– Те же самые мысли приходят и мне, и мне действительно страшно. Но я уже на крючке. Чарльз сотворил Эрла, Эрл сотворил Боба. Чтобы понять Эрла, мне нужно вернуться назад по этой цепочке. Я должен ответить на вопрос, который не хотел услышать мой дед: кем был Чарльз Ф. Свэггер?

Глава 05

Пансион «Маленькая Богемия»

Манитош-Уотерс, штат Висконсин

22 апреля 1934 года

Лес бежал напролом через заросли. Он был не из тех, кто паникует без повода, но, услышав что-то похожее на выстрелы, выглянул из домика. Внезапно опушка изрыгнула автоматный огонь, и хотя Лес не находился непосредственно на линии огня, по количеству оружия он понял, что федералы нагрянули в полную силу.

Первой его мыслью было: «Где Хелен?» А накал стрельбы все возрастал и возрастал, словно в атаку пошел целый батальон. Затем до Леса дошло, что Хелен в главном здании вместе с Томми, Гомером, Джонни и остальными ребятами, и ему не остается ничего другого, кроме как бежать, спасая свою жизнь, и молиться о том, чтобы та же участь ждала и Хелен.

Пистолет калибра.45 был засунут в кобуру под мышкой, как всегда; Лес жил с этим пистолетом, полностью ему доверял и держал его под рукой как раз на такой случай. Но, судя по доносящимся с улицы звукам, сейчас ему требовалось что-то более серьезное. Он открыл шкаф. Там стоял пистолет-пулемет «Томпсон», прислоненный к стенке, небрежно, словно клюшка для гольфа, с круглым и неуклюжим барабаном на пятьдесят патронов, делавшим его тяжелым и неповоротливым. Страсть к огнестрельному оружию придала Лесу энергию, а перспектива использовать его по человеческим целям всегда доставляла ему радость – разумеется, если он не кипел от ярости, что было для него вторым обычным состоянием. Лес обладал противоречивым характером, и никто не мог его понять: красавец-щеголь, трудолюбивый, способный, семьянин, гордый отец Рональда и Дарлены, верный муж одной-единственной жены (он никогда не гулял на стороне и никогда не разлучался с Хелен надолго), и, увидев его, можно было подумать, что он – надежный винтик этой жизни, прилежный прихожанин. Но в то же время Лес любил стрелять и бросаться в приключения, обладал ненормальным отсутствием страха, а если ему приходилось кого-нибудь убить, мысль эта недолго оставалась у него в сознании.

Схватив «Томпсон», Лес ощутил его вес, что никак нельзя было считать выводящим из себя недостатком, поскольку тяжелое оружие было проще удерживать, ведя огонь на ходу. Лес называл его «машиной», и «Томпсон» являлся одной из причин, почему он занялся этим ремеслом, ибо восторг, который доставлял ему пистолет-пулемет, праведно обрушившийся на тех, кто замыслил Лесу зло, граничил с экстазом. И вот сейчас как раз настал такой момент, и Лес предвкушал его, как наркоман предвкушает кайф от принятой дозы. «Машина» несла в себе все ответы, была божеством, платившим своему верному последователю победой над врагами. Она прогоняла прочь все страхи и сомнения. Лес был счастлив, счастлив, счастлив.

Выйдя на крыльцо домика, он оказался в стороне от опушки, откуда спрятавшиеся стрелки продолжали палить по большому бревенчатому строению ярдах в пятидесяти прямо перед ними, которое уже окуталось дымом и пылью от попадания пуль, впивающихся в дерево или штукатурку.

Лес был не глуп, и он обладал долей эстетизма. Вот и сейчас впитал открывшееся его взору драматичное зрелище и понял, что его место здесь, среди пороховых газов и треска выстрелов, озаренных пляшущим пламенем дульных вспышек, все это багровое и отчетливое в холоде вечера ранней весной в северных широтах. Ничего лучше нельзя было представить.

Лес легко направил «Томпсон» в нужную сторону, и его палец устремился к спусковому крючку, в сознании того, что на случай незваных гостей затвор был взведен, а флажок предохранителя опущен, потому что, если оружие понадобится, с высокой вероятностью оно понадобится сию секунду. Тяжелый пистолет-пулемет слился воедино с телом, настолько великолепно он был сделан. Лес припал на одно колено, вскинул «Томпсон», улыбнулся и нажал на спусковой крючок.

«Машина» заговорила. Она выпустила по опушке длинную очередь пуль калибра.45, и хотя Лес не увидел их полет, он увидел, как под мощным натиском волшебной «машины» поднялись облачка пыли, задрожали ветки, распались на части листья, затряслись стволы. Драматический эффект полностью автоматического огня таил в себе и другие прелести: фонтан стреляных гильз, подобных лопающимся зернам кукурузы на раскаленной сковороде, могучая вибрация, молниеносное мелькание затвора, мечущегося взад и вперед от энергии выстрелянных патронов, вырывающееся пламя, чуть ли не вертикально вверх, поскольку конфигурация дула за счет силы пороховых газов удерживала ствол, не давая ему задираться, блеск ребер жесткости на ствольном кожухе, прочность обеих рукояток в сильных, крепких руках Леса. Столько радости, столько наслаждения! Анархистское сердце Леса наполнилось счастьем. Есть люди, рожденные разрушать, и ничто другое не доставляет им удовлетворения. Они жаждут разорвать на части все, что встречается им на пути, от архитектурных сооружений и банковских сейфов до закона и порядка самого общества – просто ради того, чтобы насладиться, как у них на глазах все это будет корчиться, разваливаться и умирать.

«Томпсон» умолк. За считаные секунды Лес полностью опустошил магазин, отправив в ночь пятьдесят полудюймовых посланцев смерти, и не повезло тому, кого они нашли. Однако это породило следующую проблему: а где другой магазин? И второе: как быстро он сможет его вставить? Ибо диск, снаряженный патронами, оказался настолько тяжелым, что конструкторам пришлось отказаться от простой защелки и вставлять его в щель в ствольной коробке, а попасть «губами» диска в узкий вырез было весьма непросто. Но, едва идентифицировав проблему, Лес уже решил ее. У него есть другое оружие, такое уникальное, что, кажется, оно было специально создано как раз для такой ситуации.

Посему, пока стрелки-федералы откатились назад, стараясь оценить этот новый поток ответного огня, Лес вернулся обратно в домик и взял нечто еще не виданное в этом мире. Это сделал для него – у Леса таких было несколько, и он даже преподнес один в подарок Джонни; так преданный сторонник вручает кардиналу какую-то мелочь на память – талантливый оружейник из Сан-Антонио. Полностью автоматический пистолет, стандартный «Кольт» калибра.45, штатное оружие сотрудников правоохранительных ведомств, но с небольшими доработками по части внутренностей, благодаря которым одно нажатие на спусковой крючок выпускало все патроны трехсекундной очередью. Поскольку пистолет стрелял столь быстро, ему требовалось много боеприпасов, поэтому мистер Лебман, оружейник из Сан-Антонио, тщательно сварил вместе несколько магазинов, так что они вмещали восемнадцать патронов АКП калибра.45 размером с яйцо малиновки каждый. Чем дольше спусковой крючок удерживался в нажатом положении, тем сильнее нарастала отдача, и пули с десятой по восемнадцатую должны были впустую уходить в небо, – однако Лебман продумал и это. Он оснастил пистолет и дульным компенсатором Каттса, и дополнительной горизонтальной рукояткой от «Томпсона» спереди: компенсатор боролся с задиранием дула вверх, передняя рукоятка предлагала второй руке резной кусок дерева с углублениями для пальцев, чтобы противостоять тому же самому уходу дула. Следовательно, можно было досуха разрядить обойму с приличной вероятностью оставаться на цели на протяжении передачи всех восемнадцати пуль, поскольку никакая сила на земле и в механике не сможет сдержать жажду стрелка к трате боеприпасов, после того как он нажмет на спусковой крючок.

Так что Лес был идеально подготовлен к тому, что ждало его впереди. Ничто не доставит такого удовлетворения, как идеальное оружие для не выполнимой без него работы.

Выскочив на крыльцо, он повернул влево и быстро пересек его. К нему устремились пули, чудодейственным образом уклоняясь от встречи с его телом – по крайней мере, он в это верил, – благодаря харизме его дерзкой храбрости и масштабам личности; и действительно, некоторые ударили совсем близко, выбивая щепки и превращая дерево в пыль, но в Леса ничего не попало, и через мгновение он уже сбежал с крыльца и устремился назад, где его вскоре поглотили заросли.

Лес был храбрым, но ему еще и везло. У него не было карты, он совершенно не представлял себе окружающую местность – ни разу в жизни не появлялся в этой части Висконсина до вчерашнего дня, когда приехал сюда вместе с Хелен и Томми Кэрролом, – и вот сейчас его хлестали отростки вечнозеленых растений и еще не оперившиеся листвой ветки кленов и вязов, но не могли замедлить его бег. Лес сразу же заблудился, поскольку ориентирование в лесу до сих пор не входило в число его умений, да и заросли в любом случае были слишком густыми, чтобы различить на небе звезды, указывающие путь. Он просто бежал. Он был молод, всего двадцать шесть лет, полон восторженного возбуждения и так упивался своей дурной славой и еще одним бегством прямо из-под носа, что ни одна ветка не смела всерьез ему помешать, и сама роща не вступала в заговор против него, уводя его закрученными тропами, возвращающимися на одно и то же место, чтобы он бежал сломя голову, не продвигаясь никуда ни на шаг.

Лес бежал, бежал, бежал. Стрельба у него за спиной прекратилась, и он то и дело озирался в поисках целей. Но не было и намека на преследователей, и когда Лесу удалось чуть успокоить чересчур обильное поглощение кислорода, он не услышал ни хруста ветвей, ни топота ног по земле, указывающих на погоню.

Вскоре чаща предложила ему тропинку, покрытую ковром сосновой хвои, а поскольку зрение Леса успело приспособиться к недостаточному освещению, он чувствовал себя так же уверенно, как в переулках Чикаго, в которых вырос. Успокоившись, замедлил свой бег, перейдя на легкую трусцу вместо дерганого ритма обезумевшего бегства. «Сорок пятый» надежно сидел в кобуре под мышкой, как и должно было быть, и хотя автоматический пистолет в руках становился все тяжелее (никакая кобура не смогла бы вместить такое большое и громоздкое оружие), Лес крепко держал его, направляя его то влево, то вправо, то вверх, то вниз, меняя точку равновесия и расслабляя мышцы. Это чудо-оружие было так ему нужно, что нечего было даже и думать о том, чтобы от него избавиться. Если б Лес упал в озеро, он утонул бы, не расставшись с ним, – вот какое значение оно для него имело.

Лес бежал, вслушиваясь в ночную тишину; зоркие глаза ощупывали все впереди в поисках засады. Но манией преследования он не страдал, поэтому пустые страхи его не донимали. Он не видел за каждым деревом призраков из Отдела расследований, а естественные звуки леса – уханье сов, шорох крошечных зверьков, стук веток, ударяющихся друг о друга под напором ветра, шелест листьев под воздействием той же самой силы – не разрастались в его воображении. Вообще оно было ограничено оружием, машинами, детьми и женой. Весь его мир был диким, без четкого плана, узким, лишенным широты, хищным, безжалостным, миром крепких ребят, которые ничего не боятся (хотя в настоящий момент это было не так), временами захлестнутым безумной яростью. Лесу было отчаянно необходимо научиться сдерживать гнев, но пока что еще не существовало таких технологий, не было антидепрессантов и других препаратов, которые могли бы возвращать его в нормальные пределы. Однако Лес уже так долго страдал безумием и получал от этого такое наслаждение, что обратной дороги не было.

Сколько времени? Час, не больше двух. Но в какой-то момент то обстоятельство, что сам Господь Бог тоже сумасшедший, вознаградило Леса, и он не свалился в озеро или в ров, тем самым избавив мир от дальнейших страданий, а вместо этого вышел на дорогу, и вот уже на ней появился неторопливый «Форд-А». Господь снова позаботился о Лесе.

– Черт побери! – заорал Лес, направляя автоматический пистолет на двух пассажиров машины. – Заберите меня отсюда, черт побери!

Он завалился на заднее сиденье.

Ничего не произошло. Оба пассажира оцепенели от страха. В конце концов, представьте себе это видение: франтоватый, довольно красивый молодой мужчина, в дорогом костюме, с копной густых волос, порослью усиков а-ля кинозвезда на квадратном плоском лице, однако потрясающий оружием, ничего подобного которому они не видели, хотя и узнали его смертоносную сущность, в первую очередь, по зияющему дулу 45-го калибра, и вел себя этот тип как самый настоящий сумасшедший, краснолицый, покрытый каплями пота, разлетающимися в разные стороны, когда он надвинулся на них, словно дервиш, выпучив глаза подобно бешеной собаке. Он был похож на накачавшегося текилой Микки Макгуайра[6] с огромным пистолетом в руке.

– Заводите свою долбаную колымагу! – приказал неизвестный, и водитель неохотно, трясущимися пальцами, скованными движениями включил передачу и тронулся.

Однако приключения на этом не кончились, далеко не кончились. Лучи света заполнили сводчатый коридор деревьев, склонившихся над дорогой, и машина покатила вперед, набирая скорость. Лес уже успел мельком увидеть свое идеальное спасение, которое он по праву заслужил. Но тут свет погас.

– Какого черта! – вскрикнул Лес.

– Сэр, я ничего не делал, клянусь богом… о господи… не знаю… Клянусь, сэр, это старая развалина, проводка никуда не годится. Я могу заглянуть под капот, может быть, фары снова зажгутся…

– Господи Иисусе! – рявкнул Лес.

Однако он не мог себе представить, чтобы эти два кретина на ходу придумали, как его обмануть, и понимал, что если сейчас убьет их, с проклятым пистолетом на сегодня будет покончено, поскольку другой большой обоймы у него не было.

– Черт побери, трогайся, поезжай медленно и постарайся ни во что не врезаться, дедуля, иначе я позавтракаю твоей задницей.

Машина медленно поползла вперед, чуть ли не нащупывая дорогу между деревьями, то и дело останавливаясь, когда чей-либо бдительный взор замечал какие-то преграды. Да, с такой скоростью он выберется из Висконсина в лучшем случае к Рождеству!

– Нет, так ничего не получится, черт побери! – крикнул Лес.

– Сэр, извините, я просто…

– Ну ладно, ладно. Заткнись. Видишь, слева, кажется, это ведь дом?

– Это дом Кернеров, – сказал спутник водителя и добавил: – Там живут Кернеры.

– Сворачивай, – приказал Лес.

Болван съехал с дороги и направился к ярко освещенному дому, стоящему в стороне в окружении деревьев. Лес соображал, что делать дальше. Лучший вариант: вломиться в дом, узнать, есть ли здесь машина, после чего дать деру, предположительно с работающими фарами, и петлять в ночи до тех пор, пока он не пересечет административную границу с Иллинойсом, Айовой или Мичиганом, ему было все равно, какую именно. Это была лучшая мысль, и Лес, глубоко вздохнув, постарался успокоиться, чтобы выдать четкие распоряжения, но тут, как в театре абсурда, сзади подкатила другая машина, остановилась рядом, и из нее вышли трое.

Боже милосердный, это что, бегство или комедия «Кистоун»?[7] Люди постоянно появляются там, где их не должно быть, а у него на шее и так уже двое заложников… Что ему делать с этими заложниками? Организовать оркестр?

Выскочив из машины, Лес направил автоматический пистолет на троицу, даже в темноте интуитивно определив, что у этих людей нет повадок полицейских – он изучал их всю свою жизнь и знал, что они представляют собой смесь в равных частях физических габаритов, солидности и серьезности, – и заорал:

– Лапы вверх, недоноски, иначе я разнесу вас к чертовой матери!

Обернувшись, все трое вскинули руки, однако Лес сразу же почувствовал, что этим ушлепкам, кто бы они ни были, уже известно про происшествие в «Маленькой Богемии» и про то, что предстоящая ночь будет полна привидений, гангстеров, федералов и автоматического огня. Они со страхом посмотрели на Леса, ожидая проблемы, не предлагая сопротивления, словно рассчитывая своей покорностью успокоить его безумие.

– Эй вы, двое, идите, черт побери, заходите в дом! – имея в виду тех двоих, которых он сцапал первыми, и все пятеро сгрудились в беспорядочную кучку гражданских лиц, с поднятыми руками, послушных одному-единственному бандиту, замыкавшему шествие с ужасным пистолетом в руках.

Пестрое сборище направилось домой к Кернерам, и хозяева также были ошеломлены размерами толпы, ввалившейся к ним в гостиную. В первую очередь на них произвел впечатление крайне возбужденный молодой тип, который был за главного, выкрикивал распоряжения, плясал туда и сюда, потел, словно боксер, лихорадочно мечась взглядом по сторонам, впитывая всю информацию.

– Так, отлично, всем на пол, черт побери, если не хотите кровавой бойни. Если мне придется стрелять, вы прославитесь, но умрете, так что у вас не будет времени этим насладиться.

Группа неуклюже опустилась на колени перед уютно составленными диваном и креслом, рядом с телефонным коммутатором, а именно так Кернер зарабатывал на жизнь.

– Чудесно, – продолжал Лес. – Прощу прощения за крик, я не собираюсь делать больно мирным людям. Но мне нужно убраться отсюда, и я хочу, чтобы все вели себя тихо и смирно. Держите рты закрытыми, и, может быть, вы останетесь живы и расскажете обо всем своим внукам. Ты и ты, – он указал на двух мужчин у двери, принадлежавших к той троице, которую он только что захватил, – сейчас мы выходим, садимся в вашу машину и уезжаем, понятно? Играете честно – и все будет хорошо, если не считать небольшой дополнительной поездки. Остальные остаются здесь, ведут себя тихо, смирно, сохраняют спокойствие. У меня даже нет времени на то, чтобы вас ограбить.

Лес вытолкнул двух заложников из дома, на крыльцо, и повел их к последней машине на теперь уже полностью заставленной дорожке.

– Так, садитесь вперед и… Какого черта?..

Поразительно, но на заднем сиденье уже кто-то сидел. Еще один музыкант из оркестра! И что дальше? Лес лихорадочно соображал.

– Ты, вон из машины. Господи Иисусе, ребята, откуда вы все появляетесь?

Последний, который, судя по всему, спал, очнулся и вывалился из машины, совершенно сбитый с толку, но благоразумно поднимая руки вверх.

– Так, ты ложишься и спишь дальше, и не подсматривай. Остальные садятся в машину, мы заводим двигатель и убираемся отсюда ко всем чертям…

И как раз тут из ниоткуда появилась еще одна машина, внутри три человека, и свернула с дороги прямо к дому.

«Что дальше? – в отчаянии подумал Лес. – Автобус? Или, еще лучше, здесь приземлится самолет, или по реке приплывет корабль?»

Направив дуло на трех новых гостей, балансируя на грани ярости, Лес снова крикнул:

– Вылезайте, вылезайте, черт побери!

И, распахнув заднюю дверь, уставился в зев пистолета-пулемета «Томпсон».

Он труп.

«Я труп», – подумал Лес.

Однако он не превратился в труп, ибо хотя на лице федерала отразились усилие и отчаяние, вспышки, возвещающей о высвобождении потока пуль, который на таком близком расстоянии разрезал бы Леса пополам, так и не последовало.

Лес не успел опомниться, но быстрее прыжка крысы указательный палец правой руки спас ему жизнь, резко надавив на спусковой крючок автоматического пистолета работы мистера Лебмана, опустошая его за три секунды, выбрасывая фонтан стреляных гильз, и оружие одним глотком сожрало весь магазин, на что и было рассчитано.

Лесу показалось, что он ухватил за хвост ракету: свист, гарь и дрожь, лягающаяся отдача и дерганье, однако поскольку обе руки крепко сжимали рукоятки, пистолет не увело в сторону, и его груз обрушился на автомобиль, истребляя его и его пассажиров, задернув стекла паутиной, выдрав облачка конского волоса из обивки сидений, рассыпав в общем направлении с юга на север пробоины по голому металлу, образующему кузов машины.

Федерал так и не нажал на спусковой крючок – просто отлетел назад, выронив оружие и вскидывая руки к горлу. Внезапно из него вырвались пульсирующие струи крови, забирающие его жизнь, «Томпсон» свалился у него с коленей и упал на землю. Остальные двое также куда-то делись, задетые пулями или нет, и Лес даже не увидел, как они бежали, – настолько был поглощен драматизмом смерти.

Вернувшись в реальность, он обнаружил, что стоит перед машиной один, в облаке порохового дыма, среди груды стреляных гильз. Все остальные человеческие существа бесследно исчезли с лица земли, так как и заложники, и федералы разбежались, словно зайцы, ища спасения в темноте.

Запрыгнув в машину, он бросил пистолет на сиденье сзади. Водитель даже не заглушил двигатель, поэтому Лес просто включил передачу, выехал на дорогу и помчался прочь.

«Ха! – подумал он. – У меня получилось!»

Но получилось ли?

Через несколько миль лесной дороги, прекрасно освещенной светом фар, Лес выехал на шоссе, и в четверти мили впереди на той же самой полоске асфальта показалась еще одна пара фар – седан, несущийся быстро, так быстро, как могли ехать только служители закона.

«Твою мать!» – подумал Лес.

А затем подумал: «Ни хрена!»

И еще он подумал: «Ребята, вы хотите играть круто? Что ж, посмотрим, насколько вы круты!»

Надавив на педаль газа, Лес почувствовал, как агрессивно встрепенулся двигатель, теперь пожирая бензин во всю глотку, а вокруг него лес, дорога, приближающийся свет фар вражеской машины – все слилось в сплошное мельтешение.

«Мы еще посмотрим, кто первым наложит в штаны», – подумал Лестер Дж. Гиллис, известный прессе и полиции как Малыш Нельсон. Презрительно фыркнув, рассмеявшись и ощутив внезапный прилив радости, он направил свою машину прямиком между фар и втопил педаль в пол.

Глава 06

Литтл-Рок, штат Арканзас

Наши дни, через день

Все стрельбища примерно одинаковые. Этот тир находился в придорожном торговом центре и включал в себя розничный магазин с приличным выбором пистолетов последних моделей, но вот охотничьих винтовок могло бы быть и побольше; неплохой ассортимент автоматических винтовок и короткоствольных ружей – и ни одной двустволки. Он не был обшит сосной с затейливым рисунком древесины, с его стен не взирали в вечность стеклянными глазами оленьи головы; вместо этого на огневом рубеже – зомби и безумные клоуны, а также анатомически откровенные силуэты и обыкновенные круглые мишени. Очевидно, главной темой здесь была самооборона и бурно развивающийся рынок оружия для скрытного ношения, и на стойке собственно тира, притаившегося в полумраке за толстым плексигласом, старый «Кольт» привлек внимание.

– Ого, – сказал дежурный по стрельбищу, – это отличная штучка, сэр. Вы точно хотите из нее пострелять? Возможно, она имеет коллекционную ценность.

– Я хочу проверить работу механизма и точность стрельбы, – сказал Боб, – после чего разобрать на детали и выставить на продажу. Из этого «Кольта» не стреляли с тридцать четвертого года. Мне нужна коробка патронов с цельнооболочечными пулями.

– Хорошо, сэр, но опять же у нас есть патроны с пулей весом двести гран с полым наконечником. Так гораздо безопаснее, и отдача слабее.

– Думаю, я как-нибудь справлюсь с цельнооболочечными. Если это мог мой дед, смогу и я. Эту вещицу изготовили в Хартфорде для жесткой игры. В тридцать четвертом в другие игры и не играли, но вы это и без меня знаете.

– Если и знал, то забыл, – ответил дежурный с лицом римского легионера за очками, которые в последний раз были в моде в начале семидесятых.

Боб взял белую картонную коробку с пятьюдесятью обычными патронами «винчестер» с пулей весом двести тридцать гран в стальной оболочке, мощная останавливающая сила; государство на протяжении семидесяти трех лет снабжало такими свои правоохранительные структуры, под обозначением «патрон 45-го калибра», и за ним навсегда закрепилось прозвище «твердый орешек». Затем он надел обязательные очки и наушники и прошел в двустворчатую дверь. Дежурный зажег свет, осветив пещеру с восемью кабинками для стрельбы, каждая с электрическим приводом, доставляющим мишени на дистанцию двадцать пять ярдов. Боб прошел в указанную кабинку, положил чемоданчик на полку и закрепил на стенде стандартную мишень НСА[8] – простой черный круг. Обернувшись, нашел выключатель и отправил мишень на отстоящий в двадцати пяти ярдах огневой рубеж, дождавшись, чтобы та наткнулась на противоположную стену.

Затем, быстро и без церемоний, Боб достал пистолет из коробки, вскрыл картонную коробку, с глухим стуком высыпал патроны на полку, где те раскатились в стороны с тяжелой властностью, после чего отвел затвор назад и нажал на кнопку, извлекая магазин.

Он вставил в магазин семь патронов, ибо Чарльз Свэггер заряжал пистолет именно так. Впрочем, быть может, он загонял один патрон в патронник, ставил пистолет на предохранитель, вынимал магазин и вставлял в него еще один патрон, превозмогая усилие пружины. Старый трюк настоящих стрелков; это давало ему один дополнительный выстрел в перестрелке, где один выстрел мог решить все.

И Чарльз стрелял бы с одной руки, ибо в те времена концепции под названием «современная техника», предписывающей во всех случаях держать пистолет двумя руками, обеспечивая ему упор в жесткий треугольник из костей, еще не было, и появилась она только в конце пятидесятых. Все рассматривали пистолет как оружие, с которым нужно обращаться одной рукой, как это показано на всех старых картинках, почему, наверное, в те времена так много мазали.

Но Боб уже много лет не стрелял с одной руки, поскольку такая техника практически полностью исчезла с лица земли, и он понимал, что если сегодня испробует эту тему, то его будет ждать одно только разочарование. Вместо этого развернулся к мишени вдалеке под углом сорок пять градусов и встал на изготовку – то есть правая рука держит пистолет, крепко сжимая рукоятку; левая рука обвита вокруг правой и также крепко сжата; правое плечо напряжено; спина прямая; левая рука поддерживает правую, напряжена. Тут главное было дойти до полного автоматизма. Когда Боб нашел мушку, он снова восхитился мастерством первого поколения стрелков 1911 года, ибо это было лишь булавочное острие, и обнимающая ее прорезь прицела, чьи ушки должны были поддерживать это острие, также была крошечной. Но Боб совместил мушку с прицелом, хотя пространство для маневра было максимально ограниченным, почувствовал, как подушечка указательного пальца легла на изгиб спускового крючка, и медленно-медленно надавил.

Когда пистолет выстрелил, это явилось неожиданностью, поскольку все произошло быстрее, чем предполагал Боб, отдача оказалась сильнее, отозвавшись болью в соединении между большим и указательным пальцами, потому что он держал пистолет слишком высоко, как того требовала современная техника, в то время как на рукоятке не было большой накладки, поглощающей удар, и пистолет разряжал свою энергию прямиком в нежное место.

Всмотревшись в цель, Боб не нашел никаких следов попадания. Подумал: «Черт, я не попал даже в мишень!», и повторил упражнение еще шесть раз, стоя под тем же самым шестичасовым углом к мишени. Дыма было немного, но в маленьком помещении шириной всего восемь дорожек он собрался в облачко и поплыл назад, – и это принесло бы Бобу воспоминания длиной в целую жизнь: горячие точки, погибшие товарищи, полные отчаяния ночи, страх повсюду, – если б он это позволил. Но он наглухо закрыл свою память.

Бросив взгляд на мишень, Боб подумал, что промазал вчистую.

«Практики нет, – подумал он. – Совсем нет».

Однако, подкатив мишень, с удивлением обнаружил скопление из четырех отверстий в черном круге, как раз на кольце с цифрой «10», и еще три рядом, самое дальнее точнехонько в кольце «6».

Он еще раз оценил впечатления от стрельбы, стремясь определить нюансы, которые позволили бы ему компенсировать силу отдачи и уменьшить боль в руке. Только тут до него дошло, как плавно двигался спусковой крючок, без шероховатостей, без микротрещин сопротивления; конечно, от одного только прикосновения выстрел не произойдет, но тем не менее качество весьма полезное. Внимательно рассмотрев пистолет, Боб также отметил, что мушка чуть-чуть отогнута вправо умелым ударом резинового молоточка – свидетельство того, что конкретно этот экземпляр упорно посылал пули влево, и тот, кто разобрался с этой проблемой – его дед или какой-нибудь другой джентльмен? – подправил мушку, сдвинув ее на волосок, чтобы пули оставались в черном.

Боб быстро расстрелял оставшиеся сорок три патрона и выяснил, что на дистанции двадцать пять ярдов, например, он может без особого труда обеспечить разброс пуль меньше дюйма, даже подправив упор руки так, чтобы предохранительная накладка при отдаче не впивалась в мягкие ткани. Свэггер потряс пистолет и не услышал никакого грохота, из чего следовало, что детали были подогнаны друг к другу гораздо плотнее, чем у стандартного «сорок пятого», который собирался свободно, чтобы, даже забитый грязью Фландрии, пеплом Иводзимы или песком Дананга, он продолжал функционировать исправно, точно и метко.

Когда Боб покончил со всем этим и вернулся через двустворчатые двери в магазин, дежурный по стрельбищу сказал:

– Знаете, я наблюдал за вами и вижу, что вам довелось немало пострелять. Мало кто может на двадцати пяти ярдах попасть в черный круг. Вот почему все стреляют в зомби.

– Да, довелось, много лет назад, – подтвердил Боб. – Вы, случайно, не можете взять пистолет в мастерскую, чтобы разобрать его и хорошенько посмотреть на детали? Я хочу получить представление о том, как с ним поработали.

– Конечно, это будет чертовски интересно, – согласился дежурный, похоже, человек дружелюбный и общительный, чем, вероятно, наполовину объяснялось то, почему это заведение продолжало работать в нынешние неблагоприятные времена.

Они подошли к верстаку у стены, где чистилось прокатное оружие, когда слишком забивалось грязью. Взяв пистолет, дежурный умелыми движениями разобрал его на части.

– Вижу, вам частенько приходится этим заниматься, – заметил Боб.

– Служил в армии. Вьетнам, с шестьдесят девятого по семидесятый. Всего отбарабанил двадцать лет, вышел в отставку с восемью лычками.

Боб рассмеялся.

– Тут ты меня обогнал, «верх», – сказал он, используя распространенное прозвище сержанта-майора[9]. – Я успел заслужить только шесть, прежде чем мне дали пинка под зад.

– Армия?

– Морская пехота. Во Вьетнаме тоже побывал. Вот так встреча!

– Точно, – согласился сержант-майор. – Так, а теперь посмотрим, что там у нас есть.

Двое бывших вояк внимательно изучили тридцать семь деталей, на которые разобрался «Кольт» коммерческой модели, серийный номер 157345С.

– Несомненно, – заметил «верх», – с этой штукой основательно поработал человек, который знал, что делает. Взгляни, как аккуратно спилены мелким напильником все острые углы на спусковом крючке, чтобы сделать его ход более плавным, не отрезая витки от пружины.

Бобу пришлось прищуриться: глаза у него уже были не те, что раньше.

– Да, – согласился он.

– Также я обратил внимание на то, что этот человек поработал молоточком по направляющим затвора, очень аккуратно постучал по ним, мастерски чуть раздвинул их, чтобы плотнее удерживали затвор. После чего отполировал обе трущиеся поверхности, верхнюю часть направляющих и паз в затворе. Плотное соединение и гладкое скольжение определенно положительно сказались на точности.

– Вижу, – подтвердил Боб, заметивший и почувствовавший то же самое.

– Он также отполировал досылатель и сгладил прямой угол в том месте, где он вставляется в раму. Так патрон никогда не заклинит – дополнительная мера предосторожности. При стрельбе мощным патроном со «сплошной» пулей патрон практически никогда не заклинивает, но для нашего стрелка этого было мало, и он решил заменить «практически никогда» на «ни при каких обстоятельствах».

– Хорошее замечание, – согласился Боб. – А я это упустил.

– По сути дела, этот человек усовершенствовал довольно ненадежный в боевых условиях пистолет, повысив его точность и надежность. Он знал, что делает.

– И, наконец, – сказал Боб, указывая на едва заметный след на вороненой стали пистолета, проходящий по передней стороне рукоятки прямо под спусковой скобой, – у тебя есть какие-либо мысли насчет того, что это такое?

– Никогда прежде не видел ничего подобного, – признался «верх». – Повидал много «сорок пятых», но это для меня что-то новенькое.

– Ты не там смотрел. Нужно было заглянуть в музей техасских рейнджеров в Уэйко. Рейнджеры привязывали к рукоятке кожаный ремешок, чтобы удерживать флажок рукояточного предохранителя нажатым. На тот случай, если им придется быстро схватиться за оружие – а я думаю, такое случалось часто, – они не хотели в спешке промахнуться пальцем по предохранителю, в результате чего вместо выстрела последует лишь щелчок. Так вот, на этом пистолете был такой ремешок, удерживающий предохранитель, и за долгие месяцы он оставил на стали след. Вот что ты перед собой видишь. Кое-кто так заботился о том, чтобы сделать выстрел быстро, что даже спиливал спусковую скобу. Ситуация должна быть крайне серьезной, прежде чем я решусь на что-либо подобное.

– Если б я попытался убирать в кобуру «сорок пятый» со спиленной спусковой скобой и привязанным рычажком предохранителя, я бы на третий день точно прострелил себе колено.

Боб рассмеялся.

– Но если серьезно, – продолжал «верх», – если сможешь доказать причастность к этому техасских рейнджеров, ты увеличишь стоимость пистолета для коллекционеров вдвое, а то и втрое. Сейчас развелось много поклонников рейнджеров.

– Я уверен, что владелец пистолета был знаком с техасскими рейнджерами, знал, как они работают, и научился у них кое-каким штучкам. Но не могу сказать, был ли он сам рейнджером.

– Однако если он участвовал в какой-то войне, то явно постарался обеспечить себе все возможные преимущества, – заметил «верх». – Это несомненно.

– Ты мне очень помог, – сказал Боб. – Сколько с меня за твое экспертное заключение?

– Если ты побывал во Вьетнаме, брат, никакой платы. Ты уже за все заплатил сполна.

* * *

Вернувшись в гостиницу, Боб обнаружил у себя в номере конверт, просунутый под дверь, и сразу понял, в чем дело. Он позвонил жене.

– Привет, все пришло, спасибо.

– Надеюсь, это тебе поможет, – сказала та.

– Ну как знать, может быть, я что-нибудь подцеплю, хотя вероятность этого мала.

– Долго ты еще собираешься оставаться в Литтл-Роке?

– Здесь я уже со всем покончил. Завтра направляюсь в Блю-Ай, там меня встретит Энди Винсент. Я предупредил его, что хочу все сделать тихо, никакого героя-победителя, возвращающегося домой; и опять же, я сомневаюсь, что от старика там много чего осталось. Черт возьми, от моего отца мало что осталось, так чего же можно ждать от предыдущего поколения?

– Хорошо.

– А потом – в Вашингтон, посмотреть, выудил ли что-нибудь в архивах Ник. Буду дома через три или четыре дня.

– Это я уже слышала, – сказала жена.

Наконец Боб переключил все свое внимание на конверт. Вскрыв его, достал одинокий пожелтевший лист картона размером четыре на шесть дюймов, перевернул его и всмотрелся в суровое лицо и ничего не прощающие глаза Чарльза Фитцджеральда Свэггера, сфотографированные одним погожим днем весны 1926 года. Для Эрла, отца Боба, эта фотография являлась единственным признанием того, что у него был отец, и хранилась она в старой, потрепанной коробке из-под обуви вместе с другими документами и памятными вещами Эрла, которые Боб в последний раз перебирал больше двадцати лет назад. Тогда он обратил внимание на фотографию, но не стал ее рассматривать.

И вот теперь Боб долго изучал выцветший снимок, затем перевернул его и прочитал подпись: «Папа, 1926 год», выведенную чернилами, цветистым бабушкиным почерком.

Да, у Чарльза было лицо убийцы, если верить в подобную дребедень, и в его тонких и длинных костях Боб видел свое собственное телосложение и телосложение своего отца: широкие скулы, отскобленные начисто, запавшие щеки, суровый и упрямый форштевень носа. Губы, казалось, были генетически неспособны растянуться в улыбку; их жесткая линия являлась свидетельством честности, морального превосходства, уверенности в себе или просто строгости, присущей истинному полицейскому.

Чарльз опирался на плетень, в солнечный день, перед объективом громоздкой камеры, которую держала в руках его жена Брауни. Одет он был так, как одевались в 1926 году ковбои: огромная белая шляпа, надвинутая на лоб, объемом добрых двенадцать галлонов, с ровными, прямыми полями, окружающими прямую, словно пуля, тулью. Темный костюм-тройку Чарльз носил с беспечной небрежностью человека, который носит темный костюм-тройку каждый божий день и даже в мыслях не может себе представить сойти с крыльца своего дома в каком-либо ином облачении. Сорочка была белая, с круглым жестким воротничком; поверх него был повязан черный галстук, который спускался на грудь и исчезал, поглощенный туго застегнутым темным жилетом. На левом лацкане господствовал значок в виде звезды в круге, не заметить который было невозможно. На поясе Чарльз затянул портупею, ячейки которой демонстрировали здоровый запас больших ребят к «Кольту» калибра.45, решительно заявляя, что каким бы жарким и напряженным ни стало дело, боеприпасы у ее владельца не иссякнут. На правом бедре, открывшемся благодаря поле пиджака, картинно сдвинутой назад якобы небрежной рукой в кармане, виднелся знакомый профиль «Кольта» модели 1873 года, знаменитого «Миротворца», на протяжении почти пятидесяти лет украшавшего ремень всех служителей закона на Западе и на Юге, а также появившегося в таком количестве вестернов, что ему по праву можно было бы дать «Оскар». Вероятно, этот револьвер предназначался для торжественных случаев, его линии провозглашали наследие служителей закона Дикого Запада, но для настоящей работы Чарльз, вне всякого сомнения, использовал табельный пистолет «Кольт» модели 1911 года, сослуживший ему отличную службу в окопах Фландрии. Над объятиями кобуры виднелись лишь курок и рукоятка с накладками из слоновой кости «Миротворца», но Боб явственно представил себе сильные, большие руки стрелка, которые могли меньше чем за секунду выхватить револьвер и всадить свинец в любого врага на расстоянии до сорока ярдов, даже несмотря на то, что к 1926 году его конструкция уже безнадежно устарела.

Боб всмотрелся в лицо. Родившемуся в 1891 году Чарльзу в том году было тридцать пять лет, Эрлу – девять, а Бобби Ли, тезка Боба, еще не был зачат. Возможно, маленький Эрл кривлялся где-нибудь за кадром в это застывшее мгновение давно минувшей жизни, а папа собирался через несколько минут сходить с ним в магазин и купить большое мороженое. А может быть, Чарльз только что нещадно отлупил сына за какое-то незначительное нарушение кодекса, известного ему одному, однако кодекс этот он насаждал с жестокостью тюремного надзирателя, и мальчишка томился, запертый в погребе, мучаясь болью везде, но в первую очередь в душе.

Сказать невозможно. Никак невозможно. Это была лишь фотография американского служителя закона середины двадцатых годов, гордого собой и своей преданностью долгу, честного, неподкупного, храброго, готового вступить в перестрелку с кем угодно во имя безопасности простых граждан. По сути дела, это была афиша к фильму «Я, служитель закона», существовавшего только в сознании страны, – и, подобно всем символам, она не собиралась просто так раскрывать свои тайны.

Часть вторая

Глава 07

Банкерс-билдинг, Чикаго

Июнь 1934 года

Чарльз договорился с судьей: тот согласился молчать, поскольку известие об отсутствии шерифа могло привлечь преступников. О том, куда он отправляется и чем будет заниматься, Чарльз не сказал никому, кроме своих помощников и своей секретарши, да и им сообщил лишь самый минимум. Два костюма, шесть сорочек и черный галстук Чарльз сложил в чемодан, вместе с остроносыми коричневыми полуботинками, чтобы ходить по воскресеньям в церковь, рабочими штанами, нижним бельем и носовыми платками. А также свою украшенную изысканной гравировкой подплечную кобуру, хотя пистолет он оставил дома. Также Чарльз захватил пять сотен наличными, мелкими купюрами, из «беличьих запасов», которые он втайне от всех откладывал на собственные нужды.

Жена отвезла его на станцию, и даже не в Литтл-Роке; они ехали целый день мимо убогих «гувервилей»[10], прозябающих в глуши, мимо вспаханных под пар полей, уничтоженных засухой, преждевременно пожелтевших лесов и пересохших ручьев, и конечной их целью был центральный вокзал Мемфиса, где никто не мог случайно его узнать.

Бобби Ли сидел сзади. Он был довольно красивый, с густыми волосами, длинный и гибкий в свои восемь лет; ему следовало бы быть вожаком ватаги. Но вечно спутанные волосы беспорядочно торчали в стороны, рот был полон слюны, стекавшей по подбородку и покрывавшей коркой губы, а язык никак не мог успокоиться, постоянно шаря и катаясь по рту, словно моллюск. И сам Бобби Ли не мог сидеть спокойно – он был все время какой-то скрученный, будто члены его были опутывающими его веревками и он крутился и вырывался, силясь от них освободиться.

– Папа ехать далеко, – сказал мальчик.

– Да, Бобби, – подтвердил Чарльз. – На какое-то время папа ехать далеко. А ты веди себя хорошо и заботься о маме.

– Папа ехать далеко, – повторил Бобби, поскольку отвечать на слова своего собеседника ему было очень трудно.

– Где ты там остановишься? – наконец заговорила Брауни.

– Ну, думаю, сниму где-нибудь студию. Одна комната с раскладушкой. Жить с соседями я не смогу, им не дадут спать мои кошмары.

– Чарльз, тебе нужно лечиться.

– Ты хочешь, чтобы какой-нибудь врач начал расспрашивать меня про мои тайны? Это все война, от нее никуда не деться. Так что мне придется просто потерпеть. Никто не должен заглядывать ко мне в душу.

– Ты даже со мной почти ничем не делишься. Такой замкнутый…

– Ты это знала. Я тебя не обманывал.

– Я надеялась, ты станешь мягче. Но война лишь сделала тебя еще жестче. Ты никогда не смягчишься.

– Папа ехать далеко, – сказал сзади Бобби, и в зеркало заднего обозрения Чарльз увидел, что у сына из носа вытекла сопля, которая, оставив блестящий след, повисла в уголке рта.

Шериф сел на пассажирский поезд до Чикаго. Состав был старый, обшарпанный; черный паровоз своими красками копоти и грязи олицетворял практическую целесообразность. На ходу он извергал кучевые облака дыма – на окружающий мир в целом и на свои собственные девять вагонов в частности, – поэтому ни одно окно не оставалось чистым, повсюду висел запах угля, а в глазах стояли слезы. Состав состоял целиком из вагонов, оставшихся от эпохи до Великой войны; в вагонах пахло плесенью и сыростью, не говоря про пот, кровь и блевотину. Эти древние вагоны повидали много жизни и даже немного смерти. Хорошо хоть, государство разорилось на спальное место в пульмановском вагоне, и Чарльзу не пришлось сидеть всю дорогу в окружении несчастных негров, направляющихся на север в надежде на лучшую долю. Еда в вагоне-ресторане, которую подавали официанты в куртках, когда-то, возможно, и бывших белыми, однако теперь уже определенно не являвшихся таковыми, была вполне сносной, но явно не доходила до легендарных стандартов знаменитых «Панама лимитед», самых роскошных американских экспрессов, регулярно курсировавших по этому маршруту на север из Нового Орлеана вплоть до прошлого года. Великая депрессия делала свое дело, и жизнь становилась труднее, что бы там ни обещал мистер Рузвельт, большие деньги ушли, и вместе с ними – роскошное обслуживание вроде этих золотых экспрессов.

* * *

Банкерс-билдинг, по адресу Западная Адамс-стрит, дом 105, где на девятнадцатом этаже из имеющихся сорока одного разместилось Чикагское отделение Отдела расследований Министерства юстиции, представляло собой солидное сооружение; его огромный силуэт заслонял бы солнечный свет на многие мили вокруг, если б рядом не возвышались такие же солидные сооружения, выполнявшие ту же самую миссию. Чарльз уже видел Чикаго, и город не произвел на него впечатления; точно так же, как он видел Лондон, Париж и Майами, и они тоже не произвели на него впечатления. Размеры и масштабы Банкерс-билдинг не имели для него никакого значения, как и его силуэт огромной лестницы, ступеней, по которым мог бы подняться к небесам гигант; сплошь кирпич, с фризами греческих идеалов зарождения цивилизации; часовой, замерший в торжественном карауле над сверкающим бронзой и красным деревом входом с Адамс-стрит.

В сознании Чарльза небоскребы не оставляли следа, как и в сознании тысяч жителей Чикаго, заполнявших улицы второго по размерам города страны. Великая депрессия здесь практически не чувствовалась; облаченные в добротные костюмы и шляпы горожане сновали туда и сюда, не обращая внимания на плотные потоки транспорта, морщились от запаха выхлопных газов тысяч машин, убеждая себя не обращать внимания на безумную суету жизни большого города, в то время как вокруг них, подобно кружащимся индейцам, с ревом проносились по эстакадам поезда по помпезной кольцевой дороге под названием «Петля». Чарльз не терял времени на то, чтобы глазеть по сторонам, глотать слюнки и восторженно ахать. Он был слишком стар для этого. Слишком умудрен опытом. У него на счету имелось слишком много убитых людей. К тому же ему требовалось решить одно дело. И дело это звали Мелвин Первис.

– Мел вам понравится, – сказал Коули после того, как заарканил Чарльза на новую работу. – Он человек порядочный, интеллигентный, храбрый и честный.

– Понятно, сэр. Могу я спросить, в чем его проблема?

– Он один из тех, кто проклят красотой.

Чарльз кивнул. Прекрасно разбираясь в человеческих достоинствах и слабостях, он понимал, что от красивых мужчин можно ждать чего угодно. Это правило быстро усваивают пехотный офицер и полицейский.

Красавчики быстро привыкают находиться в центре внимания. Они ждут, что все произойдет именно так, как хотят они. Не любят получать приказы, особенно от тех многих, кто внешне менее привлекателен. Живут в своем собственном ритме. Порой словно не слышат то, что им говорят. Очень упрямы, но обусловлено это не какой-то четкой логической линией, а убежденностью в том, что красота дает им определенные божественные права. Кино и иллюстрированные журналы только усугубили все эти проблемы, поскольку на экране самый красивый мужчина непременно оказывается самым лучшим, центром вселенной, притягивающим всех девчонок, героем, победителем, – и в жизни смазливый парень нередко воображает то же самое о себе, вот только ему еще необходимо делом заслужить подобную репутацию. Поэтому все эти проблемы – сознание собственной значимости, затаенные обиды, постоянное соперничество, зависть, ревность, мелочи такие мелкие, что они даже не заслуживают упоминания, однако оставляют незаживающие раны, – превращают общение с красивым мужчиной в тяжкое испытание.

Стратегия Чарльза абсолютно во всех делах заключалась в агрессии; вот почему он хотел первым делом разобраться с этим красавчиком, и потому, лишь бросив взгляд на полное народу дежурное помещение, направился прямиком в кабинет Первиса, сообщил секретарше, кто он такой, и выразил надежду, что глава отделения уделит ему несколько минут.

Но действительно ли Первис возглавлял отделение? Это еще было под вопросом. Директор любил оставлять некоторую неопределенность, чтобы можно было наиболее благоприятно подправить отчеты о проведенных операциях, и посему оставалось неясным, кто именно возглавлял эту группу следователей Отдела. Первис привлекал к себе все внимание; прозванный «Кларком Гейблом» отделения, он был его лицом и в радости, и в горе. Первис быстро усваивал, что вместе со славой приходит и критика – всегда. На самом деле руководил отделением как следственным ведомством Сэм Коули; это он принимал решения, был организатором и сам работал до безумия напряженно. У него имелась прямая линия связи с директором, и он по несколько раз в день разговаривал с этой августейшей личностью, в то время как Первис оставался за пределами узкого круга приближенных.

– И, если сможете, сделайте для меня одно одолжение, – добавил Сэм. – Пожалуйста, для всех относитесь к Мелу так, будто именно он тут главный. Если наши ребята почувствуют, что наверху какие-то разногласия, они забеспокоятся. Все вопросы должны поступать ко мне через Мела. Не надо, чтобы он чувствовал себя обойденным. Это понятно?

– Думаю, я с этим справлюсь, – сказал Чарльз.

По армии и по своему округу он знал, что в жизни структура ведомства редко оказывается такой прямолинейной, какой прописана на бумаге. И вести игру нужно, исходя из действительности, а не идеала.

– И еще есть Клегг, – продолжал Коули.

Далее он объяснил, что Клегг, еще один следователь, якобы гений тактики, фактически руководил операцией в «Маленькой Богемии», и хотя широкой общественности его имя было не известно, в Отделе его хорошо знали. Поэтому именно его винили в провале. Однако Клегг принадлежал к «старой гвардии» Отдела – на самом деле он пришел еще до назначения директора, – поэтому никаких официальных санкций к нему применить не могли. А он был рад возможности свалить вину на других и вести себя так, будто ничего не произошло. На его карьере это никак не сказалось. Но его деликатно отстранили от вопросов тактики и обучения, и теперь он занимался исключительно административной работой.

Таким образом, тактическая сторона дела оставалась неприкрытой, и Чарльз догадывался, кому ее поручат, поскольку он кое-что смыслил в подобных вопросах, так как во время Великой войны провел пятьдесят с лишним рейдов. К этому также можно было добавить и то, что он был в Отделе человек посторонний, без своих покровителей, и потому им можно было легко пожертвовать в случае новой катастрофы.

Первис оказался весьма приятным человеком – еще мягче, чем Сэм Коули. Как и говорил Сэм, он обладал очень привлекательной внешностью кинозвезды: лет тридцати, с зализанными назад светлыми волосами, как это было принято в Голливуде, орлиным носом и ровными белоснежными зубами. Одет Первис был безукоризненно, опять же как кинозвезда: накрахмаленная сорочка, галстук, обвивший жесткий воротничок, по последней моде, темно-красный; костюм-тройка – великолепный образчик портновского искусства, клетчатая шотландка в стиле, введенном герцогом Виндзорским, бесспорным претендентом на звание самого щегольски одетого мужчины на свете. Протянув руку с ухоженными пальцами, он сказал:

– Шериф, зовите меня просто Мелом. Рад, что вы с нами в одной лодке.

Когда Первис встал из-за стола и шагнул ему навстречу, Чарльз обнаружил еще одну неблагоприятную реальность – Первис был коротышкой. Коротышка с красивым лицом: коварное сочетание.

– Очень рад быть здесь, сэр.

– Пожалуйста, садитесь. Закуривайте, если хотите. Я сам сейчас выкурю сигару, не желаете присоединиться?

– Благодарю вас, сэр, нет. Я – деревенский парень и привык по старинке скручивать самокрутки.

Первис достал, обрезал и раскурил сигару размером с торпеду, наслаждаясь каждым шагом этого ритуала, а также используя его для того, чтобы оттянуть свою маленькую лекцию, ибо он до сих пор еще не определился с тем, что сказать. Чарльз отметил эту заминку, пока скручивал идеальную самокрутку – господь одарил эти умелые руки еще одним маленьким даром, – и запаливал ее, в свою очередь также наслаждаясь возможностью покурить. Смахнув с губ крошку табака, он повернулся к своему частично-наполовину-вроде-как-бы-непонятно-какому боссу.

Первис начал с лести, не подозревая, что Чарльз к ней бесчувственен, хотя и оценил усилия.

– Вы приехали из провинции, но не деревенщина, если судить по вашему личному делу. Все эти рейды во время войны… Вы вышли победителем в семи перестрелках, в том числе в знаменитом деле с отделением Первого национального в Блю-Ай – вы против трех городских ребят, вооруженных до зубов, и вы уложили всех троих.

– Тут сыграло свою роль везение.

– Я бы уточнил: везение, а также мастерство и мужество. Так или иначе, в настоящий момент мое имя втоптано здесь в грязь – втоптано в грязь везде, раз уж об этом зашла речь, из-за той кутерьмы в Висконсине. Если б я верил слухам, то собрал бы вещички и купил билет домой до Южной Каролины. Вы знакомы с этим делом?

– В общих чертах, сэр. Подробностей я не знаю.

– Вот вам подробности. Мы облажались. Оправдания никого не интересуют, всем нужны только результаты. Клегг облажался, я облажался, мои ребята с пистолетами облажались. Очень много стрельбы, и всё без толку. Пострадали невинные. Мы потеряли одного сотрудника. В глазах директора я упал ниже некуда. Так что если вы сможете пригвоздить Диллинджера, вы не только окажете великую услугу своей родине, но и сильно поможете Мелвину Первису из Флоренса, штат Южная Каролина.

– Понятно, сэр.

– Мы хотим, чтобы вы взяли на себя обучение огневой подготовке и тактике, вероятно, на полицейском стрельбище в Чикаго, два раза в неделю. Вам придется потрудиться, но нашим парням необходимо научиться стрелять. Они ребята хорошие, толковые, однако готовились стать профессорами криминалистики, а не стрелками Дикого Запада. И нам нужно подтянуть их до уровня тех, с кем им предстоит сражаться, а эти гангстеры, сказать по правде, стреляют прекрасно и в деле ведут себя решительно. Ни в коем случае нельзя относиться к ним с пренебрежением. Они – грозные противники. Говорят, что тот, кого, немыслимое дело, зовут Малышом, – лучший в стране стрелок из пистолета-пулемета «Томпсон», а Гомер ван Митер и Рыжий Гамильтон отстают от него совсем немного.

– Я с радостью займусь огневой и тактической подготовкой. Лучшая тактика: стреляй первым.

– Великолепно. К сожалению, в Висконсине мы открыли огонь первыми и подстрелили трех безобидных ребят и предупредили гангстеров.

– Плохая разведка.

– Полностью согласен. Хорошо, теперь несколько правил. Первое и главное: ни слова ребятам из прессы.

– Понял.

– Второе: никакой славы. Слава достается Отделу, а не отдельным агентам, а наш директор и есть Отдел. В начале карьеры я допустил ошибку и приобрел известность. Я слишком много говорю, мне никак не удается заставить себя замолчать. Вот почему я сам накликал на себя беду. И не знаю, как из нее выбраться, поскольку все газетчики ждут от меня каких-либо заявлений, и если я их не делаю, они воображают, будто что-то пошло не так. Поэтому чем лучше я выполняю свою работу, тем в более плохом свете предстаю сам. Не повторяйте эту ошибку, шериф.

– Не повторю, сэр.

– Костюм и галстук, подстриженные волосы, чисто выбрит, и так каждый день. Думаю, вам не нужно это объяснять.

– С этим никаких проблем.

– Все отношения и связь с другими ведомствами, федеральными и местными, только через меня или мистера Коули.

– Да, сэр.

– Не раскрывать никакую информацию другим ведомствам, федеральным и местным, без разрешения моего или мистера Коули.

– Есть.

– Директор хочет, чтобы у всех его ребят в жизни все было чисто. Это означает, что если ты пьешь, делай это тихо. Если тебе нужна сожительница, делай это тихо. Никакого шума, никакой суеты. Машина есть?

– После того как я здесь обустроюсь, могу перегнать сюда свою.

– До тех пор мы снабдим вас машиной. Половина бензина оплачивается. Суточных нет, если только тебя не командируют в другое место или приходится работать сверхурочно. Кстати, никакой оплаты сверхурочной работы нет, даже в виде простой благодарности, зато с лихвой приходится вкалывать по двадцать четыре часа в сутки. И еще я дам вам список чикагских заведений, где мы не хотели бы вас видеть: питейные, клубы, бордели и, разумеется, другие злачные места, облюбованные гангстерами.

– Да, сэр.

– Вам нужно будет освоиться с определенным порядком. Чикаго – город мафии. Но нас мафия не интересует, ею занимается Министерство финансов. Аль Капоне – его враг, а не наш. Директор сосредоточил наши усилия на Диллинджере и других ребятах, работающих по банкам. Так что вам, возможно, придется закрывать глаза на определенную деятельность, благодаря которой деньги поступают на счета ребят с итальянскими фамилиями, такими как Нитти[11].

– С этим я справлюсь.

– Если у вас появятся какие-либо осведомители, вы должны будете поделиться информацией со мной или специальным агентом Коули. Мы не допустим – и директор не потерпит – одиноких волков, доблестных псов и солистов.

– Понятно.

– И, наконец, я буду очень рад возможности увидеть на бумаге ваши учебные планы. Сможете?

– Если вы не будете ничего иметь против одной-двух орфографических ошибок.

– Это я уж как-нибудь переживу. Попрошу, чтобы Клегг показал вам, что к чему. Он человек непростой, очень переживает за свое положение, но я не сомневаюсь, что вы с этим справитесь.

– Да, сэр.

– Оружие получите в арсенале. Большинство наших ребят носят револьвер «Кольт» тридцать восьмого калибра. У нас есть также несколько пистолетов сорок пятого калибра, полученных от почтового управления. И, разумеется, десять «Томпсонов», пять крупнокалиберных винтовок «Браунинг» и пять ружей «Ремингтон модель одиннадцать». Что касается табельного оружия, выбор за вами.

– Я привык к «сорок пятым». Обращаться с ними меня научили в армии, и я вошел во вкус.

– Как вам угодно. И еще вот это.

Выдвинув ящик стола, Первис достал значок – овальный кусок бронзы, хорошо обработанный, простой, увесистый.

– Теперь вы официально приняты в Отдел. Молодым ребятам нравится торжественно приносить присягу, но, полагаю, вы уже достаточно взрослый и можете обойтись без этого.

– Никаких торжественных церемоний мне не надо. Достаточно будет уже того, что я приколю значок к груди.

Первис пододвинул значок, Чарльз его взял.

– Это война, – сказал шеф. – Молодые, необстрелянные войска против профессионалов, обладающих большим опытом, тактически грамотных, смелых и дерзких. Перед вами открывается блестящая возможность, но это также очень опасно. Во всех столкновениях вам придется быть на острие, в вас будут стрелять, вам самому придется стрелять на поражение, и много. Каждый день может стать для вас последним, и прикрывать вас будет не Фрэнк Хеймер, а какой-нибудь зеленый молокосос, только что окончивший Йельский университет.

– Ни на что другое я и не согласился бы, мистер Первис, – сказал Чарльз.

* * *

С Клеггом неминуемо должны были возникнуть неприятности. Мрачное настроение было написано у него на лице, поскольку он понимал, что Чарльз станет вместо него боссом по тактике, и это ему не нравилось. Грузный, потерявший форму, с бегающими глазками, одетый с иголочки, Клегг получил у ребят, как вскоре выяснил Чарльз, прозвище Форель за свой маленький, но хваткий и чрезвычайно подвижный рот, вечно скривленный, дергающийся или презрительно поджатый. Он никогда не улыбался, был начисто лишен обаяния, смотрел на окружающих со снисхождением и был переполнен сознанием собственной значимости. Чарльз не потерпел бы подобного ни от кого, однако первый день на новом месте диктует свои требования, поэтому какое-то время он не собирался трогать Форель. Но с нетерпением ждал, когда ему наконец представится такая возможность.

– Сомневаюсь, что вам когда-либо доводилось видеть дежурную комнату таких размеров, – сказал Клегг, обводя рукой помещение, занимающее добрую половину девятнадцатого этажа.

На самом деле это было не так: Даллас, Атланта и Канзас-Сити могли похвастаться такими же большими следственными отделами, бурлящими жизнью, и везде Чарльз встречал радушный прием.

Он просто окинул взглядом просторное помещение, заполненное мрачной мебелью, типичной для всех государственных ведомств: кипы бумаги на столах, на стенах портреты находящихся в розыске преступников, вся та смесь полицейской нищеты и неряшливости, общая для Скотленд-Ярда, НКВД и муниципальной полиции Токио. Люди здесь суетливо носились, говорили по телефону, работали с бумагами, обсуждали дела и просто болтали. Поскольку никто еще не знал, кто такой Чарльз, никто не обратил на него внимания.

– Все в пиджаках, как требует директор. Галстуки затянуты, никаких закатанных рукавов. Ноги на стол не класть. Не разговаривать громко и не смеяться. Дело на первом, на последнем и на всех остальных местах. Ботинки начищены, ногти подстрижены. Нужно вкалывать на работе, а также иметь презентабельный вид здесь, быть внимательным, не сплетничать начальству и отвечать на все звонки. Только костюм. Никаких спортивных курток.

– У меня нет спортивной куртки, – сказал Чарльз.

– Замечательно. – Клегг усмехнулся. – Тут вы уже на очко впереди.

Сомнительно, что он имел это в виду как комплимент, поскольку каждое слово несло в себе изрядный заряд иронии. Клегг, также южанин, держался спесиво; выходец из знатной семьи, он был слишком хорош для такого простого парня, как Чарльз, с корявой грамматикой, большими, сильными, заскорузлыми руками и крепкой, приземленной жизненной силой, который на фоне его собственных изысканных манер и вкуса должен был казаться ему неотесанной деревенщиной. Казалось, всем своим видом Клегг говорил, что достоин лучшего.

– А теперь пройдемте сюда, я покажу вам оружейную комнату.

– Да, сэр.

Он провел Чарльза по коридору мимо дверей, ведущих в маленькие кабинеты, равнодушно отсчитывая их назначение:

– Телетайпная. Комната допросов, комната допросов, комната допросов с однонаправленным зеркалом и комнатой наблюдения по соседству, кабинет мистера Коули…

– Его кабинет здесь?

– Он так сам пожелал. Ни таблички на двери, ни комнаты секретарши. Он сидит там один и сам печатает все документы. Видеть вы его будете крайне редко, поскольку он изучает донесения, разговаривает по телефону с Вашингтоном и другими отделениями, общается с различными правоохранительными ведомствами и все такое. Распределяет задания, отслеживает ход дел, следит за тем, чтобы одну работу не делали дважды, и вмешивается в том случае, если где-то нарушается связь. Но каждое утро на доске появляется свежий меморандум, и если ты в нем упомянут, это хороший знак.

– Мистер Коули произвел на меня впечатление человека, который делает дело и не гонится за славой.

– Точнее не скажешь. Хоть он и был два года проповедником, спасая души язычников на Гавайях, Коули – технарь. Все разложено по полочкам, все записано в книгу, а книга затем отсылается в Вашингтон на радость директору. Ну, вот мы и пришли.

Клегг провел Чарльза в просторное помещение, предназначенное для работы с оружием. У стены стоял верстак с инструментом оружейника и банками масел «Хопп № 9» и «Ремингтон»; терпкий запах «Хоппа» буквально висел в воздухе осязаемыми облачками.

– Штатный оружейник у вас есть?

– У нас есть молодой агент по имени Эд Холлис, который недавно унаследовал эту комнату в качестве одной из своих административных обязанностей. Однако на самом деле он скорее способный бухгалтер, чем оружейник, тем более оружейный слесарь. Эд ведет учет боеприпасов, заносит в журнал все поступившее и выданное на руки оружие, составляет протокол, если что-нибудь получает повреждение в перестрелке, отправляет оружие на лабораторные исследования в Вашингтон… право, это тяжелая, нудная, грязная работа. Но Эд ее заслужил. Он был в «Маленькой Богемии» и ничем не проявил себя, поэтому я решил на время, если так можно выразиться, убрать его с передовой.

«Ты это специально устроил», – подумал Чарльз.

– Теперь Эд также заведует гаражом, и, наверное, это получается у него лучше. Но если вам предстоит серьезное дело, где может потребоваться оружие помощнее, вы обращаетесь ко мне, я даю «добро» и отпираю сейф. – Клегг указал на массивную стальную дверь в стене. – Оно хранится там. Вернувшись, вы приносите «железо» мне, и я принимаю его у вас назад. Так мы всегда знаем, что здесь, а чего нет. Меньше всего нам хотелось бы потерять «Томпсон». Газеты поджарят нас живьем. – Помолчав, Форель добавил: – На самом деле оружейную комнату мы устроили здесь, потому что вот это, – указал он, – уже тут было.

Это была решетка, за которой, в своем убогом величии, с обшарпанными стенами, грязная, облупившаяся, освещенная одинокой тусклой лампочкой, находилась кабина грузового лифта.

– Мы переделали его так, что он останавливается только здесь, на девятнадцатом, и в подземном гараже, где стоят наши машины. Если мы загружаемся по полной, до своего транспорта добираемся именно так. Нам не хочется бегать по коридорам с автоматами и винтовками «Браунинг», словно армейской штурмовой группе.

Чарльз молча кивнул.

– Вопросы есть? – спросил Клегг.

– Сегодня у меня будет большое дело до Холлиса. Кстати, он что-нибудь смыслит в оружии?

– Я не знаю, умеет ли он его разбирать, но могу сказать точно, что понятия не имеет, когда из него стрелять.

Чарльз сообразил, что именно Холлис первый открыл огонь по трем посетителям, которые после ужина вышли из «Маленькой Богемии» и собирались садиться в свою машину. А что ему оставалось делать? Позволить им уехать? Почему не был подготовлен альтернативный план, запасной вариант как раз на такой случай? Почему это не было предусмотрено? Ведь, в конце концов, у агентов было время прилететь в Висконсин, взять напрокат машины и добраться до пансиона, расположенного в часе езды от аэропорта «Игл-Ривер». То есть эта ошибка была не оперативной, а тактической: отвратительная подготовка, осуществленная именно Клеггом, а сушиться вывесили беднягу Холлиса. Чарльз вдоволь насмотрелся на такое в армии.

– А теперь еще один момент, – сказал Клегг. – Пожалуйста, сюда, шериф.

Он проводил Чарльза обратно в дежурную комнату, и когда они вошли – а к этому моменту новость уже разошлась, – стук пишущих машинок разом прекратился, как и разговоры, писанина, перекладывание бумаг. Чарльз почувствовал, что все взгляды обращены на него, но никак на это не отреагировал.

Клегг подвел его к стене с физиономиями тех, на кого нужно было охотиться.

– Эти лица нужно знать так, как знаешь лица своих детей, – сказал Клегг, вызвав у Чарльза раздражение, поскольку он, разумеется, их уже знал.

– Гомер ван Митер, – быстрой скороговоркой перечислил имена Клегг. – Гарри Пьерпонт. Красавчик Флойд. Вот этот маленький мопс – Лес Гиллис, известный как Малыш Нельсон; говорят, он терпеть не может это прозвище. Ну а вот эта здоровенная псина – сам Джон Диллинджер, враг общества номер один.

У Диллинджера была внешность торговца удобрениями для картошки из маленького городка в Индиане, кем он, возможно, и стал бы в конце концов, если б в возрасте девятнадцати лет его не приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы за довольно пустяковое преступление. В тюрьме Диллинджер освоил ремесло и, как и полагается любому обученному специалисту, по выходе из тюрьмы стал искать способ зарабатывать на жизнь этим ремеслом.

– Он никакой не гений, поверьте мне, и, возможно, даже не возглавляет эту банду. Не разрабатывает планы, не составляет схемы и не просчитывает варианты. Нет никаких свидетельств того, что у него какая-то особая потребность убивать и делать больно. Он не крутой верзила, любитель побуянить в шалмане. Больше того, однажды его застали в постели прильнувшим к другому парню, так что как знать, в чем тут дело… А вот этот тип определенно психопат.

Элегантный, ухоженный палец Клегга остановился на квадратном лице парня, который мог бы сойти за актера из комедийного сериала «Пострелята», ибо очень напоминал смазливого мальчика Микки Макгуайра – своим квадратным курносым носом с раздутыми ноздрями, копной длинных напомаженных волос со светлыми прядями, двумя маленькими и ничуть не страшными глазками и темной полоской усиков.

– Не могу сказать, что им движет, – продолжал Клегг, – но это самое настоящее чудовище, и бедняга Картер Баум выяснил это по полной в «Маленькой Богемии». Если вы увидите Малыша иначе чем в прорезь прицела, он, скорее всего, убьет вас.

Глава 08

Гринкасл, штат Индиана

15 июня 1934 года

Все пребывали в отвратительном настроении, за исключением этого идиота Гомера. Но самое мерзкое настроение было у Леса. Гибель Томми Кэррола ударила его сильнее всех. Томми ехал в «Маленькую Богемию» рядом с ним, Хелен сидела сзади; старые друзья и товарищи, они не раз вступали в перестрелки с полицейскими и полностью доверяли друг другу. Эта поездка должна была стать для них хорошим развлечением. Томми также нравился и Хелен – симпатичный верзила из Монтаны, которому свернули челюсть еще во времена занятий боксом, да так и не вправили до конца, поэтому под новым углом она напоминала фонарь, что придавало ему глупое выражение. Но глупым он, конечно же, не был.

Однако погиб Томми Кэррол глупо. Не в деле, не в полицейской западне, не вследствие предательства или заговора, а просто потому, что так выпали фишки.