какой-то мотив? Он говорит, правда, что причина в том, что он против использования титула и фамилии семьи в коммерческих целях. Но мне это кажется сомнительным. Какая это причина в наше время?

Дэзи слегка отодвинулась от Шеннона и откинулась на спинку дивана — теперь они сидели хотя и рядом, но не вместе. Сцепив руки, Дэзи в упор взглянула на него.

— Когда я была маленькой девочкой, я любила его — он был для меня на втором месте после отца. Потом, после того как отец умер, а мне было тогда пятнадцать лет, в жизни у меня остался только один Рэм. И вот тем летом… тем летом… — Дэзи встряхнула головой, словно приказав себе ничего не бояться и выложить все начистоту. — В то лето мы… стали любовниками. Первый раз он набросился на меня и… изнасиловал. И в последний раз было то же самое. А в перерывах между первым и последним разом я… в общем, я не слишком стремилась помешать ему. И позволяла ему владеть собой. Анабель я ничего про это не рассказывала. В то время мне так хотелось, чтобы меня хоть кто-нибудь любил… но конечно же, это не может служить оправданием.

— Черта с два, не может! — почти выкрикнул Шеннон.

Он крепко сжал ее сцепленные пальцы, стараясь вновь притянуть Дэзи к себе.

— Погоди. Дай мне докончить, — проговорила Дэзи, не поддавшись и на сей раз. — С тех пор я скрывалась от него, не отвечала ни на одно письмо… В конце концов я даже вообще перестала их читать. Наверное, поэтому я и деньги свои потеряла. Так мне, во всяком случае, кажется. А просить его дать хотя бы один цент я не могла. Но потом Анабель заболела лейкемией, и нужны были деньги на лечение. Много денег. Рэм знал, что одной мне таких сумм не раздобыть. Прошлым Рождеством мне пришлось с ним повидаться. Он поймал меня в ловушку. Сказал, что будет заботиться и об Анабель, и о Даниэль. При этом он выдвинул только одно условие: я должна перебраться обратно в Англию. Но я слишком хорошо знала Рэма — и мне было страшно соглашаться. Вот почему я и приняла твое предложение. Чтобы избавиться от этого человека. А то, что он сделал сейчас… вся эта история с журнальной публикацией, — продолжала Дэзи после паузы, — это его месть мне. Нет, Пэт, он меня не ненавидит. Наоборот, любит. Но любит по-своему. Он хочет обладать мною, как тогда, тем летом. Хочет все эти годы…

— Послушай, Дэзи, да ведь он монстр. Нет, сумасшедший! Так ты говоришь, что это было, когда тебе исполнилось пятнадцать?

Дэзи кивнула.

— И ты никогда никому ничего не рассказывала? Неужели никто не мог хоть что-нибудь сделать?

— В конце концов я собралась с духом и рассказала обо всем Анабель. Когда все уже давно кончилось. И она нашла способ, как отправить меня подальше от него. А теперь вот и ты об этом знаешь. И никто больше. Я никому об этом не говорила, даже Кики. Мне было так стыдно.

— Я его убью, — произнес Шеннон тихо.

— Не говори глупостей! — осадила его Дэзи.

И в самом деле, думала она, вред уже нанесен. И ничего тут не поделаешь. Она вытащила из сумочки сложенный номер журнала и раскрыла его на странице, где было ее фото вместе с Даниэль.

— Интересно, заметила ли Дэни, что на стене больше нет фото? Оно же ее любимое — мы здесь так с ней похожи, — проговорила Дэзи с печальным удивлением. — Да, скорей всего не заметила. Во всяком случае, л надеюсь.

Шеннон взял из рук Дэзи журнал и положил его рядом с собой.

— Не думай больше обо всем этом, Дэзи.

— Не думать?! Ты сошел с ума! Господи, да ведь сейчас, кроме этого, ничего никого не будет больше интересовать. Я знаю, как они все, пусть и тактично, будут подбираться к этой новости. «Какие чувства вы испытываете в связи со статьей в „Пипл“? Расскажите нам побольше о вашей сестре. Умеет ли она изъясняться? О чем именно вы говорите, когда бываете вдвоем? Что вы чувствуете, когда у нас сестра-близнец, которая не может… не может…» О, они уже знают, в какой форме задать подобный вопрос. Они так спросят, что будет ясно: я виновата, что держала все это в тайне из-за чувства стыда вместо действительной причины… Пэт, я уже ничего больше не понимаю. Господи, Пэт, эти вопросы… Как будто их пальцы будут касаться моего лица… Такое чувство, будто я предстану перед всеми раздетая. Ты же сам понимаешь, что их будет прежде всего интересовать. Ведь не думаешь же ты, что они будут делать вид, что им ничего не известно?

— Не имеет значения, что они захотят спросить у тебя. — твердо ответил Шеннон. — Никаких встреч с прессой у тебя больше не будет. Кэндис позаботится о том, чтобы отменить все твои интервью и презентации. И до конца жизни тебе не надо больше будет разговаривать ни с одним репортером.

— Но Пэт, как же пройдет начало кампании без этого? Как пройдет она вся? Ты не можешь позволить себе это!

— Пусть тебя не волнует, как я это сделаю. Все будет по расписанию, кроме твоего личного участия. И предоставь это дело мне.

— Пэт, Пэт! — вскрикнула Дэзи. — Почему ты на это идешь? Я занимаюсь рекламой уже слишком долго, чтобы не знать, как много значит личное участие. Меня тебе не обмануть.

— Ты знаешь, как делаются рекламные фильмы, Дэзи, но ты не эксперт по моей корпорации. — Он снова обнял ее и поцеловал в губы. — Эксперт я. И я говорю тебе: больше тебе не придется заниматься тем, чем ты занималась все последнее время.

— Ты так добр ко мне, почему?

И она почувствовала, как безмерное облегчение заполняет все ее существо.

— Одной причины с тебя хватит? — И он поцеловал ее снова, а она кивнула в знак согласия. — Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Я люблю тебя абсолютно, целиком и полностью. Вот уже три причины, а я мог бы продолжать до бесконечности… Впрочем, все это были бы вариации на одну и ту же тему. Я люблю тебя. Я думаю, что забыл сказать тебе об этом в «Ла Марэ». Это было серьезным упущением с моей стороны, и теперь я собираюсь потратить массу времени на то, чтобы его исправить.

Больше всего на свете ему хотелось сейчас спросить у нее, любит ли она его? Но это было бы несправедливо. Слишком уж она была открытой, слишком уязвимой, слишком ранимой. Из чувства благодарности она сказала бы «да», но никогда не решилась бы сейчас, в таком состоянии, признаться, что не любит его. Он почувствовал во всем теле множество покалываний, словно ему только что впрыснули любовную сыворотку. Теперь он был «меченый» и мог ждать хоть до конца жизни.

* * *

— Это было как взрыв бомбы, — произнес Люк, устало падая в кресло. — И это еще цветочки.

Кики подала ему стакан с мартини, который она только что приготовила (это было единственное, что она умела сама делать по дому), и принялась наблюдать за ним с зоркостью волчицы, следящей, чтобы ее детеныш до последней капли выпил целебную жидкость.

Вот для чего и нужны нам жены, пронеслось в голове у Люка.

— Я звонила Дэзи, — произнесла она, следя за тем, чтобы в стакане мужа ничего не осталось. — Она уже все знает! Мы с ней договорились завтра встретиться.

— Господи! Как она, бедняжка?

— Какая-то странная. Не хотела, чтобы я пришла к ней сегодня вечером и мы посидели вместе. Какая-то она отчужденная, отстраненная. Мне она показалась страшно усталой.

— Может, мы все-таки вдвоем подъедем к ней?

— Нет. Я убеждена, что ей хочется побыть одной. Она не желает больше обо всем этом слышать.

— Я говорил сегодня шесть часов без перерыва и могу себе представить ее состояние после всех этих интервью. Ты не дашь мне еще один из своих прекрасных мартини, милая? Кстати, ты знаешь, что существует теория, согласно которой не повредит, если в коктейль добавить чуть-чуть вермута?

— О-о… — слабо отреагировала она.

Кики вспомнила, что ее отец в качестве последнего родительского наставления говорил ей, что секрет сухого мартини заключается в том, чтобы употреблять для него неразбавленный джин самого лучшего качества. Тогда ничего плохого произойти не может.

— Расскажи мне, что случилось, — попросила Кики.

— Когда я вернулся с ленча, меня ждало распоряжение из корпорации: срочно явиться в офис к Шеннону. Там уже было полно народу — Хилли Биджур, Кэндис Блюм со своей помощницей и еще дюжина других людей из «Элстри». И вот Шеннон объявил нам всем, что с этого момента надо оставить Дэзи в покое, абсолютном покое. Никто из нас не имеет права ее беспокоить! После чего он и сбросил свою «бомбу»: никакой рекламы в стиле «княжны Дэзи», никаких презентаций, рекламных роликов… ничего! Финита… Как ничего и не было! Понимаешь?! Ни-че-го, мать твою!..

— Но почему? — вскрикнула Кики. — Что, разве нельзя запустить все это и без ее участия? Да это же…

— Он прав, Кики. Прав. Без Дэзи вся рекламная кампания летит! Универмаги не будут устраивать без ее участия никаких презентаций, потому что план был совсем другой. В этом месяце намечается выпуск в продажу еще с полдюжины новых духов, и конкуренция и так была бы слишком суровой. Так что без Дэзи могут пойти разве что рекламные объявления в газетах… ну и еще ролики по телевидению. Их можно немного покрутить, но потом все равно — ничего. Пойми ты, вся штука крутилась вокруг нее. Только ее одной. Дэзи! Ее имя! Ее лицо. И, главное, ее индивидуальность. На этом все строилось.

Он перевел дух и продолжил:

— У «Эсти Лаудер» главное не лицо Карен Грэхем, а фантастические фото Скребнески. А если взять «Хэлстон» и «Адольфо», «Оскар де ла Ренто» и «Кэлвин Клайн», то это ведь, в сущности, четыре известнейших дизайнера — четыре человека с давным-давно устоявшейся репутацией. И уж они-то проведут презентации в универмагах как положено, можно не сомневаться! Будут вертеться как сумасшедшие белки в колесе… А у нас — у нас была только сама Дэзи, на ней одной строилась вся любовь покупателей. Так что Шеннон правильно делает, когда сворачивает кампанию теперь, пока еще не совсем поздно. Лучше, дорогая моя, сократить потери до минимума, если уж нельзя их избежать. Сколько бы корпорация ни потратила уже на рекламу «Княжны Дэзи», а речь идет примерно о сорока миллионах, нет смысла добавлять к этим расходам новые миллионы, чтобы потом потерять, в конечном счете, и их! Мы несколько часов сидели и смотрели, что еще можно отменить. Но, видишь ли, дело для Шеннона не в одних только деньгах. И даже не столько в них.

— Наверное, хорошо, — начала Кики, осторожно прощупывая почву, — что корпорация такая большая, да?

— Ни один бизнес не является достаточно большим, чтобы списать со счетов такие убытки. Не забывай об акционерах! Шеннон окажется в дерьме по самые уши, я тебе гарантирую. Он вполне мог настаивать, чтобы Дэзи выполнила свою часть контракта. Но не стал это делать. Впрочем, насчет Дэзи можешь не волноваться. По условиям контракта она все равно свое получит! А вот о Шенноне поволноваться стоит. И насчет нас двоих тоже!

— Я и волнуюсь! — выдохнула Кики.

— Тогда мне, что ли, тебя утешать? Или, наоборот, тебе — меня? Ну, раз Дэзи не хочет, чтобы мы ее утешали…

— Не знаю, — ответила она, сидя у него на коленях и уткнувшись носом в его бороду. — Похоже, это с равным успехом сможешь сделать и ты, и я. Как говорится, что шесть, что полдюжины…

— В таком случае давай попробуем, у кого это лучше получится. Обычно эти старые поговорки содержат в себе определенную мудрость…

25

Утром следующего дня, вскоре после того, как «Пипл» появился на прилавках газетных киосков, Джозеф Уиллоуби и Реджинальд Стайн, два ведущих акционера корпорации и члены совета директоров, состоявшего из девяти человек, позвонили исполнительному секретарю Патрика Шеннона и потребовали немедленной встречи. Они появились в его офисе уже через десять минут, горя одновременно и праведным гневом, и злобным торжеством: наконец-то Шеннон дал им тот повод, которого они так долго ждали.

— Что вы собираетесь предпринять, чтобы расхлебать эту кашу? — прогудел Уиллоуби, потрясая номером «Пипл».

— Я еще год назад предупреждал вас, Шеннон, что самое лучшее для нас было бы продать «Элстри» на корню. Но куда уж там! Ваши так называемые гениальные прозрения оказались сильнее наших здравых соображений. И вот результат, — заключил Реджинальд Стайн с мстительным удовлетворением.

— Присаживайтесь, господа, — оживленно предложил Шеннон. — Я расскажу вам, что именно я собираюсь делать.

Они сели, и Шеннон вкратце посвятил их в свои планы. Когда он закончил, Уиллоуби в ярости воскликнул:

— Другими словами, «Элстри» будет третий год подряд приносить нам одни убытки! И это, по-вашему, называется умением вести дело? Да мы уже потеряли почти сто миллионов на этой вашей забаве! Вы же должны понимать, что это означает для общей картины прибылей корпорации?

В ответ Шеннон спокойно кивнул: во-первых, перебивать Уиллоуби не имело смысла, а во-вторых, в данном случае он был действительно прав.

— Не говоря уже о наших акциях, — с горечью вставил Стайн. — Они поднялись в преддверии грядущих успехов, для раздувания которых вы истратили уйму денег, но к тому времени, когда закроется биржа… мне даже страшно подумать, что случится с курсом наших акций. А когда все узнают, что мы прикрываем всю кампанию с «Княжной Дэзи»… вы представляете, Шеннон, в каком дерьме окажется корпорация?! Представляете! Что вы молчите? — прогрохотал он.

— Не знаю, Редж, но по поводу своего решения дискутировать с вами я не собираюсь. Я сообщил вам, что намереваюсь делать. Решение мною принято, и я буду стоять до конца.

— Самонадеянный негодяй! Этого не будет! — заорал Уиллоуби. — Я созываю специальное заседание совета директоров, Шеннон, и на нем мы вышвырнем вас к чертям собачьим из корпорации. И я добьюсь этого, чего бы мне ни стоило. Хватит с меня вашей так называемой независимости, высокомерия и бесконечных экспромтов. На ваше место мы возьмем другого, кто не швыряется, как вы, миллионами долларов ради собственной паршивой прихоти. Если бы вы не отпустили эту девицу Валенскую, мы, может быть, хоть как-нибудь выкрутились из этой дерьмовой катавасии. Хоть что-нибудь бы спасли. Это целиком ваша вина, Шеннон, и л собираюсь доказать ее. Чаша нашего терпения переполнилась! — Созывайте какие угодно заседания, — спокойно заявил Шеннон. — Я готов заседать в любое время. Однако сейчас, джентльмены, прошу меня извинить. В корпорации есть не одна только «Элстри», и мне надо встретиться с некоторыми другими сотрудниками для обсуждения целого ряда неотложных дел.

После того как двое рассерженных джентльменов удалились, Патрик Шеннон несколько минут сидел молча. Он думал. Ему, конечно же, было известно, что, помимо Джо и Реджа, еще несколько членов правления настроены столь же решительно. До сих пор он выходил из схваток с консерваторами победителем — они, правда, не уверовали в его здравый смысл, но, пока он помогал им зарабатывать деньги, с ним приходилось мириться. Корпорация казалась достаточно сильной, чтобы в конечном счете как-то уладить проблему с «Элстри», и это знали все: и он, и они тоже. Однако нынешний кризис давал им долгожданный шанс, который, как считали Джо, Редж и их единомышленники, мог больше и не представиться. Это был шанс отделаться наконец от Шеннона! Вчера, когда он принял свое решение отстранить Дэзи от встреч с масс-медиа, необходимых для обеспечения успеха рекламной кампании, это был не шаг, продиктованный деловой конъюнктурой. В качестве такового его решение являлось отвратительным, и Шеннон не мог этого не признать. В прошлом году приходилось идти на убытки, но он всегда знал, из-за чего предпринимается тот или иной шаг. Да, он шел на риск, но никогда из-за кого-то другого! Ну что ж, на этот раз будет по-иному. Ведь не пожертвует же он интересами Дэзи, черт подери! Пока выбор оставался за ним, этого не случится… А если выбора у него не останется, решил он, такая работа ему не нужна. Плевать он на нее хотел! И хорошо, что он не цепляется за нее: очень может быть, что на ближайшем заседании совета директоров его все-таки выгонят.

— Пошли вы все куда подальше! — рявкнул Шеннон и углубился в дела.

* * *

Все утро сотрудники студии Норта занимались тем, что читали последний номер «Пипл» — журнал, подобно эстафете, переходил из рук в руки. При этом обменяться впечатлениями не было никакой возможности — шли съемки в павильоне.

Как только наступило время ленча, в кабинете Норта собрались несколько человек: сам хозяин кабинета, Винго, Арни Грин и Ник Грек.