– Пока не ясно. Как вы с ним вчера расстались?

– Как все. После ужина. Он пожелал всем спокойной ночи и пошел к себе.

– Давайте чуть подробнее. Итак, вы вчера у Кирсановых ужинали. Ужин закончился. И – что? Кто первый встал из-за стола? Кто за ним? Вспомните поподробнее.

– Первой вроде Фенечка ушла. Раньше всех. Еще часов в одиннадцать. Сослалась на ребенка. Ну, мы еще немного посидели – и отправились восвояси.

– Что, прямо все одновременно?

– Ну, нет. Первым вроде Евгений ушел… Потом, спустя какое-то время, Николай Петрович…

– А слуги?

– Они все рядом крутились… Подавали, убирали… Хотя нет – потом Глеб ушел, Нина одна осталась. А вы что, меня в чем-то подозреваете?

– А Павел Петрович сидел до последнего?

– Ну да, он один из последних ушел.

– Может, он вас дожидался?

– С чего бы?

– Так ведь вы же с ним в интимной связи состояли.

– Вот давайте не будем про мои интимные связи! И очень даже глупо с вашей стороны, да и с его, предполагать, что между нами вчера что-то могло быть.

– А может, Кирсанов вас не для этого вчера выпасал…

– А для чего?

– А для того, чтобы понять, куда вы после ужина пойдете.

– Глупости вы несете!

– А! Покраснели! Конечно, Павла Петровича заело ретивое. Как же это вы вдруг – раз, и в постели его главного недруга окажетесь!

– Это кого же?

– Гостя Кирсановых. Базарова Евгения. Вы что, не заметили, что они с Павлом Петровичем враги? Говорят, они даже стрелялись. Уж не из-за вас ли?

– Ерунду вы какую говорите!

– Ерунду, не ерунду, а только я доподлинно знаю, что вы далеко не сразу после ужина у Кирсановых вернулись в свой особняк. Где вы были? У кого в комнате?

Дама медлила и злилась. А я продолжал:

– Потому что если вы были не у Евгения, то тогда у Павла Петровича. А если у Павла Петровича, значит, я вправе спросить о его последних минутах. И о том, что он сказал перед смертью.

– Не была я ни у какого Павла Петровича!

– Роскошно. Значит, у Евгения.

Она по-прежнему молчала, зло закусив губу.

Я напомнил, что расследую убийство, и что я не официальный сыщик, и мне совершенно неинтересно ее нескромное поведение, и я буду молчать, как рыба об лед.

– Вы ж понимаете, никаких документальных свидетельств у меня нет, а моему бла-бла-бла все равно никто не поверит, включая вашего мужа. Никакой записывающей аппаратуры при мне тоже нет, – я достал свой телефон, выключил и вытащил батарейку.

– А ты разденься, – дразняще молвила она.

– Ради бога, – я расстегнул рубашку, распахнул, обнажив свой довольно мускулистый торс с кубиками и потянулся к молнии на брюках.

– Ладно, хватит стриптиза! Ну да! Я ушла от этого вашего Евгения около трех часов ночи. Этот тип сразу после задрых, как колода. Ловить там мне было больше нечего.

– Около трех. А точнее?

– На часы не смотрела. Но уже светало. Впрочем, нынче ведь и не темнеет толком. Вряд ли в такое время года какую бы то ни было тайну сокроешь под покровом ночи.

– А вы, извините за подробности, прямо в его комнате предавались любви? Никуда не выходили?

– Вы эротоман?

– Я в интересах расследования спрашиваю.

– Ах, вот как… – протянула она насмешливо. – Тогда, в интересах расследования, сообщаю: Евгений зачем-то затащил меня в свою ванную. Не знаю, что у него за водяные фантазии. А после того как мы перебазировались на кровать, мгновенно и захрапел.

– Зачем вы, уходя от Базарова, прихватили с собой предсмертную записку Кирсанова?

Она вытаращилась.

– Что-что, простите? – Удивление ее выглядело искренним.

Я пояснил.

– Ну, нет. Даже и не придумывайте. Ни о какой записке я знать не знала, видеть ее не видывала.

Мне показалось, что она искренна.

– Сколько вы времени, на круг, провели у Базарова?

– Хочу все знать, да? «А из зала нам кричат, давай подробности»?11 – улыбнулась она.

– Рассмотрели его комнату? Пока он спал?

– Облокотилась мне его комната! – огрызнулась она. – Когда он задрых, ушла, да и вся недолга. Лучше ты мне, сыщик, вот что скажи: ты мертвого Кирсанова видел? – она, готовая жадно впитывать, подалась ко мне. – Какой он был – мертвый?

– А вы уже забыли, какой он был мертвый? – спровоцировал я ее.

– Ты меня, мусор, на понт не бери. Так, что ли, ваши друзья-уголовнички изъясняются? Скажи, он перед смертью – страдал?

– Не похоже. Есть вероятность, что даже умер, не просыпаясь, во сне.

– Ладно, мне-то все равно. А вот муж мой, Одинцов, будет очень рад, что Кирсанов кони двинул. И расстроится, что тихо-мирно отошел, во сне.

– Очень он ему насолил?

– А скажи, кому нынешние чиновники, крапивное семя, не насолили? Ладно, сыщик. Жарко. Я купаться. Прыгнешь со мной?

– Не время сейчас, не место, – процитировал я старый анекдот.

Она встала, красивая и опасная, потянулась и эффектно, рыбкой, нырнула в бассейн. Лихо кролем понеслась от одного дальнего бортика к другому.

Больше она мне вряд ли что-то расскажет.

Но как же все-таки предсмертная записка Кирсанова совершила свое путешествие из апартаментов Базарова в комнату к Павлу Петровичу? С чьей помощью?

* * *

На крыльце кирсановского крыла дома стояли отец и сын, Николай Петрович и Аркадий. Они о чем-то вполголоса переговаривались. Завидев меня, отпрянули.

– Извините, – обратился ко мне старший, – мы вас так и не разместили. Вы ведь у нас останетесь?

– А вы как хотите? – кивнул я.

– Хотим. Аркадий, проводи, пожалуйста, гостя.

Я достал из своей машины – она так и стояла тут, у крыльца, – дорожный саквояж.

Младший Кирсанов отвел меня на третий этаж особняка.

Сегодня я здесь уже был – когда опрашивал Базарова.

Аркадий указал мне комнату напротив него, через коридор. Отпер ее ключом.

Совершенно стандартное помещение, такое же, как у Базарова. Полутораспальная кровать, тумбочка, стол. В мансардном окне видно небо. Я встал на цыпочки и выглянул в оконце. Оно выходило на задний двор: вековые сосны и тщательно подстриженная лужайка.

В дальнем углу комнаты дверь вела в ванную. Я туда заглянул. Все, как в отеле средней руки: комплект полотенец, набор шампуней-гелей. Сантехника высшего качества, «Виллерой Бош». И душевая кабина не из пластика, а с закаленным стеклом. И солнечный луч, падающий из мансардного окна, явно оживлял обстановку ванной.

– Что-нибудь еще? – стандартно, словно управляющий гостиницы, спросил молодой человек. – Может, вы есть хотите?

– Нет-нет, дело прежде всего.

Я бросил саквояж. Кирсанов-младший вручил мне ключ. Я запер комнату.

В коридор третьего этажа выходили еще три двери. За одной из них, я знал, помещается Базаров.

– А кто еще мои соседи?

– Рядом – бабушка. Антонина Николаевна. Со своим, хм, бойфрендом. А комната наискосок пустует. Иногда, как я знаю, туда Фенечка с малышом поднимается. Чтобы он отцу спать не мешал.

– Понятно. Я тогда загляну, чтоб два раза не подниматься, к вашей бабуле. Она ведь у себя?

– Кажется, да. А вы постучите.

* * *

Антонина Николаевна мне отворила.

Выглядела она совершенно не убитой горем по случаю гибели сына. Может, еще не осознала.

Все семьдесят семь прожитых лет – да с немалыми излишествами! – отражались на ее худом и морщинистом лице. Единственное отличие от среднестатистических российских бабуль – фигурка была по-молодежному подтянута да во рту искрились по-американски ослепительные зубы. И улыбалась женщина по-штатовски часто. На голову, немного криво, был нахлобучен идеальный парик.

Комната бабушки представляла собой как бы зеркальное отражение моей, только несколько больше, и предназначалась она не для одиночки, а для пары. Кровать двуспальная, размера «кинг сайз», и две тумбочки вместо одной у меня.

На одной из них, очевидно, принадлежащей Антонине Николаевне, лежали очки для чтения, пузырьки с лекарствами, коробочка с гомеопатическими пилюлями и мазь для сексуальных утех. Фу.

Я мысленно прикинул, в каком месте дома расположена комната. Да, наши апартаменты соприкасались друг с дружкой ванными комнатами, и я отдал должное задумке архитектора, который таким образом ограждал постояльцев от лишних шумов.

Сожитель старой дамы, Мигель, лежал навзничь на кровати и увлеченно изучал что-то в ноутбуке. Он мой приход проигнорировал, будто не заметил.

– Мигелюшка, – искательно сказала карга по-русски, – будь любезен, оставь нас ненадолго. – А потом повторила то же самое по-английски.

Латинос вскочил с кровати, дежурно улыбнулся мне, пробормотал что-то среднее между «найс ту мит ю» и «год дэмм» и проворно убежал.

– Присаживайтесь, – звучно сказала дама. – Я знаю, кто вы.

– Да, и хотел бы с вами поговорить.

– Вэлкам, как говорят на моей новой родине.

– Вы гражданка США?

– С недавних пор. Так что берегитесь: если будете меня обижать, Америка пошлет к вашим берегам авианосец.

Она расхохоталась, обнажая все свои великолепные коронки.

– С чего вы вдруг сейчас вернулись на Родину? Да неожиданно, как мне сказали.

– Как же, как же! У моего сынули – юбилей. Да какой! Пятьдесят лет. Вы знаете, что по правилам юбилей – это только пятидесятилетие? Не шестидесятилетие, ни тем более какое-нибудь тридцатипятилетие юбилеем не является!

– И как раз немедленно после вашего приезда Павла Петровича убили.

– Убили? – она нахмурилась. – Это установленный факт? Ведь говорили – самоубийство?

– Но посудите сами: преуспевающий чиновник в день собственного, как вы говорите, единственного в жизни юбилея – кончает с собой. Разве не нонсенс?

– Одно могу сказать. Жизнь – сложная штука.

– Значит, вы прибыли в Россию только ради дня рождения старшего сына?

– Были и другие резоны. Хочу Мигелюшке мою прародину показать. Вдобавок кое-какие формальные дела. В собесе, к примеру. От российского гражданства я ведь не отказываюсь. Мне Россия и пенсион какой-никакой платит. Очень мило со стороны нашего государства. Хоть шерсти клок.

– Вы ведь получаетесь единственная наследница покойного?

– А что, такие у вас законы? Я и не знала. В самом деле? Но я думаю, даже если так, то поделюсь с Николенькой и Аркашей. Впрочем, как бог даст.

– А отец Павла Петровича (и Николая Петровича)? Ваш бывший муж? Он ведь тоже наследник вашего сына.

– Ах, боже мой, Петр давно умер.

– Но я слышал, тела его никто так и не видел? Хоронили вроде бы пустой гроб?

– О чем вы говорите! Прошло… Право, сколько же прошло лет? Николеньке сейчас сорок семь, а ему лет семь было, когда Петруша богу душу отдал. Сорок лет, значит, минуло! Сорок! Конец семидесятых! Другая эпоха! И вы думаете, все это время Петр где-то скрывался? И никак не давал о себе знать? Никому? Ни мне, своей жене, ни детям? А теперь вдруг выпрыгнул, как чертик из коробочки, пробрался ночью в усадьбу – и порешил собственного сыночка?! Помилуйте, подобное только в бульварных детективах бывает! Да у меня неопровержимые свидетели есть тому, как муж мой бывший утонул! Многие видели тот его несчастный заплыв в Енисее.

– Скажите, а вы ведь особо сыновей своих, как говорят, не воспитывали? Ими родители ваши занимались?

– Да, с дедами им явно было лучше. Знаете ведь, кто мой отец?

– Не вполне.

– Ну что вы! Академик архитектуры. Известнейший человек. Николай Петрович Кирсанов, мой младший сын – его полный тезка. Неужели никогда не слыхивали?

– Только мельком, от вашего внука.

– Конечно, конечно. Это ведь не Дзержинский с Менжинским, – уязвила меня она. – Но в наших кругах, я вас уверяю, он известен всем. Хотя только сейчас, по прошествии времени, виден весь его масштаб. Настоящий самородок! Один из тех, кому Революция дала все. Отец его, мой дед, Петр Поликарпыч, простой крестьянин, три класса «цепэша»12 за плечами. Но он правильную сторону выбрал, за красных в Гражданскую кровь проливал. Оттого и сыну его, Николаю Петровичу, никаких препон с образованием не чинили – а талантлив он был необычайно. Поступил во ВХУТЕМАС – а окончил, как со смехом говорил, ВХУТЕИН13. От сохи – а рисовальщик милостью божьей. И считал как бог. Расчетчик-виртуоз. До старости трехзначные числа в уме перемножал. Поэтому и на первые роли уже в начале тридцатых стал выбиваться. Был самым молодым участником первого открытого конкурса проектов Дворца Советов, ему даже почетный диплом по такому случаю вручили14…

Я кашлянул, прерывая ее излияния.

– Но вы со своим отцом не очень ладили.

– Я бы так не сказала. Мой отец умный человек был. И богатый, широкий. Но и своенравный, конечно. Сразу заявил: ты, дочка, внуков наших воспитываешь неправильно, у тебя только шум и ветер в голове, творчество, романчики, поездки, вернисажики… Мы сами с матерью твоих сыновей подымем, на ноги поставим, образование дадим. А я перечить не стала.

– Он и ваша мать Петра и Николая – что, официально усыновили?

– Ну, нет! Не до такой же степени! Хотя моим детям хорошо было с дедом и бабулей – и здесь, на даче в Хаупе, и в квартире родительской на Новинском. Они их любовью и заботой окружили, в спецшколе обучали… А парни все равно, конечно, к нам с Петрушей тянулись. А потом, как мужа не стало, ко мне льнули. И я им, конечно, уделяла все свое время – когда могла.

– А вот вы квартиру на Новинском бульваре упомянули – она и посейчас осталась?

– Да, конечно.

– Большая?

– Пять комнат. Сто двадцать квадратных метров.

– И кому принадлежит?

– Павлу. Принадлежала.

– Значит, вы теперь – ее наследница? А это на миллион долларов тянет. Если не на два.

– Ох, как все горазды считать чужие деньги! Нет, Паша! (Как странно, вас зовут так же, как моего сына!) Так вот: нет, Паша, нет! Мне кажется, что дело тут совсем не в квартире. И даже не в половине этой дачи в Хаупе, где мы с вами находимся, а совсем, совсем в другом…

– В чем же?

– Ладно. Человек вы, кажется, грамотный, неглупый и объективно честный. Поэтому хочу вам на условиях полного неразглашения рассказать следующее…

Антонина Николаевна Кирсанова

Четырьмя месяцами ранее

С Динкой, а вернее, Диной Исааковной Легостаевой, Антонина Николаевна столкнулась на круизном лайнере «Карнавал Фридом».

Вопреки расхожему мнению, живучему еще с советских времен, круиз на Западе – не элемент красивой жизни, а развлечение для очень и очень среднего класса. И Антонина Николаевна вполне могла себе это позволить. Тем более в феврале, когда скидки.

Путешествие само по себе оказалось памятным. Доехали они с Майклом из своего университетского городка до Лос-Анджелеса на авто, полтыщи миль по штатовским дорогам – не в тягость. Оставили «Караван» на стоянке, погрузились на лайнер.

Жаль только, варвары-янки вскрыли багаж и реквизировали двухлитровую бутылку «Джека Дэниелса», с помощью которой планировалось скрашивать долгие вечера в каюте после ужина. Оставили вместо бутыли издевательскую записку: мол, алкоголь изымается ради вашей собственной безопасности и будет в неприкосновенности возвращен после окончания путешествия. Ага, ради безопасности! Как же! Так и поверили! Для того изъяли, чтобы полнить выручку корабельным барменам – по пять долларов за порцию плюс чаевые! Чистый ГУЛАГ!

Поэтому приходилось идти у маринистов-капиталистов на поводу – накачиваться вечерами в корабельных барах и казино. И, конечно, во время стоянок в мексиканских портах отрываться текилой и пивом «Корона», которое продавали на тамошних пляжах прямо десятками бутылок, вместе с пластиковыми ведрами со льдом.

На корабле распорядители-американцы, завидев ее фамилию Кирсанов-Стожаров, вознамерились их с Майклом за стол к русским на ужинах посадить. Смешные люди, не выучили еще, что наши люди за границей как можно меньше с соотечественниками хотят иметь дело!

Но все равно единоплеменники не оставили Тоню на теплоходе своим вниманием. Подходит однажды к ней такая бабуленция: седые букольки, кожа пергаментная.

– Простите, – говорит на чисто русском языке, с мхатовским произношением, – я увидела, ваша фамилия Кирсанова. Антонина Николаевна, да?.. А я известна вам была под девичьей фамилией – Легостаева, Дина Исааковна. – И выпялилась с таким видом, что Тоня ей на шею от радости узнавания вот-вот бросится. Но Антонина вместо этого буркнула чистую правду:

– Простите, не припоминаю.

– Да как же! Вы ведь, насколько я понимаю, родственница будете знаменитому архитектору, академику Кирсанову Николаю Петровичу?

– Да, вы правы, родственница. Родная дочь.

– Вот именно, Тонечка! И вы меня не помните? Ах! С другой стороны, немудрено и забыть! Ведь столько воды утекло! А вы такое юное дитя тогда были. Я-то вас помню очень и очень хорошо: в коричневенькой такой школьной форме, с комсомольским значочком, с белыми бантиками в косичках крендельком! Неужели не помните, Тонечка? А ведь это я вам тогда билет на открытие фестиваля молодежи и студентов достала – того самого, в пятьдесят седьмом году, вы в девятом классе в ту пору учились. Я ведь тогда членом бюро Свердловского райкома ВЛКСМ была, представляете?

– Представляю, – сухо отвечала Антонина, – однако не очень понимаю, как мы с вами связаны были.

– Да ведь я с вашим отцом работала! В его мастерской! Как раз в конце пятидесятых! Когда вы школу заканчивали да в вуз экзамены держали. А мы тогда с вашим папенькой в конкурсе участвовали проектов кремлевского Дворца съездов – да ловкач Посохин у нас победу увел.

Майкл, все время болтавшийся на корабле рядом, в тот момент занудился при звуках непонятной ему русской речи, и Антонина Николаевна отослала его.

– Правда, на открытии Дворца съездов – спасибо вашему батюшке, выхлопотал и для меня пригласительный билет – я присутствовала, а было это, никогда не забуду, семнадцатого октября одна тысяча девятьсот шестьдесят первого года, на двадцать втором съезде КПСС. Когда Сталина вынесли из Мавзолея и приняли программу построения коммунизма.

– Боже мой, – сказала Тоня непочтительно. – Какая древность! Сколько ж вам лет? Простите, конечно, за мое нескромное любопытство.

– Ничего, – захихикала дама, – я в таком возрасте, когда каждым лишним прожитым годом можно гордиться. Я одна тыща девятьсот двадцать шестого года рождения. То есть мне девяносто два. А я еще хоть куда, вы не находите? И в круиз, и на пляж. И в бар. Как насчет пропустить по рюмочке за возобновление знакомства?

«Забавная тетка», – подумалось тогда Тоне, да и от зануды Майкла, все пытающегося ограничить ее в потреблении спиртного, следовало отдохнуть. И оторваться. Поэтому она откликнулась с энтузиазмом:

– Пойдемте!

Они сели в углу, у иллюминаторов, за которыми чернели небо и Тихий океан. Дина Исааковна заказала себе «куба либре» – коктейль, к которому, по ее словам, пристрастилась, пока работала в начале шестидесятых на Острове свободы.

– Ваш отец скончался, я знаю, – продолжала болтать нежданная попутчица. – Мне, к сожалению, не довелось побывать на похоронах, но когда случилось быть в Москве, я даже специально посетила его могилку на Новодевичьем.

«Какая-то странная привязанность к памяти отца», – мелькнуло, помнится, тогда в голове у Антонины Николаевны, и заронившееся подозрение почти сразу получило подтверждение.

– Как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон, – продолжала нести свое расшалившаяся после коктейля старушонка, – но кто старое позабудет, тому, как говорится, два глаза вон. Ведь мы с вашим батюшкой, покойным Николаем Петровичем, какое-то время были очень, очень близки, – глазки ее замаслились. – Я и дома у вас бывала неоднократно, и на даче в… Как называлось это местечко, неподалеку от Переделкино? Такое еще странное, очень советское название, аббревиатура…

– Хауп, – с ненавистью подсказала Тоня.

Старушонка совершенно явно вела к тому, что отец, оказывается, изменял матери. Ей было неприятно это узнавать и осознавать, пусть это и случилось шестьдесят лет назад. Да и случилось ли? С этой грымзой Диной Исааковной? А с другой стороны, почему нет? Отцу тогда, в конце пятидесятых, исполнился полтинник. Дине этой, если прикинуть-посчитать, тридцать с хвостиком. Как раз самое время для романов между мэтром и ученицей. Как у нее самой в шестидесятые случалось. Как у сына ее, Николая, с юной Фенечкой сейчас. Ничто не ново под луной. И отец ее, величавый академик архитектуры Кирсанов, оказывается, тоже отдал свою дань наставничеству.

– Да, да, вы имели дачу в Хаупе! – с энтузиазмом откликнулась мадам Легостаева. – Я помню, помню, был такой огромный участок, впечатляющий старый дом по финскому проекту, точь-в-точь как у Бориса Леонидовича в Переделкино. Скажите, он, этот дом, сейчас сохранился? Вы живете там?

– Нет-нет, я в Америке проживаю.

– О! А я в Израиле. На счастье, батюшка мой был обрезан в синагоге города Таганрога, и о том сохранилось свидетельство. В итоге мне платит пенсию и израильское правительство, и германское – я все-таки являюсь жертвой нацизма как узница гетто, и русское – я ведь проработала на Советский Союз верой и правдой почти пятьдесят лет. Видите, мне хватает даже, чтоб путешествовать… Скажите все-таки, а что дом Николая Петровича? Продали?

– Его капитально перестроили. Там сейчас живут мои дети. Павел Петрович, старший. И младшенький, Николай Петрович.

– О! Как приятно! Ваш сын – полный тезка вашего батюшки!.. Кто ваши детки? Чем занимаются?

– Да им обоим к пятидесяти. Старший – чиновник в правительстве Подмосковья, довольно крупный. А младший – художник. Выставляется, преподает.

– Скажите, а что коллекция?

– Коллекция? Какая коллекция? – с искренним недоумением вопросила Антонина Николаевна, чувствуя себя полной дурой.

– О, так вы не знаете?!

– Нет.

– Вы таки правда не знали?! – старушонка вытаращилась на нее. – Да, да! Это так похоже на вашего батюшку! Он ведь был таким тихушником! Все и ото всех скрывал! Совершенно не как обычные коллекционеры, которые рады хвастаться своими приобретениями. Он все всегда держал в тайне. Коллекцию эту тоже. Значит, и от семьи? И от вас? Что же с ней стало?

– Да расскажите толком, что за коллекция? Где вы ее видели? Или слышали?

– Я тоже узнала обо всем совершенно случайно! Меня ведь Николай Петрович тоже ни во что не посвящал. Но бывали случаи, когда по разным причинам мы с ним не могли уединиться ни в его квартире на Садовом кольце, ни на даче в этом самом вашем Хаупе, ни в мастерской… – она снова захихикала. – Но ведь дело молодое, вы меня понимаете? Жар крови, и все такое. И тогда он привозил меня туда, в ту самую квартиру. Два или три раза я была там. И Николаша слезно меня умолял никому ни слова о тех раритетах не говорить – и я пошла ему навстречу, никогда о виденном не рассказывала. Я вообще не из трепливых, как выражались тогда. Признаться, помимо собрания, ничего там примечательного не было, квартирка маленькая, однокомнатная. Настоящая мансарда. Где-то под самой крышей, и низенькие потолки. Кухонька маленькая, ванна сидячая, и один диван посреди комнаты стоял. Но стены – все увешаны картинами. Так что живого места нет. И даже на полу картины. Без рам, на валы намотаны. И книги. Но не просто книги, а раритеты. Эль Лисицкого, например. Кандинского. Да неужели вы ничего не знали?! Вы разыгрываете меня?! Вы, родная дочь, – и ведать не ведали?!

– Говорю вам, первый раз от вас слышу.

– Нет, коллекция замечательная. В своем роде, конечно. Подбор картин весьма странный. Нет, там не было никаких ни Рембрандта с Рубенсом, ни передвижников. Только двадцатый век. По тем временам, пятидесятым годам, – почти современники. Там совершенно точно имелся Малевич. Три или четыре полотна. Там был Кандинский дореволюционного периода. И Кустодиев – одна всего, кажется, картина, но ее точно помню. Несомненный Кустодиев. Портрет приказчика, что ли. Из цикла «Русь», что он по заказу Исаака Бродского писал. И соцреализм тоже.

Много соцреализма. Дейнека совершенно точно имелся. И Налбандян. И Герасимов. И непризнанные в ту пору были. Фальк, например. Нет, ну что вы! Сейчас, если эта коллекция жива, она стоит миллионы! Да что там! Десятки миллионов! Если не сотни! Долларов, разумеется!

Сердце Антонины Николаевны забилось – и от ревности, и от зависти. Как?! Она даже ничего не знала об этом?! И от вожделения: «Ведь если все, что несет старушонка, правда, и коллекция существует, то это действительно очень, ОЧЕНЬ большие деньги!»

Однако вслух Кирсанова сказала:

– Я очень давно не живу в России. И боюсь, еще в девяностые, когда начались сложные времена (а отец мой в ту пору еще был жив), он пустил эту коллекцию в распыл. Распродал все, чтобы в период реформ поддержать себя, и маму, и своих внуков – моих сыновей… А как у вас жизнь сложилась? Вы когда с отцом моим расстались?

– В шестьдесят втором я вышла замуж, – старушка заказала второй коктейль и захихикала. – Ваш батюшка великодушный и благородный был человек, надо отдать ему должное, и он искренне старался меня, что называется, пристроить. Вот и выдал, можно сказать, своей рукой за молодого, но очень перспективного дипломата, и мы почти сразу уехали с ним на Кубу. Потом мы поболтались по другим странам Латинской Америки – но везде я не сидела сложа руки, а работала, – подчеркнула трижды пенсионерка, – правда, не всегда удавалось по специальности. Вдобавок жаркий климат, негативное зачастую отношение правящей верхушки тамошних стран ко всему советскому… В ужасных условиях приходилось порой жить, просто ужасных…

– А с моим отцом вы что же, больше не виделись?

– Встречались. Мимолетно, накоротке. Уже как друзья. Раз в три года мы возвращались на Родину, в отпуск. К сожалению, ваш батюшка как-то очень быстро начал стареть. Весь его пыл улетучился. Да и я была уже замужняя дама. Мы иногда виделись, выпивали по коктейлю в Доме архитектора или Доме кино, болтали о былом… Темы коллекции ни разу не касались… Кто знает, может, он ее и впрямь распродал давным-давно…

– А у вас есть ли дети? – спросила Антонина Николаевна не без задней мысли.

– Хотите узнать, не проболталась ли я про сокровище еще кому-то? (Хи-хи-хи.) Да, у меня есть и сын, довольно поздний ребенок, и две внучки. С ними у меня особо близких отношений не сложилось, к сожалению. А про коллекцию вашего отца, вы не поверите, я вообще напрочь с тех пор забыла, выпустила из головы. Совсем другая жизнь после замужества у меня началась, иные интересы… Да и прошло шестьдесят лет… Вот только сейчас вас увидела – и вспомнила.

– А как ваш настоящий муж? Я имею в виду – тот самый дипломат, с которым вы по Латинской Америке мотались?

– К сожалению, я довольно рано овдовела, еще даже не началась перестройка… А в девяносто первом, когда из распадающейся нашей страны переселялись многие, я отбыла на, что называется, историческую родину…

– Как вы там? Где живете?

– На берегу моря. Но – в социальном жилье. Ко мне приходит тепелим, социальная работница, помогает по хозяйству, слушает мои байки… А теперь дни мои сочтены. У меня рак, и хоть и говорят, что в старости он протекает не столь бурно, как у молодых, но я знаю, чувствую: конец близок… Вот, захотелось снова напоследок повидать места, где мы были когда-то счастливы с Гошей, моим мужем. Взгляну завтра-послезавтра на Мексику, потом собираюсь в Чили, Аргентину – насколько сил хватит…

Тоня слушала болтовню старушки, а мысли ее неотступно возвращались к тому, что та рассказала про коллекцию. Это было похоже на правду – и на характер ее отца Николая Петровича-старшего, нелюдимого, неболтливого. К тому же у него, академика архитектуры, всегда должны были водиться деньжата, но вечно, пока она росла, жили они кое-как, мать то и дело занимала до зарплаты, Тоня донашивала обноски, и еще тогда, в юности, задавалась вопросом: куда папаша девает деньги? Так вот, оказывается, куда!

И еще подумала: «Если коллекция у отца и впрямь была, то где она? Что с ней? И если отец вдруг ее реализовал, почему ей, родной дочери, ничего не обломилось? И папаня даже не обмолвился ей – ни слухом, ни духом? Отец, понятно, был на нее обижен. Но чтобы вовсе промолчать! Ни одним рублем не поделиться! А что, если отец открыл тайну внукам? Минуя ее? А они оставили родную мать с носом? Нет, на них совсем не похоже. Как ни испортила их нынешняя российская жизнь, они ведь были добрыми ребятами, октябрятами-пионерами-комсомольцами. И вот так промотать всё, игнорируя родную маменьку? Нет, не верю!»

Потом она долго обдумывала ситуацию, вертела так и сяк и в конце концов решила поделиться с Мигелем-Майклом. И для того, чтобы с сожителем посоветоваться, и чтобы повысить свой рейтинг.

Если коллекции нет, то кто она в его глазах? Да, художница с каким-никаким именем, профессор университета – но и только. А главное, почти на тридцать лет его старше.

Но с коллекцией она становится наследницей многомиллионнодолларового состояния.

Если картины и книги, о которых болтала старушка Дина, живы, конечно. Если их не разметало ветрами девяностых. Если ее отец (или сыновья) не пустил их в распыл.

* * *

Если честно, я отнесся к истории Антонины Николаевны довольно скептически.

– К какому времени относится, вы говорите, этот рассказ вашей знакомицы Дины? Когда она коллекцию видела?

– Как я поняла, в конце пятидесятых.

– Вы представляете, сколько с тех пор воды утекло? Шестьдесят лет! Советский период, потом перестройка, дикий капитализм! Да тысячу раз ваш батюшка – а пуще того ваши сыновья – это собрание распродали! Если оно и имело место быть. Если этот рассказ – не следствие деменции вашей Дины Исааковны. Сколько, говорите, ей лет?

– Девяносто с хвостиком, – вздохнула старая леди. – Но выглядела она совершенно сохранной.

– А вы у сыновей про то собрание спрашивали?

– Сейчас, когда приехала – у Николая. Он сделал морду кирпичом. Типа, ничего он знать не знает, ведать не ведает.

– Может, и впрямь не знает? Может, реализовал ваш батюшка свою коллекцию в трудные времена, безо всякого внимания со стороны внуков, да и дело с концом? В те же девяностые?

– Но где тогда деньги? И почему мне никто ничего не сказал? Ни отец, ни мать?

– Ну, если говорить, надо было и делиться.

– Вы правы, – вздохнула Антонина Николаевна.

– Давайте все-таки от событий шестидесятилетней давности ко вчерашней ночи вернемся.

– Давайте.

– Мне мой приятель Юрий (следователь СК) говорил, что вы вроде женщину ночью в коридоре видели. Выходящую из комнаты Евгения.

– Да, это так. Мельком и со спины.

– Эту?

Во время разговора у бассейна и потом, уходя, я три-четыре раза сфоткал свою собеседницу – соседку Одинцову. Получилось похоже. А на тех снимках, что я сделал в бассейне со спины, вышел тот же самый ракурс, как если бы она из комнаты Евгения выходила.

Бабка нахлобучила сильные очки для чтения, вперилась в мой телефон.

– Да, это она, та самая женщина, что я видела ночью. Безо всякого сомнения.

– И все? Больше вы ничего не видели не слышали?

– Ребенок вроде орал. Фенечкин сын. Или это прошлой ночью было? А больше ничего. Мигель дрых как колода. А мне не спалось. Джет-лэг, знаете ли. А потом – старческий сон, как говорят, чуткий, – кокетливо проговорила она. – Птицы пели… Но это уж когда светать начало… А так – вроде больше нет, ничего, ни шумов, ни людей.

– Кто, вы думаете, убил вашего сына?

– А вы считаете, что это убийство?

– А вы нет?

– Очень возможно, что Павлуша покончил с собой. Знаете, даже у меня, несмотря на все мое жизнелюбие, случались суицидальные мысли. И я своего сына хорошо понимаю. Ему пятьдесят, он подавал надежды как классный рисовальщик, но испугался своего призвания, изменил ему. Стал чиновником. И что в итоге? Да, деньги. Да, почти неограниченные возможности. А настоящего счастья и подлинного дела нет. Это обычно мужчину сильно угнетает. Кризис середины жизни, знаете ли.

– Что ж, – я встал. – Спасибо, что уделили мне время.

Я вышел в холл третьего этажа. В комнате рядом с бабулей и Мигелем жил я, наискосок – Евгений, а та, что прямо напротив, через коридор, – пустовала. Я нажал ручку двери – заперто.

И еще одна неприметная дверца имелась в холле. Замаскированная, заклеенная заподлицо обоями в цвет стен. Судя по расположению, она вела на половину дома Павла Петровича. И тоже оказалась запертой.

Я спустился на второй этаж. Никого не встретив, прошел через парадную, общую, большую столовую. Ход в ту часть дома, что принадлежала старшему Кирсанову, оказался незапертым. «Есть ли обыкновение закрывать его на ночь? – подумалось мне. – Убийца прошел свободно или ему понадобился ключ?»

Я вошел, не спеша, в холл второго этажа, принадлежавший Павлу Петровичу, осмотрелся. Утром, когда мы с Юрцом и экспертом шли описывать труп, недосуг было это сделать.

Половина старшего Кирсанова выглядела явно богаче, чем у Николая Петровича. Если у младшего брата двери были обычными «дээспешными», то здесь – из дуба. Там стены отделаны обоями – тут дубовыми панелями. Люстра, что висит над лестницей, похоже, из муранского стекла.

Короче, наглядная иллюстрация того факта, что чиновники в современной России живут явно богаче, чем художники.

Но вряд ли счастливее, о чем свидетельствовала опечатанная спальня старшего брата.

Из-за двери напротив доносился оживленный, игривый женский голос и смех. Судя по всему, там было временное обиталище Марии Кирсановой (Огузковой), первой жены Николая Петровича (и матери Аркадия). Я постучал.

Спустя минуту Мария отперла. Это была немолодая женщина предпенсионного возраста, с блеклыми, короткими и редкими волосами, довольно полная, с короткими и толстыми пальцами. В то же время лицо ее было игриво, румяно, глаза светились.

Я представился и сказал, что хочу побеседовать. В глубине комнаты маячил мужчина. Он был явно моложе Огузковой, и значительно. Видок у него тоже был распаленный, и он поправлял на себе одежду. Непонятно было, что он нашел в этой немолодой и не самой привлекательной даме, по возрасту годящейся ему в матери. Разве что деньги?

Кто-то из Кирсановых сказал мне, что бывшей жене Николая Петровича, чтобы она не чинила препятствий в его счастье с Фенечкой, отошла их совместная квартира в Архитектурном переулке и мастерская в центре Москвы. Или, может, этих двоих тоже настигла любовь, которая выше всяких денег? Что-то слабо мне верилось во что-то подобное.

– Я хочу побеседовать с вами тет-а-тет, – обратился я к госпоже экс-Кирсановой. – А потом с вами, – я кивнул молодому человеку.

– Пойди, котенька, погуляй.

– Не исчезайте далеко. Я вас потом сам найду. Сожитель Огузковой покорно вышел.

Гостевая комната, расположенная в крыле Павла Петровича, тоже выглядела богаче, чем апартаменты на половине младшего брата: дубовые панели, высокохудожественные рисунки игривого содержания, ваза муранского стекла. Хозяйка предложила мне сесть.

– Давайте обратимся ко вчерашнему вечеру. Как вы его провели?

– У нас было общее застолье. Там присутствовали все. Слуги подавали яства, напитки. Ими девка эта, Фенька, руководила.

– Не любите ее?

Глаза ее сверкнули:

– А за что мне, спрашивается, ее любить?

– Никто ни с кем за ужином не собачился?

– Не припомню.

– Ни вы с Фенечкой? Ни Антонина Николаевна с нею? Или с вами? (Свекровь все-таки.) Ни Евгений с Павлом Петровичем?

– Все воспитанные люди. Более-менее.

– А Евгений как вел себя с соседкой, с Образцовой? Чувствовался их взаимный друг к другу интерес?

– О да! Я удивляюсь, как она прямо там, за столом, на этого парнишку не залезла!

– А когда все разошлись?

– Около двенадцати, в первом часу.

– И вы…

– Мы сразу прошли из большой столовой сюда, в его крыло. И разошлись по комнатам.

– А Павел Петрович, когда вы из гостиной ушли?

– Он еще там оставался.

– Вы его больше не видели?

– Нет.

– И отсюда не выходили?

– Нет, мы с Константином сразу легли.

Глаза Марии светились. В них плясали игривые чертики. Она в итоге выглядела за счет этого даже лучше той же Одинцовой – несмотря на то, что Елена Сергеевна намного моложе и на все усилия пластических хирургов по поводу последней. Черт возьми, почему? Вероятно, потому, что Мария влюблена, подумалось мне.

Как же женщины стали нынче безоглядно бросаться в это чувство, презрев предрассудки! И разницу в летах в том числе.

– Вы сразу, как вернулись после ужина сюда в комнату, заснули? Или у вас случились, м-м, предварительные ласки?

– Я не могла Костечке отказать, ха-ха-ха. Но после я тут же уснула.

– Вы. А он?

– И он, ха-ха-ха, я думаю, тоже, иначе вряд ли дал бы мне спокойно спать!

– Скажите, а зачем вы вообще сюда, в имение, приехали?

– У Павла юбилей. А мы ведь с ним не ссорились, не расходились. Он меня пригласил. Почему я должна его чураться?

– Но здесь ваш бывший муж. И его новая женщина.

– И что с того?.. Вдобавок приехал мой сын.

Сто лет его не видела. Он решил после Оксфорда пожить с отцом – пожалуйста, это его право, да и удобней ему здесь, но мне хотелось с Аркашенькой повидаться.

– А еще вы хотели бывшего мужа подразнить своим новым поклонником.

– А вы чертовски проницательны, ха-ха-ха.

– Значит, всю прошлую ночь, когда убили Павла Петровича, вы спали. И ничего не слышали. А выстрел?

– Нет! И его не слышали! Представьте себе!

– Как вы узнали, что Павел Петрович умер?