Ответ напомнил радже об истинной цели обеда — выяснить, нет ли перемен в положении дел главного кредитора.

– Убийца – это первый человек, которого мы видим на записи, тот, что пришел пешком. Он прибыл к Ракели в двадцать ноль три, убил ее ножом с нашей кухни, врубил термостат, к которому подключены все батареи на первом этаже, и ушел, не заперев дверь. Он пришел ко мне, пьяному в стельку, и я сам не заметил, как меня накачали рогипнолом. Преступник спрятал орудие убийства между пластинками у меня в квартире, нашел ключи от «форда-эскорт», привез меня на место преступления и затащил в гостиную. Именно поэтому на записи мы видим, что человек тратит много времени на то, чтобы зайти в дом, куртка свисает с него, а сам он горбится. Убийца несет меня, как рюкзак. «Так мы выносим из боя всех наших павших», – рассказывал Бор об Афганистане и Ираке. Потом меня положили в лужу крови Ракели и предоставили самому себе.

— Стало быть, ситуация в Китае изменилась к лучшему? — обратился он к мистеру Бернэму.

– Вот черт! – Бьёрн почесал рыжие бакенбарды. – Но на записи не видно, чтобы кто-нибудь покидал место преступления.

— Нет, раджа Нил Раттан, — покачал головой судовладелец. — Отнюдь. Сказать по правде, положение настолько ухудшилось, что уже всерьез поговаривают о войне. Вот в чем причина возможного похода «Ибиса» в Китай.

– Тот человек хотел, чтобы я поверил в то, что убил Ракель, когда проснусь. А значит, я должен был обнаружить обе связки ключей в доме и увидеть, что дверь заперта изнутри. И тогда я пришел бы к выводу, что никто, кроме меня, просто не мог совершить убийство.

— Вот как? — опешил раджа. — Но я ничего не слышал о войне с Китаем.

– Очередной вариант тайны запертой комнаты?

— Немудрено, — усмехнулся мистер Бернэм. — Да и зачем вам себя обременять? Наверное, и без того хватает забот с чертогами, гаремом и плавучими дворцами.

– Именно.

Уловив насмешку, Нил вскипел, но от резкого выпада его удержало вовремя появившееся первое блюдо — дымящийся суп. Серебряную супницу слямзили, и потому его подали в серебряной чаше для пунша, имевшей форму морской раковины.

– И?..

Мистер Дафти понюхал воздух и довольно улыбнулся:

– После того как убийца положил меня рядом с Ракелью, он запер дверь изнутри и покинул дом через окно в подвале. Только там нет решеток. Этот человек не знал о фотоловушке, но ему повезло. Камера срабатывает от движения, но поскольку он передвигался в полной темноте по другой стороне двора, ничего такого фотоловушка не зафиксировала, и он спокойно покинул место преступления. Мы приняли его за кота или птицу и не придали этому значения.

— Кажется, пахнет уткой?

– Ты хочешь сказать – тебя… обвели вокруг пальца?

Раджа понятия не имел, что подадут к столу, ибо до последней минуты повара рыскали в поисках провианта. Путешествие подходило к концу, и запасы съестного на корабле истощились, а потому весть о роскошном обеде повергла кулинаров в панику; армия слуг отправилась на поиски продовольствия, но раджа не знал, чем увенчался ее поход. Паримал шепотом сообщил, что блюдо приготовлено из плоти существа, чей жир пошел на полировку стола, и Нил, опустив последнюю деталь, поведал гостям: перед ними действительно утиный бульон.

– Мною манипулировали и заставили подумать, что я убил ту, кого люблю.

— Великолепно! — Мистер Дафти залпом осушил бокал. — И винцо превосходное!

– О господи, это хуже любого наказания, это настоящая пытка. Однако какой же у преступника был мотив?

Кулинарный изыск помог сдержаться, но раджа не забыл пренебрежительного отзыва о своих занятиях. Он полагал, что судовладелец намеренно сгущает краски, дабы уверить его в больших убытках фирмы. Нил постарался говорить спокойно:

– Ты сам только что его назвал. Наказание.

— Конечно, вас, мистер Бернэм, удивит мое стремление быть в курсе событий, но я ничего не слышал об упомянутой вами войне.

– Наказание? Но за что?

— Значит, на мою долю выпало сообщить вам, сэр, что с недавних пор власти Кантона усиленно противодействуют потоку опия в их страну. Все, кто занят этим бизнесом, единодушны во мнении: мандаринам воли давать нельзя. Прекращение торговли станет крахом не только моей фирмы, но и вашим, и вообще всей Индии.

– За предательство. Я понял это, когда собирался покончить с собой и включил радио. «Farther along we’ll know more about it…»[54]

— Крахом? — спокойно переспросил раджа. — Наверняка мы сможем предложить Китаю что-нибудь полезнее опия.

— Хорошо бы, да никак, — ответил Бернэм. — Проще говоря, китайцы ничего не хотят — втемяшили себе, будто им ни к чему наши продукты и товары. А вот мы, дескать, не обойдемся без их чая и шелка. Мол, если б не опий, отток серебра из британских колоний стал бы неудержим.

– «Farther along we’ll understand why»[55], – подхватил Бьёрн, медленно кивая.

– «Cheer up, my brother»[56], – ответил Харри. – «Live in the sunshine. We’ll understand it all by and by»[57].

— Беда в том, что китаезы надеются вернуть старые добрые времена, когда еще не отведали опия, — встрял мистер Дафти. — Но черта лысого — обратной дороги нет.

— Обратной дороги? — удивился Нил. — Но ведь уже в древности Китай жаждал опия, разве нет?

– Красиво, – сказал Бьёрн. – Многие думают, что это песня Хэнка Уильямса, но на самом деле это одна из немногих записанных им кавер-версий.

— В какой еще древности! — фыркнул лоцман. — Когда я мальчишкой очутился в Кантоне, опий втекал к ним хилой струйкой. Китаезы, они ж твердолобые! Уж поверьте, стоило немалых трудов приманить их к зелью. Нет, сэр, надо отдать должное упорству английских и американских купцов — если б не они, опий так и остался бы уделом знати. Все произошло на нашей памяти, за что мы должны благодарить таких людей, как мистер Бернэм. — Он поднял бокал. — Ваше здоровье, сэр!

Харри достал пистолет. Он услышал, как Бьёрн беспокойно заерзал на сиденье.

Нил хотел присоединиться к здравице, но туг подали второе блюдо: целиком запеченных цыплят.

– Этот пистолет не зарегистрирован, – пояснил Харри, прикручивая глушитель. – Его в свое время добыли для Е14, ныне уже закрытого отдела секретной службы. Так что владельца оружия отследить невозможно.

— Будь я проклят, если еще утром они не пищали! — возликовал мистер Дафти и захрустел птичьей головкой, мечтательно закатив глаза.

– Ты собираешься… – Бьёрн обеспокоенно кивнул в сторону дома Кайи, – воспользоваться им?

Нил угрюмо пялился в свою тарелку; он вдруг так проголодался, что если б не слуги, тотчас набросился бы на еду. Однако он заставил себя отвести взгляд от цыпленка и чуть запоздало поднял бокал:

– Нет, – ответил Харри, протягивая ему оружие. – Я войду в дом без пистолета.

— За вас, сэр, и ваш успех в Китае!

– А почему ты даешь его мне?

— Да уж, это было непросто, — улыбнулся мистер Бернэм. — Особенно вначале, когда мандарины были отнюдь не сговорчивы.

Харри долгим взглядом посмотрел на Бьёрна:

— Вот как? — Не сведущий в коммерции, Нил считал, что поставки опия официально одобрены китайскими властями; это казалось вполне естественным, поскольку в Бенгалии опийная торговля была не только санкционирована, но являлась британской монополией под эгидой Ост-Индской компании. — Я удивлен. Стало быть, китайское правительство осуждает торговлю опием?

– Потому что это ты убил Ракель.

— К сожалению, да. Какое-то время опий поставляли нелегально. Однако власти не рыпались и охотно закрывали глаза, ибо все мандарины и другие шишки получали десятипроцентный откат. Теперь они артачатся лишь потому, что хотят урвать больше.

Глава 49

— Все просто: косоглазые должны отведать палок, — разъяснил мистер Дафти, обсасывая крылышко.

– Позвонив тем вечером Эйстейну в «Ревность» и узнав, что я там, ты понял, что я еще какое-то время пробуду в баре, – сказал Харри.

— Пожалуй, я соглашусь, Дафти, — кивнул мистер Бернэм. — Своевременная порка всегда на пользу.

Бьёрн стиснул пистолет, не отводя глаз от Харри.

— Значит, вы уверены, что ваше правительство начнет войну? — спросил раджа.

— Увы, но, скорее всего, так. Британия долго терпела, однако всему есть предел. Как они поступили с лордом Амхерстом?^[24] На корабле, набитом подарками, он ждал у входа в Пекин, но император, извольте видеть, не удосужился его принять.

– И ты поехал на Хольменколлен, припарковал свой красный «вольво-амазон» подальше от виллы, чтобы соседи и другие свидетели не увидели его и не вспомнили бросающийся в глаза автомобиль. Ты подошел к дому Ракели, позвонил. Она открыла, увидела тебя и, разумеется, впустила. Конечно, ты не знал, что я установил фотоловушку. В тот момент ты был уверен, что все складывается замечательно. Свидетелей нет, до сих пор все идет согласно плану, стойка с ножами стоит на том самом месте, где ты видел ее, когда в прошлый раз был у нас в гостях, еще до того, как мы с Ракелью расстались. А я тем временем сидел в «Ревности» и напивался. Ты вынул нож из стойки и убил ее. Быстро и без удовольствия, ты ведь не садист. Но довольно жестоко, чтобы я знал, что ей было больно. Когда Ракель умерла, ты включил термостат, забрал нож, поехал в «Ревность» и подсыпал рогипнол мне в стакан, пока я дрался с Рингдалом. А затем вывел меня наружу, посадил в машину и отвез ко мне домой. Рогипнол подействовал быстро: когда ты парковался рядом с «фордом-эскорт» во дворе моего дома, я уже давно пребывал в царстве Морфея. Ты нашел в моем кармане ключи от квартиры, прижал мою кисть к рукоятке ножа, чтобы на ней остались отпечатки, вошел в квартиру, засунул нож между пластинками «Rainmakers» и «Ramones», где как раз и было место Ракели. Потом стал искать ключи от машины. Спускаясь по лестнице, ты встретил Гюле, который как раз возвращался с работы. Это не было запланировано, но ты прекрасно сымпровизировал, сказав, что уложил меня в постель и теперь едешь домой. Во дворе ты перетащил меня из «вольво» в мой «форд-эскорт» и поехал на нем на Хольменколлвейен. Ты потратил много времени на то, чтобы отбуксировать меня в гостиную. На спине занес на крыльцо, вошел в незапертую дверь, положил меня в лужу крови рядом с убитой. А затем тщательно очистил место преступления от своих следов и покинул дом через окно в подвале. Конечно, защелки на окне снаружи запереть невозможно, но ты предусмотрел и это. Думаю, ты добрался до дому пешком. Спустился вниз по улице Хольменколлвейен и, возможно, пошел по Сёркедалсвейен в район Майорстюа. Ты избегал камер слежения, такси, где надо расплачиваться картой, и вообще всего, что могло навести на твой след. Теперь тебе оставалось только ждать: сидеть рядом с терминалом «ТЕТРА» и слушать сообщения по рации. Таким образом, хоть ты и находишься в отпуске по уходу за ребенком, однако оказался на месте преступления одним из первых, сразу после того, как услышал, что по адресу, где жила Ракель, обнаружен труп женщины. И ты взял дело в свои руки. Сам обошел дом, чтобы проверить, существуют ли другие пути отхода, ведь остальные об этом не подумали, поскольку, когда Ракель обнаружили, входная дверь была открыта. Ты спустился в подвал, закрыл защелки, для виду заглянул на чердак, вернулся и заявил, что все заперто. До сих пор я все излагаю правильно?

— Ох, не вспоминайте, сэр, это невыносимо! — вскинулся мистер Дафти. — Чего удумали — чтобы его светлость принародно пал ниц! Еще прикажут нам отрастить косички!

Бьёрн Хольм не ответил. Он сидел, сжавшись в кресле, его остекленевший взгляд был направлен на Харри, но казалось, Бьёрн смотрит в никуда.

— С лордом Нейпиром^[25] обошлись не лучше, — напомнил мистер Бернэм. — Мандарины уделили ему внимания не больше, чем этому куренку.

Упоминание птицы вновь привлекло мистера Дафти к еде.

– Ты думал, что достиг цели. Совершил идеальное преступление. Никто не сможет сказать, что у тебя не было предпосылок для этого. Конечно, ты занервничал, когда понял, что мой мозг вытеснил воспоминание о том, что я проснулся у Ракели. Я начисто позабыл, что меня уверили в том, что это я убил ее: больше просто некому, поскольку дверь была заперта изнутри. Как забыл и про то, что тщательно убрал за собой следы, снял фотоловушку и выкинул карту памяти. Я вообще ничего не помнил. Конечно, это бы меня не спасло. Ты спрятал орудие убийства у меня дома в качестве страховки. Страховки на тот случай, если я не признаю собственную вину и не воздам себе по заслугам, если вдруг начнет казаться, что я избегу наказания. Тогда ты бы ненавязчиво позаботился о том, чтобы в моей квартире произвели обыск и нашли нож. Но когда ты убедился, что я ничего не помню, то подстроил так, чтобы я сам обнаружил орудие убийства. Ты хотел, чтобы я стал своим собственным палачом. И подарил мне пластинку, точно зная, на какое место в коллекции я ее поставлю: ты ведь знаешь мою систему расстановки. Альбом «Road to Ruin» группы «Рамоунз» как раз и стал дорогой в пропасть. Я думаю, ты не испытывал восторга извращенца, передавая мне эту пластинку на похоронах, но… – Харри пожал плечами, – именно так ты и поступил. И твой план сработал: я нашел нож. И начал вспоминать.

— Кстати, цыпленок весьма недурен, — пробурчал он.

Рот Бьёрна открылся и снова закрылся.

Взгляд Нила метнулся к его нетронутой тарелке — цыпленок объеденье, даже пробовать не надо. Однако статус хозяина требовал цветисто прибедниться.

— Вы чрезмерно великодушны, мистер Дафти, — сказал раджа. — Это всего лишь паршивый кусочек мяса, не достойный таких гостей.

– Но потом возникла настоящая загвоздка, – продолжал Харри. – Я отыскал карту памяти с записями фотоловушки. Ты понял, что это реальная опасность: твоя личность будет установлена и раскрыта. Помнится, ты еще поинтересовался у меня, сделал ли я копию записи, прежде чем попросил передать тебе физический носитель. Я подумал, ты спрашиваешь, потому что послать запись по Интернету было бы легче. Но ты просто хотел удостовериться, что получил единственный оригинал и таким образом мог испортить или подправить запись, если тебя на ней можно было опознать. Когда ты, к своему облегчению, обнаружил, что качество записи чрезвычайно низкое, то переслал карту памяти эксперту, сам при этом нигде не засветившись и не упомянув своего имени. Сейчас-то понятно, что я должен был задать себе вопрос: почему ты не попросил меня послать карту памяти напрямую Фройнду?

— Паршивый? — Захарий встревожился и опустил вилку, лишь сейчас заметив, что хозяин ничего не ест. — Вы даже не притронулись, сэр… Что, в этом климате не рекомендуется…

Харри взглянул на пистолет. Как странно Бьёрн держит его: не за рукоятку, а за дуло, как будто это важная улика и он боится уничтожить возможные отпечатки пальцев.

— Нет… то есть да, вам вполне рекомендуется…

– А у тебя есть… – Голос Бьёрна тоже звучал странно, как у лунатика; он говорил так, словно его рот был набит ватой. – Ты сейчас включил диктофон или что-нибудь в этом роде?

Нил смолк, придумывая учтивое объяснение, почему цыпленок негож для расхальского раджи, но очень даже подходит нечистому чужеземцу. Отчаявшись, в немой мольбе он посмотрел на англичан, которые прекрасно знали застольные правила Халдеров, но те отвели глаза. Наконец мистер Дафти булькнул, точно закипающий чайник, и пропыхтел:

Харри помотал головой.

— Да ешьте вы, не отравитесь. Он просто пошутил.

Вопрос был исчерпан с появлением рыбного блюда: обжаренное в сухарях филе латеса окружали овощи в кляре. Мистер Дафти внимательно изучил угощение:

– Да какая разница, – сказал Хольм и смиренно улыбнулся. – Как… как ты все понял?

— Залупонь, если не ошибаюсь, и оладушки! Да уж, сэр, ваши поварята расстарались!

Нил уже заготовил вежливый протест, но тут увидел нечто, отчего едва не рухнул со стула. Букет поникших кувшинок в центре стола был помещен не в вазу, как ему показалось, а в старый ночной горшок. Видимо, нынешнее поколение обслуги забыло об историческом предназначении сего сосуда, однако Нил прекрасно помнил, что его приобрели специально для нужд престарелого судьи, чей кишечник пребывал в тягостной осаде глистов.

– С помощью того, что всегда нас связывало, Бьёрн. С помощью музыки.

– Музыки?

Задушив возглас отвращения, раджа отвел взгляд от мерзкого предмета и стал лихорадочно соображать, чем занять внимание гостей. В голосе его еще слышалась гадливость, когда, найдя тему, он воскликнул:

– За секунду до того, как врезаться в трейлер, я включил радио и услышал Хэнка Уильямса и скрипку. По радио должен был звучать хард-рок. Но кто-то настроился на другую станцию. Кто-то чужой пользовался моей машиной. А уже в реке я сообразил, что с сиденьем что-то не так. И только добравшись до загородного дома Бора, понял, что именно. Я заметил это, еще когда в первый раз после смерти Ракели сел в машину, собираясь в бункеры в Норстранне. Еще тогда меня что-то внезапно насторожило. Я даже укусил себя за титановый палец – я так делаю изредка, когда понимаю, что в моей памяти есть нужное, но оно от меня ускользает. Теперь-то я знаю, что дело было в спинке сиденья. Когда я сел в машину, то приподнял ее. Мне случалось отодвигать сиденье назад, когда мы с Ракелью делили машину, но почему мне пришлось регулировать его в машине, которой пользуюсь только я один? И кто из моих знакомых имеет привычку опускать спинку сиденья до почти лежачего положения?

— Однако же, мистер Бернэм! Вы полагаете, Британская империя затеет войну, чтобы приучить Китай к опию?

Бьёрн не отвечал. Только этот отстраненный взгляд, как будто он прислушивается к происходящему в его собственной голове.

Ответ последовал мгновенно.



— Вижу, вы неверно меня поняли, раджа Нил Раттан, — сказал судовладелец, пристукнув бокалом о стол. — Война, если начнется, будет не ради опия, а ради принципа и свободы — свободы торговли и свободы китайского народа. Право свободной торговли, дарованное человеку Господом, к опию применимо в не меньшей степени, чем к любому другому товару. А может, и в большей, ибо без него миллионы коренных жителей лишатся весомых преимуществ британского влияния.

— Как это? — влез Захарий.

Бьёрн Хольм смотрел на Харри, на его открывающийся и закрывающийся рот, слышал слова, но смысл их не доходил до него. Подобное ощущение возникает, когда, сильно выпив, смотришь кино или когда находишься под водой. Да, все было по-настоящему, но словно бы проходило через какой-то фильтр, и Бьёрну казалось: все это его не касается. Больше не касается.

— По той простой причине, Рейд, — терпеливо разъяснил мистер Бернэм, — что британское владычество в Индии зиждется на опии — все это знают, и не надо притворяться, будто дело обстоит иначе. Полагаю, вам известно, что в некоторые годы наша прибыль от опия была почти равной государственному доходу Соединенных Штатов, откуда вы родом. Неужели вы думаете, что без такого финансового источника наше правление было бы возможно в обнищалой стране? И если задуматься о выгодах, какие приносит Индии английское господство, то следует сделать вывод, что опий для нее — величайшее благо. А стало быть, наш долг перед Богом даровать такие же выгоды другим народам, верно?

Он знал это с того самого момента, как услышал в телефонной трубке голос воскресшего Харри. Понял, что его раскрыли. И испытал облегчение. Да, именно так. Потому что если для Харри пыткой было подозревать, что он убил Ракель, то для Бьёрна все происходящее было сущим адом: ведь он не просто подозревал, а знал наверняка. И он помнил убийство до мельчайших деталей и переживал его заново каждую секунду, безостановочно, как монотонный стук бас-барабана в висок. И от каждого чертова удара в очередной раз испытывал потрясение: «Нет, это не сон, я действительно сделал это! Я сделал то, о чем мечтал, что планировал, что, как я был уверен, приведет в равновесие мир, сошедший с ума. Убил женщину, которую Харри Холе любил больше всех на свете, как сам Харри уничтожил то единственное, что было дорого мне самому».

Нил вполуха слушал судовладельца, размышляя над тем, что история с горшком могла обернуться куда хуже. Что бы он делал, если б, скажем, горшок использовали вместо супницы и подали к столу до краев полным горячим бульоном? Представив ситуацию, раджа понял, что есть все основания благодарить небеса за избавление от публичной гибели; он так сильно чувствовал божественное вмешательство, что не удержался от благочестивого упрека:

Разумеется, Бьёрн знал, что Катрина раньше была увлечена Харри, ее влюбленность сразу бросалась в глаза. Да она и сама этого не отрицала, но утверждала, что они с Харри никогда не были близки и даже ни разу не целовались. И Бьёрн верил ей. Почему? В силу собственной наивности? Возможно. Но прежде всего потому, что хотел верить Катрине. В любом случае все это осталось в далеком прошлом, теперь она вместе с Бьёрном. Как он думал.

— А вы не боитесь втягивать Господа в торговлю опием?

Когда у него впервые возникли подозрения?

— Ничуть, — ответил мистер Бернэм, оглаживая бороду. — Один мой соотечественник изложил суть очень просто: «Иисус Христос — это свободная торговля, а свободная торговля — это Иисус Христос». Думаю, точнее не скажешь. Коли Господь желает, чтобы опий стал орудием, открывшим Китаю его заветы, быть по сему. Лично я не вижу причины, по которой англичанин должен потакать маньчжурскому тирану, лишающему китайский народ чудотворного средства.

Наверное, в тот момент, когда Бьёрн предложил Катрине пригласить Харри в крестные их сына, а она внезапно отказалась, причем не могла дать этому разумного объяснения, только говорила, что Харри – человек нестабильный, непредсказуемый и она не хочет, чтобы он каким-либо образом участвовал в воспитании Герта. Как будто бы приглашение стать крестным – это не просто жест со стороны родителей по отношению к другу или родственнику. У нее и родственников-то почти не имелось, а Харри был одним из их немногих общих друзей.

— Вы про опий?

Но Харри с Ракелью все-таки пришли на крестины как обычные гости. И Харри вел себя как всегда: стоял в углу, не слишком любезно здоровался с теми, кто подходил к нему, периодически смотрел на часы и на охотно болтающую Ракель и каждые полчаса сигнализировал молодому отцу, что пошел покурить. Подозрения Бьёрна усилило поведение Ракели. Он заметил, как ее буквально передернуло при виде ребенка, услышал дрожь в ее голосе, когда она говорила родителям дежурные слова о том, какое прекрасное чадо они произвели на свет. И в особенности как исказилось болью ее лицо, когда Катрина дала ей подержать сынишку, пока сама занималась другими делами. Он отметил, что Ракель повернулась к Харри спиной, чтобы он не видел ни ее лица, ни лица малыша.

— Именно, — отрезал мистер Бернэм. — Позвольте узнать, сэр: вам угодно вернуться в те времена, когда людям рвали зубы и отпиливали конечности без облегчения боли?

Через три недели Бьёрн узнал все наверняка.

— Что вы! Разумеется, нет, — поежился Нил.

Он воспользовался простой ватной палочкой, чтобы взять слюну изо рта ребенка, отправил ее в Институт судебной медицины, не уточняя, к какому делу она относится, написал только, что это обычный тест на ДНК в деле об установлении отцовства, результаты которого не подлежат разглашению. Хольм находился в офисе криминалистической лаборатории в Брюне, когда пришел ответ: он абсолютно точно не является отцом Герта. Но женщина, с которой Бьёрн говорил, та новенькая румынка, сказала, что ДНК совпала с другим человеком из их базы. Отцом был Харри Холе.

— Я так и думал. Тогда зарубите себе на носу, что современная медицина, в частности хирургия, невозможна без таких препаратов, как морфий, кодеин и наркотин, — и это лишь часть благотворных снадобий, получаемых из опия. Наши детки не уснут без укропной водички. А как нашим дамам и самой возлюбленной королеве обойтись без опийной настойки? Да что там, наш век индустриального прогресса стал возможен благодаря опию, а без него улицы Лондона заполонили бы харкающие толпы, измученные бессонницей и недержанием. В таком случае уместен вопрос: кто дал право маньчжурскому деспоту лишать своих беспомощных подданных этих благ прогресса? Полагаете, Господь возрадуется нашему соучастию в ограблении тьмы людей, у которых: отнимают чудесный дар?

Ракель знала это; разумеется, и Катрина тоже знала правду. Как и Харри. Хотя не исключено, что сам Харри был не в курсе. Он плохой актер, так что вряд ли бы сумел убедительно изображать неведение. Но какая разница, все равно Харри предал Бьёрна. А ведь тот считал его своим другом.

— Но вы не станете спорить, что в Китае полно тех, кто страдает пагубным пристрастием к опию? — возразил Нил. — Вряд ли эта беда мила нашему Создателю.

Трое против него. Из этих троих Бьёрн не мог жить только без одной лишь Катрины.

Бернэма будто стегнули крапивой.

Могла ли Катрина жить без него?

— То, о чем вы говорите, сэр, всего лишь издержки подлой человеческой натуры. Случись вам пройти по лондонским злачным местам, вы бы увидели, что в пивных имперской столицы пагубного пристрастия не меньше, чем в китайских притонах. И что теперь — закрыть все таверны? Изгнать вино и виски из наших гостиных? Лишить солдат и матросов ежедневной порции грога? Если принять эти меры, пагубное пристрастие исчезнет? И члены парламента будут в ответе за каждый случай смерти от пьянства? Ответ — нет. Никогда. Ибо противоядие от дурных пристрастий не в запретах императоров и парламентов, а в совести каждого человека, который должен убояться Господа и осознать свою ответственность перед Ним. Вот единственный важный урок, который мы, христианская нация, можем преподать Китаю, и я уверен, что народ этой несчастной страны с восторгом принял бы наше послание, если б владычество жестокого деспота не затыкало ему уши. В вырождении китайцев повинна одна лишь тирания. Купцы вроде меня — всего-навсего слуги свободной торговли, непреложной, как Божьи заповеди. — Мистер Бернэм сунул в рот хрустящий овощной лепесток. — Могу еще добавить, что расхальскому радже не стоило бы морализировать насчет опия.

Конечно.

— Почему? — Нил напрягся, предчувствуя унижение. — Потрудитесь объяснить, мистер Бернэм.

Ведь кем был Бьёрн? Пухлым, бледным, добродушным криминалистом, очень хорошо разбиравшимся в музыке и кино, который через несколько лет превратится в толстого, бледного, добродушного криминалиста, разбирающегося в музыке и кино еще лучше. В определенный момент он сменил свою растаманскую шапочку на английское кепи, стал покупать фланелевые рубашки и безуспешно пытался отрастить бороду. Он считал это своим индивидуальным выбором, полагал, что это говорит о его личностном развитии и персональных достижениях, ведь каждый из нас уникален. Но однажды на концерте «Bon Iver» Бьёрн посмотрел по сторонам и увидел тысячи копий себя самого, и тогда он осознал, что принадлежит к группе людей, которые от души презирают, по крайней мере теоретически, все, что связано с принадлежностью к группе. Он был хипстером.

Судовладелец приподнял бровь:

Как хипстер, он презирал хипстеров, и особенно одного из них. Было что-то хлипкое, трусливое в том идеалистически мечтательном стремлении к естественному, исходному, аутентичному – в хипстере, желающем выглядеть как лесоруб, мужчине, который живет в хижине и добывает себе пропитание охотой и земледелием, но при этом продолжает оставаться излишне оберегаемым мальчишкой, справедливо полагающим, что современная жизнь отняла у него мужественность и заставила чувствовать себя беспомощным. Бьёрн утвердился в этом мнении о себе, когда отмечал в Тутене Рождество с бывшими одноклассниками. В тот раз красавчик Эндре, директорский сынок, изучавший социологию в Бостоне, назвал Бьёрна типичным хипстером-неудачником. Эндре с улыбкой откинул назад густую черную челку и процитировал какого-то Марка Грифа, который в статье в «Нью-Йорк таймс» написал, что хипстеры компенсируют недостаток стремления продвинуться по социальной и карьерной лестнице желанием превосходить остальных в культурном плане.

— Извольте. По той причине, что опием оплачено все, чем вы владеете: ваши дома, этот корабль, эта еда. Неужто вы думаете, что смогли бы существовать на доход от имения и оброк с полуголодных крестьян? Нет, сэр, все это вам дал опий.

— Но ради этого я не стал бы затевать войну, сэр. — В резкости тон раджи не уступал тону судовладельца. — Империя, полагаю, тоже. Не думайте, что я не знаю о роли парламента в вашей стране.

– И вот мы получаем тебя, Бьёрн. Государственный служащий, от тридцати до сорока лет, на той же должности, которую он занимал десять лет назад, полагающий, что если отрастить длинные волосы и облачиться в крестьянскую одежду, которая выглядит так, будто куплена в секонд-хенде Армии спасения, то можно возвыситься над молодыми, коротко стриженными, чистенькими коллегами, давным-давно обскакавшими его по карьерной лестнице.

— Да ну? — усмехнулся мистер Бернэм. — Парламент узнает о войне, когда она закончится. Поверьте, сэр, если б он ведал подобными делами, не было бы империи.

Эндре произнес эту длинную тираду на одном дыхании, не делая пауз, а Бьёрн слушал его и думал: «Неужели это правда, неужели это и впрямь характеризует меня? Неужели я, крестьянский сын, сбежал от волнующихся полей Тутена, чтобы навеки там остаться? Недостаточно мужественный, воинствующий конформист и неудачник? Несостоявшийся, оставшийся за кормой полицейский, который ищет спасения в создании своего имиджа и пользуется классическими наработками – гоночная машина, Элвис и старые герои кантри, модная в пятидесятых челка, сапоги из змеиной кожи и тутенский выговор, – чтобы вернуться назад, к чему-то настоящему, приземленному, но на поверку, увы, настолько же фальшивому, как политик, выросший в фешенебельном районе столицы, который, перед тем как выступить в рамках предвыборной кампании на заводе, снимает с себя галстук, засучивает рукава и щедро пересыпает свою речь простонародными выражениями?»

— Вот уж точно! — поднял бокал Дафти. — Лучше не скажешь!

Нет. Это характеризовало его лишь в той же небольшой степени, что и, скажем, рыжие волосы. А вот что действительно определяло Бьёрна: он был чертовски хорошим криминалистом. Было и еще кое-что.

Его прервало появление очередного блюда, для которого пришлось мобилизовать почти всю команду: один за другим матросы вносили медные чаши с рисом, бараниной, креветками, разнообразными соленьями и острыми приправами.

— А, наконец-то карибат! — воскликнул лоцман. — Самое время!

– Возможно, ты прав, – сказал Бьёрн, когда Эндре сделал паузу. – Возможно, я достойный сострадания неудачник. Но я добр к людям. В отличие от тебя.

Когда чаши открыли, он беспокойно оглядел стол, а затем ликующе ткнул пальцем в сторону миски со шпинатом и ломтиками рыбы:

— Вот они знаменитые чички со шпинатом!

Аромат снеди не возымел эффекта на раджу; глубоко уязвленный словами Бернэма, он и думать забыл о еде, а также о ночных горшках и глистах.

– Да чтоб тебя, Бьёрн, ты никак обиделся? – Эндре дружески расхохотался, в утешительном жесте опустил руку ему на плечо и многозначительно улыбнулся стоявшим вокруг, как будто это была игра, в которой они все принимали участие, а Бьёрн просто не понял правил.

— Прошу вас, сэр, не считать меня невежественным туземцем, с кем следует говорить как с ребенком, — обратился он к торговцу. — Смею заверить, у вашей юной королевы нет более верного подданного, который прекрасно осведомлен о правах, какими пользуется британский народ. Хочу добавить, что я хорошо знаком с работами мистера Юма, мистера Локка и мистера Гоббса.^[26]

Бьёрн, надо сказать, выпил в тот вечер лишний стаканчик самогонки, которую подавали на празднике из ностальгических, а не экономических соображений. И внезапно в голове у него словно бы что-то вспыхнуло, и он отчетливо понял, что́ в состоянии совершить. Он мог врезать по физиономии этому выпендрежнику Эндре, сломать ему нос и увидеть страх в его глазах. Бьёрн никогда не дрался в детстве. Никогда. И только когда он поступил в Полицейскую академию, то научился там паре приемчиков для ближнего боя. Например, самый надежный способ победить в драке – это ударить первым с максимальной агрессивностью. После этого девять из десяти схваток практически завершаются. Бьёрн знал все это, он хотел это сделать, но вот мог ли? Прежде Бьёрн ни разу не попадал в ситуации, когда насилие казалось адекватным решением проблемы. И эта ситуация ничем не отличалась от обычной, Эндре не представлял никакой физической угрозы, и все, к чему приведет удар, – это скандал и, возможно, заявление в полицию. Так почему же Бьёрну так сильно хотелось врезать наглецу, ощутить его лицо костяшками пальцев, услышать мертвый звук от соприкосновения кости и мяса, увидеть, как из носа хлещет кровь, а на лице появляется страх?

— Не надо рассказывать мне о мистере Юме и мистере Локке. — Тон судовладельца свидетельствовал о желании осадить хвастуна. — Да будет вам известно, что я знаком с ними еще с той поры, когда они служили в Бенгальской комиссии по доходам. Я читал все, что они написали, даже их доклад по санитарии. Что до мистера Гоббса, на днях мы с ним обедали в моем клубе.

— Славный парень, этот Гоббс, — вмешался мистер Дафти. — Если не ошибаюсь, нынче он отхватил себе местечко в муниципальном совете. Как-то раз мы с ним охотились на кабанов. Загонщики подняли старую матку с выводком. Они как попрут на нас! С перепугу лошади как шарахнутся! Старина Гоббс вылетел из седла и грохнулся прямо на кабанчика. Насмерть. В смысле, кабанчик. Гоббсу хоть бы хны. Вот уж чертовщина! Превосходное вышло жаркое. То есть из кабанчика.

Тем вечером Бьёрн лег в своей старой комнате, где жил еще мальчишкой, но никак не мог заснуть. Почему он ничего не сделал? Почему только тихо посмеялся и ответил, да нет, мол, я не обиделся, подождал, пока Эндре уберет руку с его плеча, пробормотал что-то вроде того, что неплохо бы еще выпить, нашел других собеседников и вскоре ушел с праздника? Случай был вполне подходящим. Самогон послужил бы оправданием, а в Тутене терпимо относились к небольшим потасовкам на праздниках. К тому же дело наверняка ограничилось бы одним ударом: Эндре не был знатным бойцом. Но даже если бы он захотел ударить в ответ, то все болели бы за него, Бьёрна. Потому что Эндре – говнюк и всегда им был. А Бьёрна все любили, и так тоже было всегда, хотя и не особо помогало ему в школьные годы.

Мистер Дафти еще не закончил своего повествования, когда за ширмой перед нишей что-то тихонько звякнуло — будто ножной браслет. Видимо, Элокеши со свитой пришла взглянуть на гостей. Затем послышались шепот и шарканье ног, когда девицы сменялись у глазка, а потом Нил различил взбудораженный голос Элокеши: «Ой, смотрите-ка!»

— Ш-ш! — через плечо бросил раджа, но его предостережение не было услышано.

В девятом классе Бьёрн наконец-то решился пригласить Бриту в деревенский кинотеатр в Скрейе. Его директор принял сенсационное решение показать фильм с концерта группы «Лед Зеппелин» «Песня остается все такой же», пусть и пятнадцать лет спустя после его выхода, но Бьёрн на такие мелочи внимания не обращал. Он долго искал Бриту и в конце концов нашел ее возле женского туалета. Она стояла и плакала и, всхлипывая, сказала Бьёрну, что в выходные позволила Эндре переспать с ней. Но сегодня на большой перемене лучшая подруга сообщила ей по секрету, что встречается с Эндре. Бьёрн как мог утешал Бриту, а потом без всякого перехода пригласил ее в кино. Она странно посмотрела на него и спросила: «Ты вообще слышал, что я сказала?» Бьёрн ответил утвердительно и добавил, что ему очень нравятся и Брита, и «Лед Зеппелин». Сперва девушка фыркнула и отказалась, но потом у нее в мозгах вроде бы наступило просветление, и она заявила, что с удовольствием сходит с ним в киношку. Когда они пришли в зал, выяснилось, что Брита позвала с собой подругу и Эндре. Брита целовалась с Бьёрном во время сеанса, сначала под «Dazed and Confused», а потом посреди гитарного соло Джимми Пейджа в композиции «Stairway to Heaven». Она помогла Бьёрну довольно высоко забраться по этой лестнице. И все же, когда они снова остались одни и он проводил ее до дверей, девушка не пожелала продолжить поцелуи, а зашла в дом, бросив короткое «спокойной ночи». Через неделю Эндре порвал с ее лучшей подругой и снова переключился на Бриту.

— Видите вон того, жирного? — на бенгальском громко шептала Элокеши. — Лет двадцать назад он ко мне приходил. Мне только пятнадцать сравнялось. Ой, чего вытворял!.. Рассказать, так вы со смеху помрете…

Конечно же, Бьёрн носил все это в себе. Измена, которую он должен был предвидеть; удар, который он не сделал. И этот ненанесенный удар определенным образом подтверждал сказанное Эндре: единственное, что превосходит стыд от того, что ты не мужчина, – это страх быть мужчиной. Тянулась ли ниточка оттуда в сегодняшний день? Были ли причины случившегося связаны между собой, оказался ли тот всплеск насилия выходом долго копившихся эмоций, которым, для того чтобы вырваться наружу, требуется всего лишь новое унижение? Было ли убийство ударом, который он в свое время так и не нанес Эндре?

За столом повисла тишина; опытные англичане разглядывали потолок, но Захарий удивленно озирался. Окончательно смешавшийся Нил не представлял, как сгладить ситуацию. Поди растолкуй новичку, что за ним наблюдают четыре танцовщицы.

— Камеристки… Болтают… — пробормотал раджа, невольно вслушиваясь в тихий шепот.

Унижение. Оно как маятник. Чем сильнее Бьёрн гордился своим отцовством, тем большее унижение испытал, узнав, что ребенок не от него. Он весь буквально раздувался от гордости, когда его родители и две сестры навестили новорожденного в больнице и Бьёрн увидел их сияющие лица: еще бы, ведь сестры стали тетями, а родители – бабушкой и дедушкой. Правда, они не первый раз становились ими, Бьёрн был младшим в семье и последним обзавелся потомством, но не все ли равно? Как он теперь понимал, его родственники не были уверены, что он вообще когда-нибудь женится. Он вел образ жизни записного холостяка, что не сулило ничего хорошего, по словам его матери. И они дружно обожали Катрину. Надо сказать, что во время их первых визитов в Тутен все чувствовали себя несколько скованно, ведь открытость, прямолинейность и словоохотливость уроженки Бергена сталкивалась с медлительностью, молчаливостью и слабым проявлением эмоций тутенцев. Но жена и его родители были готовы идти навстречу друг другу, и во время их первого рождественского ужина в родном доме, когда разряженная Катрина спускалась по лестнице, мама ткнула Бьёрна в бок и посмотрела на него со смесью уважения и удивления, как будто спрашивая: как ты умудрился завоевать эту красотку?

— Представляете, велел сесть ему на лицо… хи-хи… и стал лизать… прямо там… языком работал, будто шежеки чатачати смаковал…

Да, он гордился. Слишком гордился. Вероятно, Катрина это заметила. И эта гордость, которую очень трудно скрыть, возможно, заставила ее задаться тем же самым вопросом: как он умудрился завоевать меня? И она ушла от него. Когда это случилось, Бьёрн, пытаясь разобраться в произошедшем, использовал другие слова: в ту пору он рассматривал поступок жены как желание взять время на размышление, сделать паузу в отношениях, как кратковременный кризис в семейной жизни. Все остальные варианты были невыносимы. И потом, она ведь вернулась по прошествии нескольких недель или пары месяцев, он точно не помнил, вытеснил из памяти весь тот период, но это случилось сразу после того, как они решили, что раскрыли дело вампириста. Катрина сразу забеременела. Казалось, она вышла из сексуальной спячки, и Бьёрн тогда подумал, что пауза, судя по всему, пошла на пользу их отношениям и людям надо иногда расставаться, чтобы понять, как много у них общего. Ребенок, зачатый при радостной встрече. Именно так он считал. С этим малышом он разъезжал по Тутену, навещал родственников, друзей, совсем уж дальнюю родню, демонстрировал сына как кубок, как доказательство своей мужественности для тех, кто в ней сомневался. Полный идиотизм, но каждому позволительно пару раз в жизни совершать идиотские поступки.

— Ах вы засранки, в рот вам дышло! — Мистер Дафти вскочил, опрокинув стул. — Шлюхи поносные! Думаете, не разберу ваше чириканье? Да я понял каждое слово в этой тарабарщине! Значит, я пиздолиз? Да я уж лучше отдрочу, нежели сунусь в твою лохань! Кто лизал, я лизал? А вот сейчас моя палка тебе полижет…

И потом вдруг такое унижение.

Вскинув трость, лоцман шагнул к нише, но мистер Бернэм проворно кинулся ему наперерез, а затем подоспела помощь Захария. Вдвоем они вывели мистера Дафти на палубу и передали его ласкарам.

— Шибко много вино пить, — деловито сказал боцман Али, ухватывая лоцмана за щиколотки. — Надо скоро-скоро спать.

Оно было нестерпимым. Это как сидеть в самолете во время взлета или посадки, когда узкие ушные и носовые проходы Бьёрна не выдерживали давления и он был уверен, что его голова вот-вот взорвется, и даже почти хотел, чтобы она взорвалась, что угодно, только не эта коварная боль: когда ты думаешь, что хуже быть уже не может, становится еще чуть-чуть больнее. И ты сходишь с ума. Тебе хочется выпрыгнуть из самолета или выстрелить себе в висок. Уравнение с одной переменной – болью, и со смертью как с единственной постоянной освобождающей величиной. Твоя смерть, смерть других. Пребывая в смятении, Бьёрн верил, что свою боль, как разницу давления, можно уравновесить болью других. Болью Харри.

Дафти буянил. Пока его запихивали в шлюпку, над рекой разносилась брань:

Но он ошибался.

— Не замай шалуна!.. Прочь, салаги!.. Я вам зубы вышибу… яйца оторву… по стенке размажу… шакалы, макаки паршивые… Где мои чички со шпинатом?

— Много вино пить, мешать-намешать, — бурчал Али. — Теперь голова ударить.

Убить Ракель оказалось легче, чем он думал. Вероятно, потому, что он долго планировал убийство, все физические действия, техническую, так сказать, сторону. Он мысленно раз за разом повторял каждый шаг, так что когда в самом деле оказался на месте и ему предстояло претворить свои планы в жизнь, то у него появилось ощущение, что он по-прежнему производит все действия мысленно и видит ситуацию со стороны. Как и сказал Харри, он пошел по улице Хольменколлвейен, но не к Сёркедалсвейен. Он повернул налево, на Сташунсвейен, потом на Бьёрнвейен и добрался до района Виндерн обходными путями, где прохожие меньше бросаются в глаза. Первую ночь он спал очень хорошо, даже не проснулся, когда Герт, по словам Катрины, начал хныкать в пять утра. И неудивительно, он ведь страшно устал. Во вторую ночь сон его был уже не таким крепким. Но только в понедельник, когда Бьёрн встретил Харри на месте преступления, до него дошло, что он натворил. Увидеть Харри было все равно что увидеть церковь в огне. Бьёрн помнил кадры пожара церкви в Фантофте в 1992 году, когда ее в шесть часов утра в шестой день шестого месяца поджег какой-то сатанист. В катастрофах часто есть своя особая красота, из-за которой от них невозможно оторвать глаз. По мере того как огонь пожирал стены и крышу, возникал скелет церкви, открывая ее настоящую форму и индивидуальность – нагую, истинную. То же самое происходило с Харри в последующие дни после убийства Ракели. И Бьёрн не мог отвести от него взгляда. Харри обнажился до своего исходного «я». Он, Бьёрн, стал пироманом, восхищающимся разрушением, которое сам же и произвел. Он был вынужден смотреть на все это, однако при этом страдал. Он сам сгорал. Знал ли Бьёрн с самого начала, что так будет? Вылил ли он сознательно на себя остатки бензина и приблизился к Харри, чтобы вместе с ним запылать в церковном пожаре? Или же он верил, что Харри и Ракель исчезнут, а он будет преспокойно жить дальше и заботиться о семье, вернет ее себе, снова станет цельной личностью?

Захарий тоже пытался утихомирить лоцмана, а мистер Бернэм вернулся в гостиную, где сидел закручинившийся раджа. Разве подобное могло бы случиться на обеде, устроенном отцом? Конечно нет.

А возможно ли это в принципе?

— Весьма сожалею, — сказал мистер Бернэм. — Наш славный мистер Дафти слегка не подрассчитал свои силы.

Ну конечно возможно. Ведь церковь в Фантофте отстроили заново. Бьёрн медленно сделал вдох и произнес с дрожью в голосе:

— Извиняться нужно мне, — вздохнул Нил. — Надеюсь, вы не уйдете? Девушки подготовили представление…

– Ты ведь понимаешь, что все это лишь инсинуации, Харри? Радиостанция и неотрегулированное сиденье – это все, что у тебя есть. Кто угодно мог подсыпать тебе наркотик, а учитывая, что ты бухал по-черному, не исключено, что ты и сам его принял. У тебя нет абсолютно никаких доказательств.

— Вот как? Передайте им наши извинения. Боюсь, я не расположен к веселью.

– Уверен? А как насчет супружеской пары, утверждающей, что они за четверть часа до полуночи видели на Хольменколлвейене взрослого мужчину?

— Очень жаль. Вам нездоровится? Может, угощение не понравилось?

Бьёрн помотал головой:

— Обед прекрасный, — степенно ответил мистер Бернэм. — Что до увеселений… Моя вера налагает определенную ответственность. Я стараюсь не бывать на зрелищах, оскорбительных для чести прекрасного пола.

– Они не смогли даже толком описать его. И даже если показать свидетелям мою фотографию, это ничего не даст, потому что у мужчины, которого они видели, были черная борода и роговые очки, да к тому же он хромал.

— Понимаю, — уважительно склонился раджа.

– Хм… Это хорошо.

Судовладелец достал из жилетного кармана ситару и обстучал ее о ноготь большого пальца.

– Хорошо?

— Если не возражаете, я бы хотел переговорить с вами наедине.

Харри медленно кивнул:

Повода для отказа не было.

– Если ты так уверен, что не оставил никаких следов, это просто замечательно.

— Конечно, мистер Бернэм. Пройдемте на верхнюю палубу, там никто нам не помешает.

– Что, черт возьми, ты хочешь сказать?

*

Мистер Бернэм закурил сигару и выпустил в ночной воздух облачко дыма.

– Не всем надо знать правду.

— Я счастлив возможности поговорить с вами. Просто нечаянная радость.

Бьёрн уставился на Харри. Вот странно, в его взгляде не было триумфа. Ни тени ненависти к человеку, который убил его любимую. Все, что Бьёрн разглядел в блестящих глазах, – это уязвимость. Наготу. Нечто похожее на сочувствие.

— Благодарю вас.

Бьёрн опустил взгляд на пистолет, который держал в руке. Теперь он понял.

Оборонительный инстинкт раджи был начеку.

Они все узнают. Харри. Катрина. Да, продолжать невозможно. Но если остановиться здесь, если Бьёрн прекратит все прямо сейчас, то другие ничего не узнают. Коллеги. Родные и друзья в Тутене. И что важнее всего, малыш, когда вырастет.

— Позвольте напомнить о моем недавнем письме. Вы нашли время обдумать мое предложение?

Бьёрн сглотнул.

— К сожалению, сейчас я не могу вернуть вам долг, мистер Бернэм, — прямо сказал раджа. — Прошу понять, что ваше предложение для меня неприемлемо.

– Обещаешь?

— Отчего же?

– Обещаю, – ответил Харри.

Бьёрн кивнул на заднее сиденье:

Нил вспомнил свою последнюю встречу с арендаторами и управляющими, которые умоляли его не продавать поместье, не лишать их земли, ухоженной поколениями земледельцев. Он вспомнил священника семейной церкви, на коленях просившего не отдавать храм, в котором молились предки Халдеров.

– Заберешь… заберешь малыша с собой? Это твой сын.

— Поместье Расхали принадлежит моему роду уже двести лет, — сказал Нил. — Им владели девять поколений Халдеров. Разве можно отдать его за долги?

– Он сын твой и Катрины, – сказал Харри. – Да, я в курсе, что я его биологический отец. Но никто другой, не связанный подпиской о неразглашении, этого не знает. И никогда не узнает.

— Времена меняются, и тех, кто за ними не поспевает, жизнь сметает.

Бьёрн посмотрел вперед.

— Но у меня есть обязательства перед людьми. Поймите, на этой земле стоят наши семейные храмы. Я не вправе разбазарить то, что принадлежит моему сыну и его еще не родившимся детям. Я не могу отдать вам имение.

В Тутене есть красивое местечко, возвышенность, с которой весной в лунную ночь открывается вид на поля, похожие на волнующееся желтое море. Там парни, у которых имелись водительские права, могли сидеть в машинах и целоваться с девушками или коротать время в одиночестве, мечтая о девушках.

Мистер Бернэм выпустил клуб дыма.

— Позвольте быть с вами откровенным. Дело в том, что у вас нет выбора. Деньги от продажи имения все равно не покроют ваш долг моей фирме. К сожалению, я не могу больше ждать.

– Но если никто этого не знает, то как ты сам выяснил правду? – спросил Бьёрн. Не то чтобы это действительно его интересовало, просто ему хотелось еще на несколько секунд отложить отбытие в мир иной.

— Забудьте о своем предложении, мистер Бернэм. Я продам все — дома, этот корабль, но не расстанусь с землями Расхали. Скорее я объявлю себя банкротом, чем отдам вам поместье.

– Чистая дедукция, – сказал Харри Холе.

— Понимаю, — дружелюбно сказал судовладелец. — Это ваше последнее слово?

– Понятно, – устало улыбнулся Бьёрн Хольм.

— Да, — кивнул Нил.



— Ладно. — Мистер Бернэм разглядывал тлеющий кончик сигары. — Но запомните: в том, что произойдет, будет только ваша вина.

Харри вышел из машины, отстегнул ремень, удерживающий детское кресло, и вынул его. Он посмотрел на спящего ребенка. Малыш ни о чем не подозревает. Все, чего мы не знаем. Все, от чего нас надо оградить. Короткая фраза, которую Александра сказала тем вечером, когда решила, что Харри отказался от предложенного ему презерватива: «Неужели ты хочешь снова стать отцом?»

Снова стать отцом? А ведь Александре было прекрасно известно, что Олег не был его родным сыном.

Снова стать отцом? Она знала что-то такое, чего не знал сам Харри.

Снова стать отцом. Ошибка, оговорка. В восьмидесятые годы психолог Дэниел Вегнер провел эксперимент, доказавший, что подавлять мысли невозможно: как бы подсознание постоянно ни заботилось о том, чтобы ненароком не выболтать какую-либо тайну, правда рано или поздно выйдет наружу в виде оговорки.

Снова стать отцом. Александра исследовала ватную палочку, присланную Бьёрном, и сравнила результаты: у них в базе хранятся ДНК всех полицейских, которые выезжают на места преступлений, на случай если они по неосторожности оставят там свои следы. Так что у нее имелся не только ДНК-профиль Бьёрна, по которому она установила, что он не является отцом мальчика. В ее распоряжении были ДНК-профили обоих родителей, и она получила совпадение: Катрина Братт и Харри Холе. Подписка о неразглашении тайны не позволяла Александре рассказывать о результатах анализа никому, кроме заказчика, Бьёрна Хольма.

В ту ночь, когда у Харри случился секс, ну или во всяком случае физический контакт, с Катриной Братт, он был настолько пьян, что даже не помнил этого, то есть кое-что он вроде как потом припомнил, но полагал, что ему все приснилось. Однако, когда он заметил, что Катрина начала его избегать, у него появились подозрения. Например, в крестные к ребенку пригласили Гуннара Хагена, а не его самого, несмотря на то что Харри, безусловно, был более близким другом обоих родителей. Нет, он не мог исключать, что той ночью что-то произошло, и это что-то разрушило его отношения с Катриной. Его отношения с Ракелью тоже рухнули после того, как она, вернувшись с крестин, незадолго до Рождества поставила вопрос ребром, поинтересовавшись, занимался ли он сексом с Катриной в течение последнего года. И у него не хватило ума все отрицать.

6

Харри помнил собственное смятение после того, как жена буквально вышвырнула его из дома и он отправился в гостиницу с одной сумкой, где лежали кое-какие вещи и туалетные принадлежности. Как же так? Ведь они с Ракелью были взрослыми людьми, реалистами, они любили друг друга, и, несмотря на все ошибки и странности, им было хорошо вместе. Так почему же она решила выкинуть все это на помойку из-за одной-единственной ошибки, из-за того, что случилось и бесследно прошло, не повлекло за собой никаких последствий для будущего кого-либо из них? Он знал Ракель: что-то не сходилось. Только сейчас он сообразил: Ракель уже давно все поняла, но ему ничего не объяснила. Та ночь обернулась самыми серьезными последствиями: Катрина родила сына от Харри, а вовсе не от Бьёрна. Когда же у нее возникли подозрения? Возможно, во время крестин, когда она увидела ребенка. Но почему Ракель ничего не сказала ему, почему носила все в себе? Это просто. Правда никому не сослужит службы, она лишь разрушит жизнь других людей, как уже разрушила жизнь самой Ракели. Легко ли смириться с тем, что мужчина, с которым она делила ложе и стол, но с которым у нее не было общих детей, завел ребенка на стороне, и этот ребенок жил в семье их друзей, и теперь им предстояло тесно общаться с ним.

Свечной огонек в окне Полетт проткнул предрассветную тьму, окружавшую Вефиль; в доме девушка вставала раньше всех, и день ее начинался с того, что она прятала сари, носить которое осмеливалась лишь в укрытии своей спальни, защищавшей от назойливых взглядов прислуги. Челядь не уступала хозяевам в строгости мнения, как надлежит выглядеть европейцам, в особенности дамам. Лакеи презрительно фыркали, если одежда ее не хрустела от свежести, и глохли, если она обращалась к ним на бенгали, а не убогом хиндустани^[27] — языке приказов. Соскочив с кровати, Полетт торопливо убрала сари в сундучок — единственное место, где его не найдут слуги, чередой заявлявшиеся в спальню: горничные, уборщицы, золотари.

Сеятель. Слова Свейна Финне с записи, сделанной возле католической церкви, последние сутки постоянно звучали в голове Харри, как бесконечное эхо, которое никак не остановится: «Потому что тот сеятель – это я». Нет, неправда. Это он, Харри, – сеятель.

Расположенное под крышей, жилье Полетт состояло из просторной спальни с гардеробной, но главное, имело ватерклозет. Миссис Бернэм приложила все силы, чтобы ее резиденция первой в городе распрощалась с удобствами во дворе. «Так утомительно каждый раз бегать на улицу, чтобы отправить письмецо», — говорила она.

Бьёрн повернул ключ в замке зажигания и автоматическим движением включил радио. Мотор завелся и добродушно зарычал на холостом ходу. Через щелку окна у пассажирского сиденья Харри услышал, как голос Рики Ли Джонса накладывается на голос Лайла Ловетта в песне «North Dakota». Машина тронулась и медленно поехала вперед. Харри смотрел ей вслед. Бьёрн не мог управлять автомобилем, не слушая музыку кантри. Это как джин и тоник. Даже когда одурманенный Харри лежал на соседнем сиденье и они ехали к Ракели. Может, это не так уж и странно. Бьёрну требовалась компания, потому что он никогда не чувствовал себя более одиноким, чем в тот день. Даже сейчас он не так одинок, подумал Харри. Он увидел это во взгляде Бьёрна, перед тем как машина скрылась из глаз. Облегчение.

Как и прочие апартаменты, уборная Полетт могла похвастать множеством новейших английских устройств: удобным стульчаком с деревянным сиденьем, расписным фарфоровым умывальником и жестяным тазиком для мытья ног. Однако Полетт считала, что здесь не хватает главного — ванны. Она привыкла к частым купаньям, и ей было тяжко без того, чтобы хоть раз в день не почувствовать освежающую прохладу воды. Однако ежедневные омовения дозволялись только Берра-саибу, когда он, пропыленный и разгоряченный, возвращался после дня в конторе. Говорили, хозяин придумал хитроумную штуку: он плескался под струями, вытекавшими из дырочек в днище ведра, куда слуга беспрестанно подливал воду. Полетт была бы рада иметь у себя такое устройство, но стоило ей о том заикнуться, как миссис Бернэм возмущенно фыркнула и в своей обычной окольной манере дала понять, что холодные обливания необходимы мужчинам, однако не пристойны и даже противопоказаны нежному и менее возбудимому полу. Купанье в ванне, уже вполне определенно сказала она, чисто мужская забава, которая должна иметь разумные промежутки в два-три дня.

В Вефиле имелись две купальни с огромными чугунными корытами, выписанными прямиком из Шеффилда. Однако банщиц следовало уведомить о предполагаемом купании хотя бы за день, и Полетт сознавала, что если подобные приказания отдавать чаще двух раз в неделю, слух о том быстро достигнет ушей миссис Бернэм. Да и что за удовольствие отмокать в собственной грязи под надзором трех банщиц («трушек», как называла их хозяйка), которые намыливают тебе спину, скребут ляжки и все, что считают нужным, приговаривая «трем-трем», будто их тычки и щипки доставляют огромную радость? Полетт отталкивала их лапы, когда они тянулись к ее самым сокровенным местам, отчего на лицах банщиц обозначались недоумение и обида, словно им препятствовали в надлежащем исполнении обязанностей. Получалось не купанье, а мука, ибо Полетт не знала, да и не хотела выяснять их намерений.

Глава 50

Безысходность подтолкнула ее к изобретению собственного способа мытья: в уборной Полетт вставала в тазик и осторожно поливала себя из кружки, зачерпывая воду из ведpa. Прежде она всегда купалась в сари, и поначалу собственная нагота ее смущала, но через неделю-другую стала привычной. Приходилось долго подтирать забрызганный пол, чтобы скрыть следы купанья, ибо миссис Бернэм хоть изъяснялась туманными намеками, но умела вытрясти сплетни из слуг, которых весьма интересовала жизнь обитателей дома. Несмотря на предосторожность, были основания полагать, что слух о тайных купаньях уже просочился в хозяйские пределы: давеча миссис Бернэм отпустила несколько саркастических замечаний о беспрестанных омовениях язычников, что макают головы в Ганг и бормочут заклинания.

Юхан Крон открыл глаза и бросил взгляд на часы. Пять минут седьмого. Он подумал, что ему послышалось, и уже собрался повернуться на другой бок и снова заснуть, как вдруг отчетливо различил тот же самый звук. Заливался дверной звонок на первом этаже.

Памятуя сию критику, Полетт с особой тщательностью вытерла пол уборной. Однако этим страдания не заканчивались: еще предстояло втолкнуть себя в теснину панталон до колен, а затем изогнуться дугой, отыскивая завязки лифа, сорочки и нижней юбки, после чего ввинтиться в одно из многих платьев, пожалованных благодетельницей.

– Кто это? – сонно пробормотала лежавшая рядом с ним Фрида.

Хоть строгого кроя, наряды от миссис Бернэм были пошиты из тканей, несравнимо лучше привычного для Полетт чинсурского ситца или тончайших муслина и атласа, каким отдавали предпочтение многие дамы; нет, хозяйка Вефиля соглашалась только на прелестный кашемир, лучший китайский шелк, хрустящее ирландское полотно и мягкий суратский нансук. Недостатком чудесных одеяний было то, что, скроенные и сшитые на одного, они плохо подходили другому, особенно такой нескладехе, как Полетт.

«Это, – подумал Юхан Крон, – сам дьявол, который явился по мою душу».

К семнадцати годам она так вытянулась, что была почти на голову выше окружающих — и мужчин, и женщин. Руки ее болтались, точно ветки на ветру (годы спустя она посетует, что на рисунке в святилище Дити они выглядят листьями кокосовой пальмы). Сперва Полетт стеснялась своего необычного роста, но затем неуклюжесть одарила ее свободой, избавив от бремени забот о своей наружности. Однако в Вефиле безразличие к собственной внешности переросло в дикое стеснение: она карябала прыщики на лице, превращая их в очень заметные на бледной коже нарывы, при ходьбе сильно клонилась вперед, будто преодолевая порывы ветра, а когда стояла, то горбилась, прятала руки за спину и раскачивалась на носках, словно готовясь произнести речь. Прежние хвостики из длинных темных волос она сменила на строгий узел — этакий корсет для головы.

Правда, Финне дал ему на раздумье сорок восемь часов, и срок истечет только сегодня вечером. Но в наши дни больше никто уже не звонит в дверь. Если вдруг случалось убийство и кому-то срочно требовался адвокат, Юхана всегда вызывали по телефону. Даже соседи пользовались телефоном, если им что-то было надо.

По прибытии в Вефиль Полетт увидела на своей кровати поджидавшие ее четыре платья, а также всякие сорочки, блузки и нижние юбки. Все подогнано под ее фигуру, заверила миссис Бернэм, можно одеться к обеду. Полетт поверила ей на слово и торопливо натянула обновки, не обращая внимания на кудахтанье горничной. Спеша обрадовать благодетельницу, она скатилась по лестнице и влетела в столовую.

– Наверное, это по работе, – ответил он. – Спи, дорогая, я открою.

— Вы только гляньте, миссис Бернэм! Все прям по мне!

Крон на мгновение закрыл глаза и постарался дышать спокойно и глубоко. Накануне он долго не мог заснуть, просто лежал и смотрел в темноту, мусоля одну и ту же мысль: как ему остановить Свейна Финне?

Ответом был шелест, похожий на вздох многотысячной толпы. Полетт заметила, что для семейного обеда в столовой чересчур людно. Не зная местного уклада, она рассчитывала увидеть лишь хозяев и их восьмилетнюю дочь Аннабель, но не уйму слуг: за каждым стулом расположился лакей в чалме, возле соусника дежурил подливщик и возле супницы — черпчий, а выводок поварят неотступно следовал за старшими подавальщиками. Мало того, в коридоре среди опахальщиков с головными веерами, которые приводились в движение посредством привязанной к ноге веревки, толклись разнообразные кухонные работники, привлеченные слухом о новой жилице: спецы по соусам и шашлыкам, жаркому и отрубам. Вдобавок домашняя челядь исхитрилась протащить тех, кому вход в покои был строго-настрого заказан: садовников, конюхов и кучеров, привратников и даже водоносов. В ожидании господского отклика лакеи затаили дыхание: на подносе дребезжал соусник, черпак упал в супницу, веревки опахал провисли — все следили за взглядами хозяина и хозяйки, которые проследовали от распахнувшегося лифа до короткого подола, выставившего напоказ голые лодыжки Полетт. Тишину нарушил радостный смех маленькой Аннабель:

И он, великий тактик судебных заседаний, не мог найти ответа. Поспособствовав тому, чтобы Финне остался наедине с Алисой, Юхан автоматически сделается соучастником преступления. А если Крон будет виновен, то на руках у Финне окажется больше козырей, и тогда этот мерзавец не упустит случая выдвинуть новые требования. Да и вообще это аморально, ужасно само по себе как для Алисы, так и для него. Если только, конечно, ему не удастся каким-то образом уговорить Алису согласиться на секс с Финне, чтобы все произошло добровольно. Но возможно ли это? И что в таком случае он должен пообещать Алисе? Нет-нет, разумеется, это невозможно, настолько же невозможно, как и вариант, спонтанно предложенный Фридой при обсуждении фиктивного дела: нанять киллера, чтобы тот разобрался с Финне!

— Мам, она забыла застегнуться! Смотри, у нее ноги голые! Видишь? Она глупышка?

Не лучше ли ему признаться в своем грехе Фриде? Чистосердечное признание. Наказание. Искупление. Подобная мысль сулила облегчение. Но лишь ненадолго: короткий свежий порыв ветра под жарким солнцем пустыни, а потом все тот же горизонт безнадежности вдали. Жена уйдет от него, Юхан знал это наверняка. Партнерство в адвокатском бюро, победы в суде, портреты на первых полосах газет, слава, восторженные взгляды, праздники, женщины, приглашения – к черту все это. Фрида и дети – вот все, что у него было, все, чем он всегда обладал. И когда Фрида останется одна, когда уже больше не будет принадлежать ему, тогда, как довольно прозрачно намекнул Свейн Финне, она превратится в свободную добычу и этот мерзавец захочет ее заполучить. Если взглянуть на дело под таким углом, то Юхан просто обязан позаботиться о том, чтобы Фрида не ушла от него, ради ее же собственной безопасности. А это, в свою очередь, означает, что он должен пожертвовать Алисой, но тогда… ох, чертов гордиев узел! Ему необходим меч, чтобы разрубить все единым махом. Но никакого меча у него сроду не было, только ручка и умение молоть языком.

Кличка прилипла, и отныне миссис Бернэм с дочерью называли Полетт Глупышкой.

Крон вытащил ноги из-под одеяла и засунул их в тапки.

На другой день полдюжины закройщиц и швей хлопотали над хозяйскими нарядами, подгоняя их по фигуре новенькой барышни. Вопреки стараниям, их труды не имели должного успеха, ибо девица так была скроена, что подол, даже полностью выпущенный, не достигал нужной длины, а в талии и рукавах платья были чересчур широки. В результате все изящной выделки наряды на Полетт висели мешком или же парусили; непривычная и неладная одежда доставляла ей массу неудобств, вынуждая то и дело оправлять складки и почесываться, отчего возникал вопрос миссис Бернэм, не завелись ли у нее муравейчики.

– Я сейчас вернусь, – пообещал он – не только Фриде, но и себе самому.

Юхан спустился по лестнице и прошел по коридору к дубовой двери.

После провального дебюта Полетт изо всех сил старалась вести себя надлежаще, однако осечки случались. Давеча зашел разговор о кораблях, и она гордо использовала недавно выученное английское слово «страхуй». Но вместо одобрения получила хмурый взгляд миссис Бернэм, которая отвела ее подальше от дочери и разъяснила: в обществе не следует употреблять термин, имеющий слишком сильный привкус того, что «набухает и встает».

Крон знал, что, когда дверь откроется, у него должен быть готов ответ Свейну Финне.

— Запомни, Глупышка: нынче, коль есть нужда, говорят «страфуй». — Потом миссис Бернэм вдруг хихикнула и шлепнула ее веером по руке. — А что касаемо той штуки, дорогуша, то ни одна дама мимо губ ее не пронесет.

Я скажу «нет», решил Юхан Крон. И он застрелит меня. Ну и пусть.

*

Однако потом он вспомнил, что Финне пользуется ножом, и передумал.

Нож.

Полетт встала пораньше еще и для того, чтобы успеть поработать над незаконченной рукописью отца о травах «Лекарственные вещества». Рассвет — единственное время, которое принадлежало только ей; в этот час она не чувствовала за собой вины, даже если делала нечто такое, что не понравилось бы ее благодетелям. Но редки были дни, когда Полетт действительно занималась рукописью, — чаще всего взгляд ее уплывал к Ботаническому саду на другом берегу реки, и она попадала под чары грустных воспоминаний. Жестокость или доброта руководила четой Бернэм, поселившей ее в комнате, из окон которой открывался столь хороший вид на реку и противоположный берег? Кто знает, но стоило слегка наклонить голову, как в поле зрения появлялось бунгало, покинутое чуть больше года назад и теперь казавшееся издевательским напоминанием обо всем, что было утрачено со смертью отца. Следом накатывала волна вины, ибо тоска по прежней жизни представлялась неблагодарностью и даже предательством по отношению к благодетелям. Каждый раз, когда мысли уносили ее за реку, Полетт добросовестно напоминала себе о том, как ей повезло: Бернэмы дали кров, одежду и карманные деньги, а главное, направили к тому, в чем она была прискорбно несведуща, — благочестию, покаянию и Священному Писанию. Вызвать в себе благодарность было легко — стоило лишь подумать об иной судьбе, в которой ее ждала не эта просторная комната, а бараки недавно учрежденной богадельни для нищих и несовершеннолетних европейцев. Полетт уже покорилась своей доле, когда ее призвал угрюмый судья мистер Кендалбуш. Приказав возблагодарить сердобольные небеса, он известил Полетт, что к ней проявил внимание не кто иной, как мистер Бенджамин Брайтуэлл Бернэм, известный коммерсант и филантроп, приютивший в своем доме немало нуждающихся белых девушек. Вот и сейчас он обратился в суд, предложив кров для сироты Полетт Ламбер.

Этот подонок резал своих жертв.

Судья показал письмо, которое предваряла строка: «Более же всего имейте усердную любовь друг к другу, потому что любовь покрывает множество грехов». К своему стыду, Полетт не узнала источник фразы, и судья сообщил ей, что это стих восьмой главы четвертой Первого соборного послания святого апостола Петра. Далее мистер Кендалбуш задал несколько простых вопросов по Библии, и ответы Полетт, вернее ее потрясающее невежество, подвигли судью на язвительный приговор:

К тому же он их не убивал, только калечил. Как противопехотная мина, которая наносит увечья до конца жизни; и жертвы должны прожить эту жизнь, хотя предпочли бы смерть. На террасе Финне сознался в изнасиловании девушки из Хюсебю. Дочери епископа. Это что, скрытая угроза его детям? Финне ничем не рисковал, сознаваясь в этом преступлении. Не только потому, что Крон был его адвокатом, но и потому, что срок давности уже истек. Крон не припоминал такого дела об изнасиловании, но он помнил епископа Бора, а тот, поговаривали, умер от горя, потому что его дочь утопилась в водопаде. Должен ли он позволять терроризировать себя человеку, цель жизни которого – портить жизни других? Юхану Крону всегда удавалось найти правовые, моральные, а иногда даже эмоциональные основания, чтобы зубами и когтями биться за своих клиентов. Но сейчас он сдался. Он просто-напросто ненавидел человека, стоявшего по другую сторону двери. Он всеми фибрами своей души желал, чтобы вредитель и разрушитель Свейн Финне как можно скорее умер, причем желательно мучительной смертью. Даже если Финне при этом потянет за собой в пропасть и его самого.

— Ваше безбожие, мисс Ламбер, позорит господствующую расу. Даже туземцы лучше знают Писание. Вам остался один шаг до завываний и воплей язычников. Суд считает, что опека мистера Бернэма даст вам несравнимо больше, чем заботы вашего отца. Вы обязаны показать, что достойны такого счастья.

– Нет, – пробормотал Юхан Крон. – Я отвечу: «Нет, придурок чертовский!»

За одиннадцать месяцев в Вефиле библейские познания Полетт стремительно выросли, поскольку за этим присматривал лично мистер Бернэм. Хозяева дали понять, что от подопечной, как и ее предшественниц, требуются лишь регулярное посещение церкви, благонравное поведение и открытость к религиозным наставлениям. Предположение о статусе бедной родственницы не оправдалось, и Полетт была удивлена тем, что никто не ждал от нее компенсации в виде услуг. Вскоре выяснилось, почему супруги вежливо отклонили ее помощь в воспитании Аннабель: далеко не совершенный английский и образование, которое миссис Бернэм считала абсолютно негожим для девицы.

Он задумался, как правильно сказать – «чертов» или «чертовский», – и открыл дверь.

Полетт училась, помогая в работе отцу. Спектр его наставлений был широк, ибо он помечал свои растения ярлыками на бенгали и санскрите, а еще использовал систему, недавно изобретенную Линнеем.^[28] Полетт изрядно понабралась латыни от родителя, а также индийских языков от грамотных конторщиков, помогавших отцу в сборе растений. Французский она выучила по собственной воле, до дыр зачитывая отцовы книги. Вот так через усердие и наблюдательность уже в юные годы Полетт стала отличным ботаником и преданным читателем Вольтера, Руссо и особенно мсье Бернардена де Сен-Пьера,^[29] который некогда был учителем и наставником отца. Обо всем этом она помалкивала, зная, что Бернэмы, чья неприязнь к папизму почти равнялась отвращению к индусам и мусульманам («язычникам и магометанам»), не захотят, чтобы их дочь натаскивали в ботанике, философии и латыни.

Крон безмолвно стоял и смотрел на человека перед собой. Тот тоже оглядывал его с ног до головы. Крон ощутил, как холодный утренний воздух покалывает его обнаженное худое тело, и вспомнил, что не надел халат: он был в одних трусах, которые Фрида дарила ему на каждое Рождество, и в тапках, подаренных детьми. Крону пришлось прокашляться, чтобы выговорить:

– Неужто сам Харри Холе? Разве ты не…

За неимением лучшего Полетт, чьей натуре претило безделье, добровольно взялась приглядывать за садом. Но и это оказалось не легко, ибо старший садовник ясно дал понять, что не намерен выслушивать указания сопливой девчонки. Несмотря на его возражения, она посадила возле беседки чалту, а потом с большим трудом уломала его на пару латаний в клумбе центральной аллеи; эти пальмы, которые очень любил отец, были еще одной ниточкой к прошлому.

Полицейский, если это только действительно был он, помотал головой и криво улыбнулся:

В немалой степени тоска объяснялась тем, что Полетт не могла придумать, как стать по-настоящему полезной своим благодетелям. Вот и сейчас вздымалась волна отчаяния, но ее спугнули цокот копыт и скрип колес на гравийной аллее перед парадным входом. На небе румяные прожилки рассвета уже пробили ночную тьму, но все равно для гостей было рановато. Полетт выскочила в коридор и через окно увидела подъехавшую к крыльцу обшарпанную карету, этакую конструкцию из останков извозчичьего экипажа. Подобные колымаги были привычны в бенгальских кварталах, но никогда не появлялись возле Вефиля, да еще у парадного входа. Выбравшись из кареты, человек в дхоти и курте смачно харкнул на клумбу с лилиями «кобра». Волосы на его огромной голове были заплетены в косу, по которой Полетт его и узнала — Нобокришна Панда, приказчик мистера Бернэма, отвечавший за транспортировку рабочей силы. Обычно он появлялся в доме с кипой бумаг для мистера Бернэма, но никогда еще не приезжал в такую рань, дерзнув оставить свой рыдван у парадного входа.

– Умер? Не совсем. Но мне нужен чертовски хороший адвокат. Да и тебе, как я слышал, тоже требуется помощь.

Полетт сообразила, что впустить его некому: в этот час привратники укладывались спать, а домашняя челядь еще не восстала из своих гамаков. Желая быть полезной, Полетт стремглав спустилась по лестнице и, повозившись с латунными щеколдами, открыла входную дверь.

Часть 4

Далеко не юноша, приказчик обладал неохватным торсом, печально обвисшими щеками и темными бесформенными ушами, топорщившимися на огромной голове, словно лишайник на мшистом валуне. Хоть не лысый, он выбривал лоб, оставляя на затылке длинные пряди, которые заплетал в поповскую косицу. Приказчик явно не ожидал увидеть девушку, однако улыбнулся и пригнул голову в манере, выражавшей одновременно приветствие и покорность; растерянность клерка, сообразила Полетт, объяснялась неопределенностью ее положения в доме: кто она — еще один домочадец или равный ему служащий? Дабы снять неловкость, Полетт сложила руки у груди и уже хотела произнести бенгальское приветствие «Номошкар Нобокришно-бабу», но вовремя вспомнила, что приказчик предпочитает, чтобы к нему обращались по-английски и называли Ноб Киссин Пандер.