Это мое воображение, или что-то действительно пищит очень высоко, скулит, завывает? И что это?
Я сидела в каком-то совсем другом состоянии. Вглядывалась в ночь, где смотреть не на что. Вслушивалась в ночь, где слышать нечего. Я была почти не я. Я была слепа, глуха, парализована… И глупа.
Девочки доверяли мне. А я сама себе не доверяла.
Это безумие! Они лежат там внизу и доверяют МНЕ.
Я посмотрела вверх, нет ли где-нибудь света. Высоко-высоко сияли звезды. Небо было как черная материя с маленькими дырочками. Я совсем перестала ориентироваться. Не видела ни земли, ни близи, ни далека, ни своих рук – ничего. Потом проросла сквозь деревья до самого верха и пальцем расширила дырки для звезд.
Когда я посмотрела вниз, на себя, на свои руки, находившиеся на расстоянии нескольких световых лет, в них лежали… Сначала я не смогла рассмотреть, что именно, и поднесла ладони к лицу: в них лежали шесть девочек и пять собак. Нет, это совсем не девочки… Это старухи! Они мне доверились, а я забыла их разбудить!..
Тут послышался шорох.
Сначала я подумала, что мне кажется. Я быстро сжалась до уровня голых фактов – шуршит. Включить фонарик? Или нет. Крепко держать нож. Почему Кайтек ничего не делает? Он поднял голову. Не спит.
Сердце, не стучи так громко. Боже, сердце, я же задыхаюсь…
Я посветила в сторону шороха…
Чероки. Он поймал кролика. Положил рядом со мной. Можно было бы его похвалить, но мне не хотелось. Он лег рядом, и мне стало лучше.
Такое нужно делать на Празднике посвящения во взрослую жизнь
[6], на этом странном торжестве, когда тебе дарят подарки и говорят, что теперь ты принят в круг взрослых. Весь этот цирк с галстуками и нагеленными прическами, запудренными прыщами и первыми деньгами на счету.
Взрослость, заключила я, – это когда ты можешь ночью кого-то охранять.
Утреннее шуршание при пробуждении. Уже привычное. Рядом Кайтек поднял голову и посмотрел через плечо. Я его обняла. Слушала, как неподалеку от нас докладывают о чем-то три-четыре птицы. Лето, кричали они. Лето, лето… Незачем придавать пению слишком много изящества, прилагать слишком много сил. Весна прошла, партнер охмурен и оплодотворен. Яйца отложены, и кладка защищена от врагов. Теперь нужно только выкликать время, как часы. Лето, семь ноль шесть. Аннушка вернулась с дежурства. Собаки вскочили.
– Стой! У меня подушка убегает! – закричала Рика.
Фрайгунда губами прикоснулась ко лбу Антонии, проверяя температуру. Уже лучше, объявила она, но к вечеру жар может вернуться. Надо подождать.
– Нет, я могу встать, – упрямо заявила Антония, но мы все равно стали завтракать в туннеле.
– Тебя пока никто не спрашивает, – сказала Бея.
Мы закивали.
– Но я же не ваш ребенок.
– А вела себя как ребенок.
Мы снова закивали.
В туннеле было прохладно, и мы набросили на плечи желтые пледики со Смекалочкой. Жидкий чай с половинкой булочки и целым яблоком.
– Вчерашнее не должно повториться. – Бея встала, вытаскивая листок из заднего кармана. Потом снова села: – Теперь у нас есть правила!
И правила выглядели так. Наши правила. Или правила Беи. Правила Беи для нас.
Не делать ничего, что не отвечает духу группы.
Собаки должны лучше слушаться.
Никто не смеется над другими.
Того, кому дали слово, нельзя прерывать.
Если случаются ссоры, надо извиняться.
Никто не должен уходить за чем-либо в одиночку.
Каждая, кто куда-либо уходит, сообщает об этом.
Поблизости всегда стоит дозор. В том числе и днем. Нам нужна система оповещения. Нам нужна маскировка.
Бея с укоризной указала листком на нас, сидящих с ярко-желтыми пледами на плечах.
– В лесу из лимонного пудинга нас бы никто не нашел, – сказала Рика.
Мы засмеялись.
– А смеяться не запрещено? – поинтересовалась Иветта.
Бея была невозмутима. Одна бровь вверх. Вдох-выдох через нос.
– Если шуметь, нас будет легче обнаружить. И опять придет какой-нибудь придурок. Как вчера. Это нехорошо. Следующий придурок может оказаться вооружен.
Она встала и прикрепила листок с правилами на конце корня. Рядом с бусами Инкен.
– У нас могут быть враги снаружи, но самим себе врагами становиться нельзя. Нам нужно держаться вместе и действовать разумно. Мир – лучшая защита.
– О, это так напоминает все остальное твое индейское дерьмо. Индейское дерьмо горячее обычного, или как?
– Иветта, бесишь!
– Бея, ты тоже!
– Настоящим объявляю их врагами и позволяю съездить друг другу по роже. – Рика разбавляла остроту. Может, это потому, что она умела готовить. Она знала, что от избытка остроты помогают сливки. – Ах, черт, драться-то наверняка запрещено.
Иветта допила свой чай.
Листок с правилами провисел на корне недолго. Его сорвал ветер. А может, чья-то рука. Или заигравшаяся собачья морда. Но мы их все равно соблюдали.
В основном.
То есть часто.
Я вместе с Рикой на Собачьей Танцплощадке красила пледики от Смекалочки в сине-фиолетовый цвет. Краской для этого служило варево из малины и черники, приготовленное в большом котле. Между деревьями мы натянули кусок синтетической веревки и развесили на ней капающие пледы.
Рика рассказывала мне, что у нее в семье пятеро детей – один мальчик и четыре девочки – и что у каждого есть своя тактика, как добиваться внимания отца. Маминого внимания никто не жаждал. Оно и так у всех было.
По вечерам отец приходил домой усталый, и на него все набрасывались. У самой старшей сестры очень хорошие оценки, она показывает их отцу, он ее хвалит. У второй сестры оценки плохие, она их показывает, отец ее ругает. Единственный брат старается держаться с отцом по-приятельски, он говорит: «Ох, бабы!», – отец дает ему тычка. Самая младшая сестра забирается к отцу на колени и начинает его зацеловывать. Отец три-четыре раза дает ей попрыгать у себя на коленях, а потом ссаживает на пол кухни со словами: «Ну, всё! Слезай, ласковая моя подлиза!»
Мать каждый вечер делает отцу бутерброды с огурчиком и плевочком горчицы и уходит с кухни. Остается только Рика.
– Ну, рассказывай! – говорит отец, и Рика должна рассказать ему какую-нибудь историю.
– Веселую или грустную? – спрашивает она, и отец всегда отвечает:
– Веселую!
Когда Рика заканчивает свой рассказ, приходят другие дети в ночных рубашках и пижамах, с почищенными зубами, чтобы пожелать спокойной ночи и получить от папы горчичный чмок в щеку. А потом уже в детской, их общей спальне, никто не засыпает, пока Рика не расскажет свою веселую историю еще раз. Мама тоже остается послушать. Сестры с братом тихо смеются, утыкаясь в одеяла, а мама, хихикая, прикрывает лицо руками.
Только когда все дети уже в кроватях, наступает мамина очередь получить немного отцовского внимания. И тут он начинает на нее кричать.
Рика подняла шишку и швырнула так далеко, что было не слышно, как она упала.
– Почему он на нее кричит? – спросила я.
– Он мойщик трупов, – сказала Рика, пожимая плечами.
– Ты думаешь, все мойщики трупов кричат на своих жен?
Она снова пожала плечами:
– Мама хотела, чтобы отец работал. Все равно кем, говорила она. Раньше он сидел без работы. Тогда иногда ему можно было рассказывать и грустные истории. Но с тех пор, как он стал мыть трупы, он больше ничего грустного не переносит. – Она взглянула на меня. – Ой, черт, Чарли! Не надо было тебя расстраивать. В следующий раз я сначала спрошу, какую историю рассказывать – веселую или грустную. – Она засмеялась, и ее большие белые зубы засверкали на солнце.
Я решила не спрашивать, была ли и эта история просто выдумана.
– Окей, другое окончание для тебя, так и быть. Вечером, когда мы лежали в кроватях, он ее щекотал. Она визжала, а через какое-то время снова была беременна.
Я недоверчиво покачала головой:
– От щекотки, что ли?
Рика бросилась на меня и стала щекотать.
– Да! Смотри, я сейчас тебе ребенка сделаю!
К вечеру у Антонии снова поднялась температура. Сил нежных борцов, компрессов и чая, оказалось недостаточно. А брутальных борцов, вроде жаропонижающих свечей и таблеток, у нас не было. Контейнерить лекарства нельзя – их же не выбрасывают на помойку. А даже если б и можно было, мы бы не решились ставить ей просроченные свечи.
– Мы могли бы лекарства украсть или купить, – размышляла Иветта. – Блин, она же у нас тут помрет! И мы же будем виноваты. Оставление в опасности. У нее начнутся судороги – и адьё. При сорока двух градусах белок в мозге сворачивается, типа сваривается…
Бея замахала руками вверх-вниз, успокаивая.
– Ш-ш-ш, – зашипела она, как на убежавшую обезьянку, которая в панике залезла на крышу закусочной зоопарка и кричит. – Я скоро сама сварю твой мозг. Прекрати пугать малышку. Страх хуже жара.
Иветта не унималась:
– Ты только посмотри на нее: индеец Злой Дух Жара уже овладел ею. Лицо бледнолицей очень бледно.
Бея посмотрела на Аннушку:
– Что ты думаешь?
– Нужно срочно как-то сбить жар.
Фрайгунда покачала головой:
– Нет, жар сбивать не нужно. Человеческому телу двести тысяч лет. А жару еще больше. А свечам от силы лет сто.
– Но раньше люди постоянно умирали. И от жара тоже. Мы ж не в Средневековье живем, черт возьми! – Иветта даже вскочила.
– Именно что в Средневековье, – сказала Фрайгунда. – Сейчас мы в Средневековье. И в нем я разбираюсь. Мы ждем еще эту ночь. Утром жара не будет.
Бея кивнула:
– Так и поступим.
– Уму непостижимо, – взвилась Иветта, – что здесь всем руководят такие рисковые личности!
– Особо боязливым руководить тоже не стоит. Будем голосовать. Кто за то, чтобы подождать до завтра? – И Бея тут же подняла руку.
Один к шести. Даже Антония хотела подождать.
Спал предмет наших забот беспокойно. Она лежала рядом со мной. Ворочалась во сне, или в полусне, или проснувшись, или в полудреме.
Я тоже спала беспокойно. Один раз проснулась оттого, что Антония укладывалась рядом со мной.
– Что такое?
– Писать ходила, – ответила она.
На следующее утро температура упала.
Но ночью на нее, видимо, накатила еще одна волна жара: за завтраком Антония рассказала нам о женщине в лесу, которая горько плакала.
– Такая в белом? – Глаза у Аннушки округлились. – Старая?
Кивок.
– Ну, рассказывай уже, – сказала Бея.
– Да, выкладывай, – нетерпеливо потребовала Рика, она обожала истории про духов.
Пока мы хлебали чай из травок и ели овсянку, Аннушка рассказывала нам про молодого человека, которому изменила жена. Он так страдал от неверности, что даже решил утопиться. Пошел к быстрому ручью и покончил с жизнью. Мать этого молодого человека дома ждала возвращения любимого сына. Это был ее единственный ребенок. Но он не вернулся. Ни в тот день, ни на следующий… Мать плакала каждую ночь. Ее жалобы и стенания разносились по всей долине. Она кляла Бога за то, что тот посылает людям столько несчастья, допускает такие страдания, которые толкают на добровольный уход из жизни. И Бог наказал возроптавшую женщину тем, что она и после смерти продолжает скорбеть. Она ходит по лесу, всегда вдоль ручьев, и ищет своего утопшего сына. А ночью можно даже услышать, как она плачет, жалуется, воет, стонет.
– Поэтому ее и называют Стонущей матерью, – закончила Аннушка свой рассказ.
– Бедная женщина! – Антония поежилась. – А ты сама ее когда-нибудь видела?
– Нет, ее нет, а вот Мёрбицского человечка, думаю, как-то видела. Выглядит он в целом как человек, но жуткий какой-то. Здесь, совсем рядом. Это тоже дух, который не может успокоиться, потому что на нем лежит проклятие братоубийства.
– Проклятие братоубийства? – воскликнула Рика. – Боже! Откуда ты берешь все эти бредни? Вас что, в здешней школе этому учат? У вас есть предмет духоведение?
Аннушка медленно покачала головой.
– Мне это дед рассказывал.
– И какого черта он рассказывает тебе такие жуткие вещи? Странные вы тут, ей-богу, – усмехнулась Рика. – Я, кстати, уже готова поверить, что вы тут этих духов и правда видите. Вы тут все какие-то особенные.
Я задумалась: а действительно ли Рудные горы жутче других мест? Ведь такое повышенное скопление призраков ненормально. И есть ли тут какие-то закономерности? Чем дальше в лес, тем больше духов? Или в большом городе духи просто не бросаются в глаза – их принимают за бродяг.
– Раньше духов было так много, потому что люди всего боялись, – сказала Бея. – Вот и все. Они просто ничего не знали, и хороших фонарей у них не было. Призраков порождает страх. Или почему, по-вашему, сейчас их практически больше нет?
Глаза у Аннушки широко раскрылись.
– Просто время рудников прошло, духи и успокоились. Сейчас же в горах и в лесу не шумят, не взрывают, ну, всякое такое…
Это объяснение Бею не устроило.
– А почему тогда эта Стонущая мать до сих пор тут стонет?
– Думаю, потому что мы потревожили духов, когда уронили фонарик в шахту рудника. Он же был включен. А свет там внизу… Кто знает…
Аннушка улыбнулась и пожала плечами.
– Ты считаешь, что здесь, в туннеле, тоже живет призрак? – спросила Антония и посмотрела в дыру с таким видом, будто оттуда прямо сейчас появится человек без головы и полезет вверх по лестнице. При этом, конечно, сначала ему бы пришлось закинуть наверх свою голову, чтобы освободить руки.
Аннушка продолжала улыбаться.
– Но ведь многие из этих духов безобидны. Даже большинство. Иногда они даже помогают людям. Если их не злить. Кто знает, может, это они…
– Перестань! – вообще-то Бея обрывала кого-то очень редко. – Банки с собачьим кормом принес Ганс. Булочки – тоже его рук дело.
Я подняла руку. Почему я это сделала? Я опустила руку и выпустила слова из головы в рот и наружу…
– Кроме того, первые булочки мы нашли еще до того, как фонарик упал в шахту.
– Светлая мысль! – похвалила Бея.
– Прям как фонарик, – хихикнула Рика.
– Значит, тут в лесу есть еще кто-то, – сказала я. – Еще же толстовка. И Ганс говорил про каких-то мальчишек.
Аннушка покачала головой:
– Нет, Ганс несет чушь. Ему верить нельзя.
– А как их вообще узнать? – спросила Рика. – Духов? Вот откуда нам знать, например, что Фрайгунда не дух? Она ведь еще в Средние века умерла. – Рика захихикала, пара других девчонок тоже засмеялись. Фрайгунда не реагировала.
– Хватит! – сказала Бея.
На следующий день все шло хорошо. Фрайгунда наловила рыбы – мелкой, но много. У нас было достаточно чая. Ничего не нужно мыть, чистить, ощипывать, штопать, чинить, собирать, мастерить, приколачивать, обстругивать, толочь, плести, колоть, поливать, сушить, скоблить, затачивать. Не нужно натягивать, складывать в кучи, прятать, искать. Все без сучка без задоринки.
Вообще-то такое должно называться миром.
Мы бездельничали и лентяйничали. Как мальчишки на заборе, которые ждут, когда мимо пройдет кто-нибудь, над кем можно поподтрунивать и поиздеваться. Эй, если б я выглядел как ты, я бы с радостью на циркулярную пилу налетел. Одолжи куртку, хочу на карнавал дурачком вырядиться.
Но, конечно, никто мимо не проходил. И это висело над нами тяжелой тучей предчувствия. Собаки забивались поглубже в свои шкуры.
Это с нами происходило из-за леса, собак, тишины, обгоревших плеч, вдруг обнаруженных мускулов. Солнце сделало нас вспыльчивыми, воздух пьянил. Наверняка с тех пор, как это все началось, мы все выросли раза в два. И все время нас подталкивало. Куда-то, к чему-то…
Атмосфера стремительно накалялась.
– Бея, вот честно, – сказала Иветта, – мне ужасно хочется дать тебе в морду.
– Окей, – ответила та, встала и хлопнула в ладоши. – Отличная идея!
Короткая пауза. Звук их хлопающих рук разносится по лесу.
– Знаете, что такое «христианская борьба»?
Мы не знали. Это ничего. Объяснять недолго. Двое встают на колени, друг напротив друга. Руки складывают как в молитве. Расстояние примерно метр. Считают до трех и бросаются друг на друга. Подниматься с колен нельзя. Побеждает тот, кто сядет на другого.
Вот так и прошел этот день. Тихо сопя, мы пытались положить друг друга на лопатки. Раззадоренные шиканьем и приглушенными возгласами.
Когда подошла моя очередь, меня последовательно посетили следующие чувства:
отвращение,
страх,
возбуждение,
эйфория,
любопытство,
радость борьбы,
жестокость.
На лопатки я никого не положила. У меня длиннющие плечи: до локтя – целая вечность, как у палочника. Я не обладала ни особым проворством, ни силой. Моей задачей было заставить противника как можно дольше со мной провозиться.
В школе я никогда не бегала в полную силу. Я подозревала, что выгляжу, когда бегу, очень странно. Я бежала до тех пор, пока не оказывалась позади всех. А потом останавливалась и делала вид, что совсем не хочу победить. Палочник останавливался и поднимал свои тонкие руки: сдаюсь, больше не могу.
Это был первый раз, когда я действительно боролась. Шансов никаких, но мне было все равно. Мне хотелось потеть и упираться, хватать и рычать – хотелось драться!
Им пришлось выложиться. Да, меня было нелегко укротить!
После «христианской борьбы» у нас остались шишки, царапины, ушибы, синяки и… отличное настроение! Полное совершенно бессмысленной силы.
Королевой «христианской борьбы» была Бея. На втором месте – Фрайгунда. Она дралась как одержимая, будто речь шла о жизни и смерти. Горящий взгляд. Оскаленные отвратительные зубы. Во время нашей схватки был момент, когда я испугалась: схватила ее за плечи, а там почти ничего не было. Но то, что было, оказалось твердым как камень.
Я сплюнула. Да, я такая, как есть, и этого у меня уже не отнять! Я тощая – ну и что? Я медленная – плевать! Нос у меня как ручка лейки – НУ ДА! Это мой нос! Другого у меня нет.
Это было хорошее время. Оно просто текло, и мы находились в этом потоке. Солнце встает, солнце заходит. Возможно, так прошло дня два. Мы были в лесу, буйно росли, привыкали к новому жизненному пространству, как постепенно обживаются в дикой природе животные, выкормленные в неволе.
Нагляднее всего это проявлялось у Иветты. Сначала исчез запах духов, потом стали отрастать волосы, которые она обычно сбривала или выщипывала. На голове темно-русые корни теснили крашенные в фиолетовый концы. Вообще-то теперь она выглядела приятнее и не напоминала так явно остренького персонажа из комикса. Сама Иветта, смотрясь в свое зеркальце, недовольно надувала щеки.
– Да хорошо ты выглядишь! – скучающим тоном сказала Рика. – Правда! Или подожди, дай-ка еще разок посмотреть… Не-е, все-таки нет.
Брови Иветты взлетели вверх.
– Скажи, а ты знаешь, что такое чувства? Слышала когда-нибудь? Знаешь же такое, да? Так вот у меня они тоже есть, если что!
Рика засмеялась:
– Ой, прости! А так и не скажешь. По тебе как-то не заметно. Я-то думала, что, имея столько денег, можно сделать операцию и удалить их. А то ведь только мешают. Зависть-то не нужна, когда и так все есть. И штуки вроде сочувствия – чик, или любовь – чик-чик. Совесть – чик, и все. Ну и все волнения, конечно.
Брови у Иветты задрожали от ярости:
– Кое-что меня волнует, можешь поверить.
– Нет, что-то не верится. Неженка избалованная. Я вообще не понимаю, что такая фифочка, как ты, забыла в лагере, посвященном выживанию на природе. Что, хотела узнать, как в случае войны можно сделать тушь из древесной коры, да?
Иветта встала и сделала пару шагов в сторону мягкого мха, остановилась недалеко от Собачьей Танцплощадки. Если бы в этот момент появился тип в красном костюме с цилиндром на голове, стал звонить в колокольчик и кричать: «Дорогие зрители! Минутку внимания! Кто хочет рискнуть? Принимаем ставки! Иветта расплачется или развернется, побежит на Рику и загнет ей зубы внутрь? Один к тысяче на рыдания! Один к трем на потасовку!» – я бы, несмотря на низкую ставку, выбрала бы потасовку.
И черт подери! Поставь я на рыдания, я стала бы просто королевой ставок!
Иветта рыдала.
Мы растерянно переглянулись.
К ней подошла Антония и положила руку на ее вздрагивающее плечо. Иветта позволила отвести себя обратно, села и сказала…
Не хочу зря нагнетать саспенс, но тут случилась самая потрясающая исповедь этого лета. Или вторая по потрясающести. Самая-пресамая была уже в самом конце.
– Понятно, вы думаете, что я не такая, как вы. И это правда. – Она высморкала свой острый носик. – Конечно, что делать такой, как я, в академии выживания? – Тут она сделала паузу, будто ждала, пока весь лес начнет ее слушать. – Инкен – моя сестра.
Тут какая-то птица сказала «у-ху!», Рика сказала «что?», еще кто-то – «ни фига себе!», кто-то еще – «не-ет!», и наконец снова птица – «у-ху!».
Иветту это не смутило, она продолжала. Сказала, что ее отец – богатый адвокат, такой богатый, что, играя на бирже, от скуки надеется, что как-нибудь потеряет деньги. Она была желанным ребенком. Ее зачали в пробирке в клинике, потому что ее мать была уже в таком возрасте, когда риски для беременности высоки. Желанным ребенком она было только потому, что все остальное у ее родителей уже было. Кошка, собака, лошадь, машина, еще одна машина, и еще одна, дом, яхта, дача. Так почему бы не завести ребенка? А потом можно нанять еще няню. Молодую или красивую или даже молодую и красивую.
И так как у этой девочки с самого начала было все, она никогда не была довольна, всегда хотела еще больше. Стоило Иветте пропищать: «Вот это! Хочу!», ей покупали сразу две штуки – в розовом и в сиреневом цвете. К двенадцати годам, когда у нее было уже практически все и фантазия почти исчерпалась, она захотела сделать себе татуировку. Отец запретил. У Иветты не было опыта, как обходиться с запретами. Ее наполнила сухая ярость, и единственным, что пришло в голову, было поступить как отец, когда он не знал, что делать, – подать в суд. Она хотела по крайней мере его опозорить. И стала искать что-нибудь компрометирующее: секретные фотографии, имейлы – хоть что-нибудь. Она искала на шкафах, под кроватями, за полками. Отец был неглуп. Он регулярно сжигал свое прошлое и настоящее в камине. Кроме выписок по счету, конечно. И в них нашлось два перевода некоей Терезе Утпаддель. Суммы были такие большие, что Иветта ни секунды не сомневалась: это крупный шантаж. Она надеялась, что ее отец сделал что-то действительно плохое или постыдное, чем она тоже могла бы его шантажировать.
Странно было только то, что эти крупные суммы переводились так, будто скрывать тут нечего. Иветта попросила их домашнего работника нанять частного детектива. Работник этот был человек простой. Отец Иветты платил не очень щедро, а ему хотелось еще немного подзаработать. Частный детектив должен был выяснить, какая связь существует между Терезой Утпаддель и господином Тукерманом. На это у него ушло совсем немного времени. Вскоре он предоставил работнику отчет, а тот передал его Иветте. Из отчета следовало, что госпожа Утпаддель и господин Тукерман учились в одном университете. Бывшие однокашники рассказывали, что у этих двоих были любовные отношения, которые продлились примерно три года и прекратились, несмотря на беременность госпожи Утпаддель, впрочем, по ее инициативе. Так что, вероятно, господин Тукерман переводил госпоже Утпаддель финансовую поддержку на содержание их возможного общего ребенка, заключал детектив. Дальше Иветта заказала детективу найти фотографии этого ребенка. И не прошло и недели, как она их получила. Ребенок оказался тридцатитрехлетней женщиной по имени Инкен Утпаддель, которая была так похожа на отца, что дальнейшие вопросы отпали сами собой. Домашний работник поздравил Иветту с обретением сестры легким похлопыванием по плечу.
Иветта и правда обрадовалась, потому что у нее было почти все, а вот сестры до сих пор не было. Она представляла себе такую классную сестру, которая бы с ней разговаривала, любила бы те же песни, у которой было бы на нее время.
Прежде чем встретиться вживую, Иветта задумала узнать об Инкен побольше. Однако после очередного отчета детектива встречаться с сестрой ей расхотелось.
Детектив проделал большую работу и собрал печальную историю.
Отец никогда не давал денег на ее содержание и вообще ребенка не признал, просто сказал: это не мой ребенок. Мать Инкен писала письмо за письмом. В итоге они сошлись на единоразовой выплате. Но спустя несколько лет тишины стали приходить новые письма. Еще одна выплата, выше предыдущей. Условием этой выплаты было то, что мать Инкен не будет обращаться в органы опеки, и это условие она выполнила. Когда Инкен было восемь лет, ее мать умерла от рака. Дочери она всегда рассказывала, что ее отец был ярмарочным боксером. Конечно, ребенку слышать такое было неприятно – это же как сказать, что ты по знаку зодиака Мокрица. Ты, конечно, знаешь, что это чушь и не имеет к тебе никакого отношения, но ярмарочный боксер остается ярмарочным боксером, а мокрица – мокрицей. Потом Инкен воспитывала бабушка, и с ней она жила до самой ее смерти. С семнадцати лет Инкен получала деньги на уход за бабушкой. Вместо того чтобы ходить на танцы, девушка ходила гулять с бабкой, а когда та и для этого стала слишком слаба, они просто сидели дома. Инкен включала ей телевизор – программа за завтраком, утренние передачи, полуденный тележурнал, дневные передачи, вечерние, какой-нибудь фильм, лучше всего классический. Инкен делала бутерброды и резала их на маленькие кусочки, смешивала витамины, причесывала бабушку и целовала ее в дряблые губы. Денег хватало едва-едва. Когда бабушка умерла, Инкен уже стукнуло двадцать девять. Ни профессии, ни образования у нее не было. Она стала ухаживать за стариками в их городке и убирала в евангелическом детском саду. Жила она одна в бабушкиной квартире и донашивала бабушкину одежду. Бабушкины наряды. Скоро ее стали считать слегка с приветом. Кто-то предложил ей новую работу в благотворительном магазине. Там она должна была принимать пожертвованные вещи и продавать их по одному евро. Эту работу она потеряла, потому что воровала. Тащила «все, что только можно».
Так было написано в отчете частного детектива, но на самом деле крала она по большей части бусы и браслеты. А еще обручи для волос и кольца. Потом – одежду, больше всего – шапки и шарфы. Потом – часы и сумки. Она любила пустые кошельки. Пазлы. Пледы. Ремни. Ключи. Замки. Булавки для галстуков. Ордена. Ножовки. Чашки. Битые фарфоровые фигурки. Старые фотоальбомы. Кассеты. Диски. Пластинки. Детские носовые платки. Мягкие игрушки. Бинокли. Фонарики. Ложки. Старые мобильные телефоны. Шариковые ручки.
Ещё ей нравились кружки. Особенно пивные. А также подставки под пивные кружки. И открытки. И походные карты. И стенные карты. И компасы. И трекинговые палки. И охотничьи шляпы. И складные ножи. И точилки для карандашей. И провода. От мобильников, от телевизоров, удлинители и тройники.
Ей все казалось ценным, потому что у нее самой не было ничего. Совсем. Она часами ходила по помойкам. Думала, что однажды все это продаст. Как-нибудь арендует прилавок на блошином рынке и заработает денег. Но прилавок она так и не арендовала. И всегда говорила, что могла бы, если б захотела. Просто не хотела. Она подбирала вещи с обочин, на которых было написано «отдаю даром». А еще – кошек. Частный детектив насчитал их у нее не меньше тридцати.
– И тогда мне расхотелось с ней знакомиться, – сказала Иветта. – Сестрой больше, сестрой меньше.
Образы, которая вызвала история Инкен в моей голове, постепенно растворялись и расплывались…
И вот я снова в лесу. Лето, светло, свежо, чисто. В таком лесу, конечно, не совсем чисто, но гадкой грязи не было, только лес. Лес тоже все тащит к себе. Ничего не отдает обратно. Он всё использует, всё преобразует.
– И что, ты так с ней и не связалась? – спросила Антония.
Иветта покачала головой.
– И денег ей ни разу не послала? – глаза у Антонии увлажнились.
– Да она бы все равно накупила на них какой-нибудь дряни.
Мы молчали. А лес – нет. Долгий треск сверху. Какая-то птица с трещоткой в горле.
– И ты решила сама потратить их на всякую дрянь. Губную помаду. Фиолетовую краску для волос… – Бея плюнула.
– Эй, я так и знала! Если вам рассказать, вы меня достанете. Ни капли понимания.
Бея покачала головой.
– Точно нет. Могла бы с ней поделиться.
– Ещё неизвестно, как бы вы поступили на моем месте! А сразу начинаете критиковать. Давай, Бея, расскажи что-нибудь, и я скажу тебе: ужас, как глупо, ты вообще чокнутая! – Иветта раскраснелась.
Антонию снова передернуло. Собакам стало неуютно в собственных шкурах.
Я сидела на солнце. Тень отошла на полчаса в сторону. Мне было жарко, но я не двигалась с места.
– И тут ты решила с ней познакомиться, – предположила Аннушка.
– Я регулярно гуглила ее имя. Конечно, его нигде не было – она же ничем не занималась. Ну, то есть, если загуглить меня, наверняка будет штук пятьдесят совпадений. Конный клуб, школьная газета, теннис. Еще я как-то делала маску для школьного театра.
Тут я все-таки встала и пересела в тень. Присутствие Иветты в интернете я легко побью тем стыдным видео со спортивного праздника.
– Так или иначе, когда я в очередной раз погуглила в этом году, поисковик мне вдруг выдал это объявление о летнем лагере и ее фото. Там она еще больше похожа на моего отца, чем на фотографиях двухлетней давности. Вся чертова рожа! Это ж просто дальше ехать некуда, что мой отец не признает ее своей дочерью. С тем же успехом он мог бы подойти к зеркалу и сказать: «Это не я!» Но, думаю, он никогда ее не видел.
Я попыталась представить отца Иветты: вынула из своей памяти образ Инкен, отрастила ей бороду, надела очки, потом проредила волосы и покрыла их сединой.
– И я все-таки решила с ней познакомиться. Так, записавшись в лагерь, можно было передать ей деньги.
– Ты не могла все это рассказать нам раньше? – спросила Антония.
– Да? Ты бы рассказала? Ты всегда все сразу рассказываешь? Ты такая крутая? Значит, я вот не так крута, как ты!
Самый важный вопрос задала Бея:
– А ей ты это сказала?
– А как ты думаешь, почему я осталась с ней, когда вы пошли в умывалку? Я немного рассказала ей о своей семье. Ну, что у нас жутко много денег – тут она на меня зло так посмотрела. А я сказала, что при этом мои родители не такие уж милые, и она рассмеялась. А еще я сказала, что я-то сама вполне милая и вообще-то всегда хотела иметь сестру. «А я – нет», – сказала она. Тогда я ее спросила про семью, а она странно так на меня глянула и сказала: «Умерли! У меня все родственники умерли». Тогда я ей рассказала, что у нее не все родственники умерли, потому что мой отец – это и ее отец, а значит, она – моя сестра…
– А потом? – нарушила затянувшееся молчание Антония.
Острый носик Иветты уставился в небо.
– Она покачала головой и посмотрела на часы. Спросила, где вы можете так долго ходить, и я сказала, что, может, кто-то из вас упал в лужу перед умывалкой. Тут она вскочила и побежала. – Острый носик Иветты опустился. – Она не поверила, что мы сестры.
Примерно в это самое время один полицейский в одном городке печатал что-то невероятное на своей печатной машинке. По крайней мере, я так себе это представляла. Хотя наверняка у них больше нет печатных машинок.
Подобную волнующую комбинацию букв и цифр они печатали впервые: и молодой полицейский, и старая печатная машинка.
Семерка попадалась часто – в датах рождения, телефонных номерах и прочем. В семерке самой по себе нет ничего сенсационного. Слово «девочка» тоже встречалось нередко: одна девочка не так давно видела кражу, ей было как раз восемь лет, она оказалась отличной свидетельницей, смогла описать ветровку вора вплоть до цвета кнопок, кнопки были темно-серые, хотя сама куртка – черная.
Даже слово «пропали» полицейский с машинкой уже печатали. Пропадали велосипед, машина, мужчина… Все что угодно уже пропадало. Велосипед и машина, кстати, так и не нашлись, а мужчина вскоре объявился.
«Семь девочек пропали без вести».
Именно так полицейский и представлял себе эту профессию, пока рабочая рутина не научила его варить кофе и писать протоколы.
И наконец – вот оно! Как в детективном романе! Как раз в его смену пришел этот немного затхло пахнущий человек, снял засаленную кепку и прокашлял это сообщение. А потом – и того хлеще: оказывается, пропала еще взрослая женщина! Молодой полицейский знал пару обязательных пустых фраз и для начала преподнес их с широким жестом фокусника: «Я передам эту информацию. Мы обо всем позаботимся. Будьте готовы к допросу». А потом стал передавать эту информацию.
Новости не бегают. Они прыгают. Из уха в ухо. От места к месту. Но такой новости самой и делать-то ничего не нужно. Ее передают по проводам, радиоволны быстро разносят ее по всей стране.
И к нашим родителям отправили полицейских. Они всегда приходили по двое. Мужчина и женщина. Женская чуткость и мужская сила, чтобы поддерживать падающих в обморок родителей. Они надеялись, что разговор будет происходить примерно так.
Женщина-полицейский: Госпожа NN? Мы бы хотели с вами поговорить. Мы из полиции.
Госпожа NN: Да, я вижу. Что натворил мой муж?
Женщина-полицейский: Речь не о вашем муже.
Госпожа NN: Ох. Тогда лучше я присяду. Входите, пожалуйста.
Женщина-полицейский: Секундочку, сейчас вытрем ноги.
Госпожа NN: Да бросьте вы.
Женщина-полицейский: Это правда, что ваша дочь уехала в летний лагерь?
Госпожа NN: Да, ездила, но ей там не понравилось. Она мне позвонила, и мы ее забрали. Вот, смотрите. Она как раз чистит фасоль.
Госпожа NN открывает дверь, и полицейские видят кухню. Там сидит девочка и чистит фасоль.
Женщина-полицейский: Ну, тогда приятного аппетита!
Но все эти разговоры проходили не так. Конечно, нет. Может, родители и не падали в обморок, но самые широкие ворота их сердец распахивались настежь и туда влетал страх, как ветер, гонящий черепки. Пропала!..
Даже годы спустя моя мать, рассказывая мне об этом, будет приходить в ярость и говорить всякое, типа: «Я тут с ума от страха сходила, пока ты в лесу играла».
А мы не играли. Мы там жили! У нас были свои заботы и страхи. Если это игра, то мама тоже каждый день играет.
Только когда выяснилось, что родителям ничего не известно о местонахождении дочерей, новость стала новостью. И тогда эта новость запрыгала, ее стали передавать на каждом канале, где попрыгунчик отталкивался и снова взлетал, и так сто раз – и разлетался во всех направлениях. Из маленькой газеты в большую, вокруг киоска, в школы. Братьям, подругам, тетушкам, за границу…
Странно было, что не нашли родителей Табеи Франк. Ни взбешенной матери, ни боязливого отца. Словно никакую Табею Франк вообще никто не терял. Но такое имя значилось в списке записавшихся в лагерь, который водитель Бруно принес в полицию.
А что мы делали в это время? Заботились о себе и о собаках. Добывали пропитание себе и собакам. Мы ни о чем таком не думали и просто играли в лесу.
Раньше, говоря «у меня много дел», я имела в виду, что домашние задания не оставляют мне времени на телевизор.
Теперь у меня не было времени рассматривать лес. Я всегда думала, что лес для того и существует, чтобы на него смотреть. Как закат солнца. Садишься перед ним – или, в случае с лесом, посреди него, – а потом выдаешь пару индейских мудростей. Круговорот всего. Животные. Контрасты. Тишина. Спокойствие.
Для нас лес был вроде супермаркета. Сорвать что-то стоит трех царапин, насобирать – стоит пота.
Лес был для нас спутником. Восьмой девочкой.
Лес был нашим жилищем. Мы в нем обустроились.
Здесь у нас спальня. После сна в ней надо прибираться. Скатывать спальники, складывать их в черный мусорный пакет, пакет вешать на крюк. А вот здесь, например, коридор. Он не совсем прямой, в нем песчаный ковер, по нему мы ходим, если из спальни направляемся в ванную. Там, где я съехала в ручей, мы моемся. В ручье мы умываемся и стираем одежду; собаки моются самостоятельно. С утра мы разбиваемся на маленькие группки. Каждая приносит воду, сколько может. Для этого мы используем походную посуду. У нас есть котелки с ручкой как у ведра. Если повесить их с обеих сторон на крепкую палку, можно принести два полных котелка. Положив эту палку, как коромысло, на плечи, я чувствовала себя как в машине времени. В лесу почти ничто не указывало на то, какое на дворе столетие, а ношение воды старо, как сам человек. Я, как служанка, надрывалась за пару талеров. Как придворная посудомойка, таскала воду для королевских фазанов. Как оруженосец рыцаря, отвечала за лошадей – за молодого серого в яблоках жеребца и старого вороного коня. Носила воду, чтобы помыть больную бабку, лежащую при смерти. Я носила воду, когда загорелся сарай и мы потеряли чуть ли не весь урожай.
По выходным через нашу ванную проходили грибники. Ранним утром они несли пустые корзинки в лес, а потом обратно – полные. В питомник никто никогда не ходил. Выглядел он негостеприимно, и, видимо, все знали, что ни грибов, ни ягод там не растет.
Вообще-то мы делали именно то, чего хотели от нас родители: проводили каникулы в веселом летнем лагере, школе выживания на природе. Нам было весело, и мы учились выживать. Были сами себе вожатыми.
Самое спокойное время у нас было вечером. Мы садились ужинать голодными и, наевшись, оставались сидеть – отдых после рабочего дня.
Это было время, когда мы подрезали ногти и когти, расчесывали волосы и вычесывали шерсть, мыли посуду в тазике, тренировали команды «сидеть» и «место», искали у животных клещей.
Темнота рядила лес в совсем иные одежды. Было так темно, словно мы где-то далеко в космосе. Вокруг ни звука. И только звезды, чтобы ориентироваться.
Мы переняли старый обычай наших родителей, дедов, древних людей – в темноте сидеть у огня. Наш вечерний костер, маленький, из трех палок подрагивал во тьме. Огненного зверя подкармливали скупо, чтобы он не разрастался, но постоянно, чтобы он был, пока мы не заснем. Он с хрустом поедал свои палочки и не лаял.
Бея внесла предложение. Она сказала, что нам нужно учиться и узнавать новое. О растениях, местности, собаках. Предложение было принято.
Все были довольны. С ума сойти: у нас каникулы, а мы собираемся заняться учебой! Только это была не учеба. Это слово напоминало раненую лягушку, которая уже никогда весело не запрыгает. Учеба – это вонючее школьное здание, туалеты, молоко, куртки, хомячки в кабинете биологии. И вот мы говорим «мы учимся», а делаем это так, как нам хочется. Не разводилово вроде школьного «проекта», когда тебе говорят, что «нужно участвовать», «привносить собственные идеи», всякое такое… Только и слышишь «Ну придумай что-нибудь!» Нет! Стоп! Так не пойдет. У нас все по-другому!
Каждая из нас стала специалистом в какой-то области. С некоторыми вопросов не возникало.
Область Фрайгунды – воспитание собак. Мы об этом знали слишком мало, а она, может, даже слишком много.
У Аннушки, конечно, лечебные травы.
Область Рики – еда, питание, кулинария.
Бея умела хорошо ориентироваться. Она сказала, что хоть у нее это и врожденное, но вполне можно и натренироваться.
Антония была фанаткой погоды, все равно какой. Она знала, почему облака ведут себя так или иначе. Когда ей позволяли немного поговорить про атмосферное давление, у нее прямо сияли глаза. Облака то, ветер се, восходящие и нисходящие потоки воздуха, вода, все эти взаимосвязи. При ней невозможно было вскользь упомянуть о погоде. Если кто-то из нас говорил, не подумав: «Ого, а сегодня теплее, чем вчера», – Антония тут же принималась все объяснять. А когда она так важно пищала, казалось, что мышка вдруг стала канцлером.
Иветта сказала, что она хорошо разбирается в лошадях. Тут Бея громко заржала:
– Что-нибудь еще такое же бесполезное?
Рика предложила:
– Лыжи. Или советы по макияжу.
– А я-то думала, что нам нельзя смеяться друг над другом, – проворчала Иветта. И это она, которая считала наши правила дурацкими и постоянно брюзжала. Для нее подходящей пословицей могло бы быть: знает лиса, что ей на руку, а что не на руку – ведать не ведает. Только, к сожалению, такой пословицы не существует.