Никто не засмеялся, и в комнате повисла тишина.
– Откуда ты узнал эту историю? – спросил Бельтран.
– Да она всем известна.
– Мне – нет. – Коринна покачала головой. – А ведь я местная.
– Я имел в виду проводников и горцев. А ты – городская, дантистка.
– Она могла быть моей пациенткой. Как ее звали?
– Понятия не имею.
– Давайте сменим тему, – попросила Эмманюэль.
В ее голосе прозвучали раздражение и страх. Внезапно на крыше что-то загрохотало, все вздрогнули, подняли головы. Все, кроме обожженного.
– Что это было?
– О чем ты?
– Не говорите, что не слышали.
– Не слышал чего?
– Удара по крыше.
– Снег сполз под собственной тяжестью, – объяснил проводник.
– Звук был другой.
– Ну, значит, ветка сломалась и хрустнула, – небрежно сказала брюнетка, бросив на Маню снисходительно-жалостливый взгляд. – Вам-то что за дело?
Наступила тишина, только ветер свистел и задувал под крышей да огонь трещал в камине. Равнодушные звезды сверкали в небе над вершинами замерзших сосен, а они – крошечные, нелепые – напоминали первых пещерных жителей.
– Бабу не только изнасиловали, – продолжил ни с того ни с сего человек в капюшоне. – Ее и мужа пытали. Всю ночь. Решили, что они мертвы, и оставили в доме… На следующее утро их нашел проводник. Мой приятель.
Глаза брюнетки загорелись от любопытства. А еще она явно вожделела красавца-блондинчика.
– Ужас какой! – прошептала Коринна, ясно давая понять проводнику: «Трепаться и слушать страшилки рядом с тобой крайне увлекательно, но еще приятней будет спать рядышком…»
Женщине было лет сорок пять, но стильная – почти мужская – стрижка, гладкая смуглая кожа и чуть раскосые глаза орехового цвета делали ее очень привлекательной. Локтем она то и дело касалось руки парня, а он искал ногой ее ногу под прикрытием стола. Эмманюэль покраснела. Надеюсь они не станут совокупляться при всех!
– А хуже всего, – вступил в разговор проводник, – что…
– Довольно, черт бы вас побрал!
Четверо как по команде повернули головы, парень глумливо ухмыльнулся.
– Простите, сама не понимаю, что на меня нашло… – пробормотала Эмманюэль.
– Думаю, все устали, – вмешался Бельтран. – Давайте устраиваться на ночлег.
Коринна бросила на него недовольный взгляд – ей хотелось еще пофлиртовать с проводником.
– Хорошая мысль… – холодным тоном поддержал Палёный.
– Не хочешь выкурить на ночь сигаретку? – спросил блондин, бросив многозначительный взгляд на собеседницу.
Она улыбнулась и пошла за ним. «Мерзавка лет на пятнадцать старше парня, и ничего, не комплексует», – подумала Эмманюэль.
* * *
– История и вправду страшная, но он явно привирает, – сказала Коринна, как только они остались одни.
Он улыбнулся, достал пачку. Она протянула руку, но не получила сигарету: мужчина решил сам облизать фильтр, чтобы ее губы не прилипли на морозе к бумаге. Коринна не спускала глаз с красивого мужского рта, напоминающего красную ягоду в окружении курчавой рыжеватой бороды. Он щелкнул зажигалкой, не отводя от нее взгляда.
– Ты Матьё, верно?
– Угу…
– Не люблю спать одна, Матьё.
Они стояли рядом, но недостаточно близко, на ее вкус: мешали зажженные сигареты. Коринна была разведена, свободна в своих действиях и пользовалась этой свободой, когда предоставлялся случай.
– Ты не одна, – возразил проводник, – рядом с тобой три мужика…
– Я хотела сказать «одна в спальном мешке»…
Они синхронно выбросили сигареты, их лица сблизились, и Коринна почувствовала запах вина.
– Ты хочешь развлечься, потому что рядом люди. Тебя именно это заводит.
Он не спрашивал – утверждал.
– Надеюсь, хоть кто-нибудь да увидит, – ответила она.
– Может, сделаем это прямо сейчас, здесь?
– Слишком холодно.
Она смотрела в глаза собеседнику, и его пустой, лишенный всякого выражения взгляд, занимал почти все поле ее зрения, но через плечо парня она заметила у кромки зарослей движущуюся тень и почему-то испугалась.
– Что это там?
– Где?
– Я что-то видела…
Он нехотя обернулся, посмотрел на лес.
– Тебе показалось.
– Говорю тебе, я видела! Среди деревьев. – Коринна запаниковала.
– А я говорю, ничего там нет. Ветер качнул ветку, только и всего.
– Нет, тут другое! – упрямилась она.
– Ну, значит, зверь пробежал… Что за игру ты затеяла?
– Пошли в дом… – Она решительно поднялась на крыльцо.
* * *
– Я кого-то видела на улице.
Все посмотрели на брюнетку, а стоявший у нее за спиной проводник сделал большие глаза.
– Я видела! Там кто-то был.
– Тени, – вмешался проводник, присоединяясь к остальным за столом. – Тени в лесу, ветки колышутся на ветру… Никого там нет. Нужно быть полным идиотом, чтобы бродить по лесу в такой мороз! С какой целью? Украсть у нас смартфоны и лыжи?
– Повторяю: я видела, что видела! – Брюнетке расхотелось флиртовать с придурком.
– Есть фонари? – спросил Бельтран. – Пойдем и проверим.
Блондин вздохнул, достал из рюкзака два фонарика.
– Вперед! – скомандовал он.
И они решительно направились к двери.
* * *
– Я же говорил, что никого там нет.
Лучи фонарей метались между коричневыми стволами, шарили в наводящих страх глубинах леса. Ночь бездонна. Ночь подобна снегу, она все уравнивает, поглощает, скрывает.
– Здесь следы. Свежие.
Блондин нехотя приблизился и увидел следы ног – глубокие! – на опушке. В нескольких метрах от приюта странников, где было больше всего снега. Именно там, где брюнетке что-то померещилось.
– Ну и что? Кто-то проходил мимо. Вчера. Или позавчера.
Бельтран недовольно поморщился. Чужие следы поблизости от места ночлега не вызвали у него энтузиазма, но парень наверняка прав. В конце концов, рядом наверняка есть фермы и хутора. Если бы не ужастик, рассказанный уродом в капюшоне, они бы и внимания не обратили.
– Ну что, уходим? – спросил блондин.
Бельтран кивнул.
– Ладно…
– Мы ничего не видели. Договорились? Никаких следов. Незачем волновать остальных.
18. Смятение
Кирстен вернулась в гостиницу незадолго до полуночи, встала под обжигающе-горячий душ, долго намыливала грудь и промежность. С Мартеном она рассталась в центре города, сказав, что хочет пройтись и продышаться.
Давешнего студента Кирстен увидела в баре на площади Сен-Жорж, когда сидела за круглым столиком в углу и пила «Камикадзе» – водка, трипл-сек и сок лайма. Он долго смотрел на нее, нет – разглядывал, пожирал глазами, вожделел с нетерпеливой жадностью, свойственной юности. Она решила ответить взглядом. Он улыбнулся. Она не вернула улыбку, но не отвернулась. Он бросил товарищей и пошел к ней, огибая столики. Ее суровая холодность не оттолкнула парня, хотя обычно действовала безотказно.
Он что-то сказал по-французски, не переставая улыбаться, – наверное, считал, что улыбка делает его неотразимым. И ошибался.
– Я не говорю по-французски.
Он сразу перешел на школьный вариант английского с акцентом уроженца юго-западных провинций.
– Вы кого-то ждете?
– Нет.
– Значит, ждали меня.
Она натянуто улыбнулась этой жалкой попытке закадрить ее.
– Кто знает… – сказала она поощряющим тоном, и его глаза зажглись надеждой.
Он выглядел невинным подростком, но расширившиеся от предвкушения зрачки свидетельствовали об ином.
– Могу я присесть?
Часом позже она знала о нем всё. И стала находить его скучным. Он заканчивает магистратуру – если она правильно поняла его очень приблизительный английский – в Высшем институте аэронавтики и космоса Тулузского университета. Хочет работать на пусковых установках спутников (или что-то в этом роде). Парень явно мог часами говорить о своей будущей профессии, и Кирстен притворилась, что ей интересно, но быстро утомилась, достала «Айфон» и начала проверять сообщения.
– Вам скучно?
– Немного.
Он побледнел. И она по глазам поняла, что может нарваться на неприятности: паренек только выглядит милым. Кирстен коснулась его щиколотки носком туфли. Наклонилась к нему. Он повторил ее жест, и их лица оказались очень близко.
– Я хочу совсем другого… – Она посмотрела собеседнику прямо в глаза, и его зрачки мгновенно расширились, тело отреагировало: сердечный ритм ускорился, давление подскочило. Носок туфли поднялся выше. Лицо студента побагровело, и Кирстен представила, что творится у него между ног.
– Можем пойти в другое место.
Изящный вариант вопроса «к тебе или ко мне?».
– Нет. Здесь. Сейчас.
Кивком подбородка и взглядом Кирстен указала на дверь туалета в глубине зала. Встала. Дождалась его в узком предбаннике между мужской и дамской кабинами, прислонившись к единственной белой раковине, и он кинулся на нее, как голодный. Сунул дрожавшие от нетерпения руки под платье, забыв о вежливости. Она превратилась в объект охоты, который любой ценой должен был доставить ему удовольствие. Кирстен не сопротивлялась – она тоже возбудилась, – и они предались животному сексу, без всяких прелюдий и фиоритур. Она глухо стонала, царапала ногтями стену и загнала занозу под ноготь указательного пальца левой руки. Они разрядились быстро, друг за другом; она поцеловала его, сказала: «Спасибо, дорогой…» – и вышла в дождливую ночь. Вернувшись в гостиницу, поставила телефон заряжаться, пошла в душ, вышла из ванной, забрала телефон, вернулась, села на крышку унитаза и набрала номер.
– Привет, Каспер…
– Ну, как идут дела? – спросил бергенский коллега.
* * *
Сервас высадил Кирстен и решил выкурить сигарету на площади Виктора Гюго, рядом со своим домом. Поднял голову, увидел балкон, свет в гостиной и Марго за шторами. Дочь ждет его. Готовит ужин.
Ночь была ясная, и Мартен ощущал за спиной громаду закрытого до утра рынка и безлюдной пятиэтажной автостоянки. Он любил смотреть из окна на ряды машин – они напоминали ему уснувших зверей.
Сервас курил и думал о Гюставе.
В голове крутился вопрос, заданный директрисой школы: «Что вас связывает с этим ребенком?» Она поселила в его душе сомнения и панику. На обратном пути Мартен думал об одном: что, если Марианна забеременела до того, как швейцарец похитил ее? Нет, невозможно. Он все время доставал фотографию и смотрел на лицо мальчика. Лучше не считать, сколько раз ты это сделал, иначе поймешь, как близко подошел к краю бездны безумия!
Мартен и сам не знал, что ищет – сходство или отсутствие такового; доказательство, что отец Гюстава – Гиртман. Сейчас он разглядывал снимок при слабом свете уличного фонаря, и ему чудилось, что ребенок тоже на него смотрит.
В кармане завибрировал мобильник. Сыщик взглянул на экран – номер не определился.
– Слушаю…
– Как поживает твое сердце?
Он вздрогнул, повернул голову – и никого не заметил. Ни на площади, ни на тротуаре, ни с трубкой возле уха, ни без нее.
– Простите, я не…
– Отличная была ночка, Мартен, верно? Тогда, на крыше вагона…
Сыщик знал этот голос, он слышал его – не единожды.
– Кто это говорит?
Мимо проехал мотоцикл, заглушив выхлопом голос, так что Сервас не дослышал следующую фразу:
– …Едва неподжарились оба…
– Жансан?
– Из-за тебя, сволочь проклятая, я теперь похож на Фредди Крюгера!
Сервас затаил дыхание и обратился в слух.
– Где ты, Жансан? Мне сказали, лечишься в санатории…
– В точку. Последний этап переобучения… жизни. Сен-Мартен-де-Комменж, знакомое название? Я тебя сегодня там видел, приятель. Сначала ты вошел в мэрию, потом вышел оттуда…
Силуэт в сквере, в черном пальто – смотрит на окна, прохожие обтекают его с двух сторон… Нет, невозможно, Жансан гораздо ниже.
– Чего ты хочешь?
Пауза.
– Поговорить.
Сервас с трудом справился с желанием отсоединиться. Пусть убирается к дьяволу! Нужно любой ценой держаться подальше от этой сволочи. Комиссия его оправдала, но бульдоги из собственной безопасности принюхиваются, присматриваются, дожидаясь, когда он ошибется.
– О чем?
– Ты знаешь.
Сыщик отступил в тень галереи, опоясывающей рынок, как будто решил спрятаться от посторонних глаз. Зажмурился. Сцепил челюсти. Жансан блефует, хочет заманить его в ловушку, а потом обвинить в преследовании.
– Сожалею, у меня много дел.
– Знаю, к тебе дочь приехала…
На этот раз Мартен почувствовал гнев.
– Повтори…
– Сколько времени тебе нужно, чтобы добраться до Сен-Мартена? В полночь буду ждать у терм. Пока, amigo.
Короткая пауза.
– И передай привет дочурке.
Сервасу захотелось швырнуть телефон об стену.
* * *
Он проделал весь путь слишком быстро, то и дело обгоняя на пустом шоссе большегрузные фуры. Ярость подгоняла его – «скорей, скорей!» – и он жал на педаль газа, рискуя убиться, если на пути попадется такой же лихач.
Нужно было подать рапорт… И что бы ты написал? Отсутствие выбора… Жансан упомянул в разговоре мою дочь… Ни один инспектор службы собственной безопасности не купится на такой довод. Скажет: не следовало соваться туда в одиночку, нужно было предупредить начальство.
Ладно, поживем – увидим… Что теперь будет? Чего добивается этот мерзавец?
Сервас съехал с главной дороги и погрузился во тьму природы, где рвутся связи между человеками, а луна часто остается единственным источником света. Ночные горы поглотили его. Он поднимался по долине, как две капли воды похожей на предыдущую (обе напоминали лежащие в руинах храмы), чувствуя свою ничтожность перед лицом мрака и темных скалистых громад Пиренеев. На улицах Сен-Мартена не было ни души, в домах светилось совсем мало окон. Центр города погрузился в глубокий сон, полный тайн и грез, с которыми не расстаются маленькие провинциальные города. Сервас рулил в сторону терм, по аллеям д’Этиньи, вдоль темных террас кафе и закрытых металлическими жалюзи витрин магазинов. Провинциальная дремотность напоминала прообраз смерти, которая больше его не пугала: он видел Ее лицо.
Мартен припарковался у въезда на широкую эспланаду. Никого. Слева – деревья и черные кусты общественного парка, где легко спрятаться; справа – колоннада в стиле греко-римских терм с горой на заднем плане; в глубине – новое крыло, в форме параллелепипеда, целиком из стекла, сверкающего в лунном свете.
Ему вдруг захотелось убежать. Он не желал быть здесь и говорить с Жансаном без свидетелей. Встреча с подонком – глупая затея.
Передай привет дочурке…
Сервас вышел из машины. Бесшумно закрыл дверцу. Вокруг царило безмолвие. Он ждал, что Жансан вынырнет из-за колонны – в фильме Мартен увидел бы наводящий ужас силуэт, снятый в контражуре искусным оператором. Ветер стих, и голые ветки деревьев напоминали руки скелетов.
Майор двинулся вперед по эспланаде. Обернулся взглянуть на длинную перспективу, которая при свете дня была живым сердцем города, а в этот час напоминала съемочную площадку, покинутую киногруппой.
– Жансан!
Этот зов напомнил ему другой такой же, прозвучавший в грозовую ночь, и его охватил страх. Как и в тот раз, он оставил оружие в бардачке; хотел было вернуться к машине, но вместо этого пошел дальше, к зданиям и колоннаде с правой стороны. Луна была единственной свидетельницей его действий. Если только…
Сыщик вздрогнул, подумав, что негодяй, возможно, совсем рядом. И у него случилось видение: дождь барабанит по крыше вагона, молнии прошивают небо, Жансан поворачивается, из дула пистолета вылетает пуля и попадает ему в сердце. В первое мгновение он почти ничего не почувствовал… Это напоминало удар кулаком в грудь… Интересно знать, гаденыш снова выстрелит? Как поживает твое сердце? У Жансана нет никаких причин так поступать. Его оправдали, сняли обвинение за три изнасилования. В прошлый раз он чувствовал себя прижатым к стенке. Но зачем было назначать встречу? И почему он не показывается?
– Жансан?
В галерее за колоннадой ни души.
Сервас вернулся на эспланаду, вгляделся в тени в парке, и его взгляд замер на одной из них, на расстоянии тридцати метров. Это не куст. Силуэт. Черный. Неподвижный. На опушке. Мартен прищурился и убедился, что смотрит на человека.
– Жансан!
Он перешел эспланаду, и силуэт сдвинулся с места, но не ему навстречу, а в противоположную сторону, в глубину парка. Дьявольщина, куда это он?
– Эй!
Мартен побежал. Силуэт двигался все быстрее между изгородями общественного парка; человек то и дело оглядывался, проверяя расстояние между собой и преследователем. Сыщик нырнул в одну из аллей, ускорился; человек тоже перешел на бег, а потом вдруг метнулся вправо, к задам стеклянного корпуса и гравийной аллее, переходящей в походную тропу, потом углубился в лес. Сервас бежал следом, чувствуя, как начинает колоть в боку, притормозил за «стекляшкой» и уперся в стену черных сосен.
Перед ним в ярком лунном свете выделялась громада лесистой горы.
Тени и тьма. Сервас уперся ладонями в колени и восстановил дыхание, ясно осознавая, что физически все еще очень слаб. Он задумался. Если углублюсь в лес, ослепну. У него не было при себе ни оружия, ни даже фонарика. Случиться может все что угодно. Чего добивается Жансан? Во что играет? Он запросто может снова напасть – ненависть способна победить здравый смысл. Жансан изуродован – и винит за это Серваса, его жизнь изменилась раз и навсегда. Сейчас он спрятался и подкарауливает врага. Собирается напасть? Если да, то как? Его отчаяние так велико, что он готов совершить непоправимое?
Руки Серваса покрылись мурашками, но он упрямо шагал вперед по тропинке. Вокруг было темно, как в печи. Пришлось остановиться, чтобы не упасть. Никого. Мартен осознал, что тяжело дышит не только из-за бега. Виноват страх: сейчас он единственный живой человек в ночном лесу. Если не считать другого – того, кто желает ему зла…
– Жансан?
На этот раз собственный голос внушил Сервасу омерзение. Он попытался замаскировать тревогу, но был уверен, что голос его выдал, и если Жансан рядом, страх легавого его возбуждает.
Почти двадцать минут Мартен не трогался с места. Следил за тенями, вслушивался в гулявший в ветвях ветер и, только убедившись, что Жансан давно скрылся, покинул лес и пересек парк по направлению к термам. Возвращаясь к машине, он чувствовал досаду и облегчение, но… подойдя, увидел за «дворником» записку:
Испугался?
* * *
Каспер Стрэнд ждал полуночи. Он жил в трехкомнатной квартире с балконом, в доме, стоящем на бергенских высотах, недалеко от фуникулера, с которого открывался вид на весь город и порт. Это был главный козырь безумно дорогого жилья. Даже в дождь – а он шел через день – Каспер не уставал смотреть на стоящий на семи холмах город и семь фьордов, пламенеющих на закате алым цветом. Зимой в Бергене вечер наступает быстро.
Стрэнд понимал, что попирает ногами все принципы, которыми до сих пор руководствовался в профессиональной жизни, и больше не сможет смотреть на свое отражение в зеркале. Увы, ему нужны эти деньги, а информация стоит очень дорого, и нужные люди заплатят сколько положено. То, что сообщила Кирстен Нигаард, совершенно невероятно. Нужно подумать, сколько запросить, чтобы не продешевить…
Центр гостиной напоминал стройку из-за треклятой икейской мебели, сказочно обогатившей основателя фирмы. Два часа мучительных усилий, сопровождаемых проклятиями – и направляющие под полки приделаны… неверно. Он не виноват: «мурзилки» писали люди, никогда не покупающие подобную мебель. Куча древесностружечных панелей, винты, болты, отвертка, штифты, шпильки и нагели – всё лежало кучей, без упаковки, как после взрыва. Иллюстрация моей жизни вдовца: попытка что-нибудь собрать, следуя указаниям на тарабарском языке. Он не может быть один и не способен воспитывать четырнадцатилетнюю дочь в экзистенциальном кризисе. После смерти жены Каспер многое делал кое-как. Он посмотрел на часы. Марит должна была вернуться час назад – и, как всегда, опаздывала. Придет, куда денется, но извиниться не подумает. Он все перепробовал: выговоры, угрозы посадить под домашний арест, педагогические беседы, примирение. Ничего не помогло. Дочь не вняла ни одному аргументу. А ведь он готовился сделать звонок только ради нее, чтобы сохранить эту квартиру. Теперь она им не по карману – бо́льшую часть семейного бюджета обеспечивала покойная жена Стрэнда, он зарабатывал меньше. И играл. Так что продажа сведений пойдет в том числе на покрытие карточных долгов…
Он вышел на лоджию, поставил стакан с виски на столик, сел в кресло. Берген сверкал под дождем тысячей огней, свет отражался в черных водах порта, почтенные деревянные дома скрадывали уродство его металлических конструкций.
Каспер достал из кармана номер телефона, который нашел в Интернете и записал на листке бумаги. Почему он не внес его в контакты своего мобильника? Разве это поможет, если однажды придется отвечать за содеянное?
Каспер заставил себя думать о деньгах – они нужны ему, срочно, так что нечего изображать недотрогу. Его затошнило, но номер он набрал.
19. Выстрел
Она проснулась от их пыхтения и вздохов.
Болела голова, мрак казался непроглядным, все вокруг кружилось с бешеной скоростью. Снова раздались стоны: брюнетка и гид развлекались, но тяжело дышал только мужчина. Они лежали так близко от нее, что она могла бы дотронуться до них рукой.
Ей вдруг стало страшно. Хотелось заорать, и удерживал только стыд – решат, что она сумасшедшая. Внезапно все стихло, только кровь шумела в ушах.
Может, это был сон?
* * *
Прошло немного времени, и Эмманюэль почудился другой звук. Она очень устала, находилась во власти страха и никак не могла заснуть. Кто-то двигался в темноте, рядом с кухней. Плавно и бесшумно. По-воровски.
Чтобы не разбудить остальных или по другой причине? У нее участился пульс. В том, как двигалась тень, было нечто парализующее, и Эмманюэль вжалась спиной в матрас. Она физически ощущала волны отрицательной энергии, хитрость, вкрадчивость, враждебность… Сглотнула и застонала, почувствовав резь в желудке. Вспомнились слова брюнетки, заявившей: «Я кого-то видела!» Эмманюэль поерзала, пытаясь устроиться поудобней, сказала себе, что утром страхи покажутся смешными, детскими, иррациональными творениями тьмы. Попытки уговорить себя только добавили тревоги, хотелось исчезнуть или разбудить остальных, но она как будто онемела, потому что ясно различала: тень движется к ней…
* * *
Ей зажали рот, ткнули ножом в шею.
– Молчи…
У ладони был резкий, металлический запах, как у медной трубки (она сама чинила старые трубы в своем доме и точно знала, как они пахнут). Через секунду Эмманюэль поняла, что чувствует запах собственной крови: когда она нервничает, у нее часто идет носом кровь.
Шипяще-свистящий голос произнес ей в ухо:
– Закричишь, начнешь отбиваться, и я тебя убью. А потом зарежу остальных.
Он больно кольнул ее в шею, и Эмманюэль задохнулась, на секунду почувствовав на груди тяжесть могильной плиты. Услышала звук расстегиваемой молнии.
– Ты сейчас встанешь и выйдешь – тихо-тихо.
Она попыталась – она хотела подчиниться, – но ноги отказывались повиноваться. Эмманюэль больно ударилась коленом о скамью, вскрикнула, как заяц-подранок, он схватил ее за руку и сильно сдавил.
– Заткнись – или сдохнешь!
Теперь она ясно различала в темноте силуэт в капюшоне: он даже не стал раздеваться – дождался, когда остальные захрапят, и приступил к делу.
– Двигай вперед.
Маню знала, что он ведет ее на улицу, и помощи ждать неоткуда. Тебя изнасилуют и убьют; попытайся хоть что-нибудь сделать, не будь овцой! Он почувствовал сопротивление и предупредил:
– Крикнешь – перережу горло!
Она успела подумать, что похожа сейчас на газель или слоненка, которого хищники отбили от стада. Нельзя покидать круг.
Эмманюэль замерзла и почувствовала себя одинокой в целом мире.
– Зачем вы это делаете? – спросила она и услышала свой жалобный, плаксивый тон, но не умолкла, а продолжила лепетать: «Зачем? Зачем?» – в надежде остановить творящийся ужас.
– Заткнись!
Они были одни, только ветер завывал в соснах, Так что он мог орать в голос – все равно никто не услышит…
– Не делайте этого! Прошу вас! Умоляю! Не причиняйте мне зла!
– Ты заткнешься или нет?
– Я дам вам денег и никому не скажу… Я…
Оно что-то лепетала, жалко и бессвязно, не в силах остановиться.
– Замолчи, сука!
Он ударил ее кулаком в живот, она упала в снег на колени, не в состоянии сделать вдох. Рот наполнился желчью, желудок был в огне. Он дернул ее за ноги и потащил. Голова Эмманюэль билась о стену, из глаз сыпались искры. Он навалился на нее, рванул вниз пижаму, обдал зловонным дыханием. Одной рукой он прижимал нож к шее женщины, другой расстегивал брюки.
Деревья у него за спиной клонились и шуршали на ветру.
Она начала отбиваться – «нет-нет-нет-нет!» – и он надавил на нож, так что острие проткнуло кожу, но поцеловать ее, к счастью, не успел: что-то произошло у него за спиной. От океана мрака отделилась черная тень и полетела к ним из леса, вытягиваясь вверх с невероятной скоростью. Насильник ничего не видел и не успел понять, что происходит. Он вообще больше ничего не успел. Тень отделилась от стены и кинулась на него, рука в черной перчатке приставила оружие к правому виску урода.
Эмманюэль видела такое впервые, но ни на миг не усомнилась, что все происходит наяву. Кино и телевидение приучили нас к реальности, с которой большинство никогда не имело дела, – реальности насилия, жестокости и пролитой крови.
– Что это… – прохрипел Палёный, а мгновение спустя вселенная взорвалась: из дула вылетел огонь и – БАЦ! – раздался выстрел, единственный и оглушительный, всколыхнувший ночь. Эмманюэль почувствовала давление на уши, шея преступника свесилась набок, как у мертвой курицы; кровь, частицы мозга и костей брызнули черным гейзером, и тело упало на землю, освободив ее. Ей почудилось, что она кричит во весь голос, но a posteriori
[65] не будет уверена, вырвался ли из ее горла хоть один звук. В ушах звенело. Тень стояла над ней с дымящимся пистолетом в руке.
Эмманюэль решила, что тень убьет и ее, но та исчезла, как появилась.
И вот тогда она закричала.
* * *
Грохот и истерические вопли разбудили весь дом. Люди хватали куртки и мчались на улицу, зовя Маню; она не откликалась, и они обежали здание вокруг.
– Мля… все сюда! – позвал проводник; он первым увидел женщину в пижаме, труп рядом с ней и сделал шаг назад.
Снег так быстро впитывал кровь, что скоро лужа под головой насильника уменьшилась, а мозговое вещество и теплые темно-алые сгустки уместились в небольшую, почти вертикальную воронку.
Эмманюэль сильно трясло от холода и шока, она рыдала и икала, не закрывая рта, как будто тонула и пыталась вдохнуть побольше воздуха. Блондин опустился рядом с ней на колени, обнял за плечи.
– Всё, дорогая, – приговаривал он. – Всё кончено. Всё, всё.
Ну что именно кончилось? Да он понятия не имеет, будь оно всё неладно… Очевидно одно: кто-то размозжил голову этому типу. Парень притянул Эмманюэль к себе, прижал к груди, чтобы успокоить и согреть.
– Это ты? – мягко спросил он. – Ты это сделала? Кто стрелял?
Она начала отчаянно мотать головой и что-то сказала, но проводник не разобрал ни слова из-за ее рыданий. Остальные подошли, окружили их. Они смотрели на труп, на Эмманюэль, на лес, и в их глазах был страх.
– Ничего не трогайте, – вдруг сказал Бельтран. – И нужно вызвать полицию.
Он достал мобильник, посмотрел на экран.
– Вот гадство, связи нет… Сигнал не проходит.
– Возьми спутниковый телефон, он как раз для экстренных вызовов, – посоветовал проводник, отвернулся и спросил у Эмманюэль: – Можешь подняться?
Он помог ей встать и, продолжая поддерживать – у нее сильно дрожали ноги, грозя подломиться, – повел к приюту. Они обогнули мертвое тело, повернули за угол, и блондин практически внес ее в дом.
– Что случилось? – тихо, мягким тоном спросила Коринна.
– Ты… Ты не ошиблась… Там и вправду кто-то был.
Эмманюэль выбивала зубами дробь – так холодно и страшно ей было.
– Да, – повторил проводник. – Он там. И, что еще хуже, у него пистолет.
20. «Цветок смерти»
Команда экспертов национальной жандармерии приехала на место, когда первые лучи солнца окрасили небо между вершинами гор в нежно-розовый цвет.
Они появились одновременно с криминалистами из научно-технического отдела. Капитан Сен-Жермес обрадовался, заметив мелькавшие между деревьями фары машин. Он успел провести первичный осмотр, а его команда огородила периметр, поеживаясь от опасения сделать что-нибудь не так. Не каждый день жандармской бригаде Сен-Мартена поручают такое дело. Утренний воздух холодил кожу, щипал щеки, заигрывая с сонными деревьями. Небо быстро светлело, и каждая – даже самая маленькая – деталь горной гряды выплывала из тени. Сен-Жермес смотрел на мчавшийся по снегу кортеж: всего машин было пять. Одну из них – фургон с высокой крышей – он сразу узнал: это была передвижная криминалистическая лаборатория из По. Сен-Жермес, как и все его коллеги, слышал о событиях зимы 2008/2009 года, они стали частью местной легенды, и старики любили вспоминать их, особенно в преддверии зимы (сам он тогда еще не служил).
Предшественник Сен-Жермеса, капитан Майар, вел дело вместе с экспертами из По и Тулузы. Потом его перевели, как многих других жандармов в те годы. С тех пор они впервые столкнулись с убийством. Так что же произошло ночью? Он понятия не имел. В голове полный хаос, а опрос свидетелей только еще больше все запутал. Будто бы один из участников похода решил изнасиловать девушку – на снегу, в три часа ночи, – но из ниоткуда возникла тень, выстрелила ему в висок и исчезла. Бред какой-то…
Машины остановились у приюта странников, и члены группы вышли. Возглавлял их очкарик с квадратной челюстью. Он, как и остальные, был в толстом свитере и спецжилете со множеством карманов. Светло-голубые глаза внимательно оглядывали Сен-Жермеса. Подойдя, очкарик намеренно крепко стиснул его пальцы.
– Куда?
* * *
– Давайте посмотрим, что у нас есть. Итак, пострадавшая утверждает, что он выволок ее из дома, угрожая ножом, намереваясь изнасиловать, из леса материализовался человек и выстрелил негодяю в голову. Все верно?
– Так точно.
– Никогда не слышал ничего более абсурдного, – заключил голубоглазый специалист по фамилии Морель.
– Но нож-то мы нашли, – заметил Сен-Жермес, сразу возненавидевший спесивца.
– И что? Она сама могла его подложить. Нужно проверить, есть ли у девушки психиатрический бэкграунд, состоит ли она в стрелковом клубе, имелись ли у нее в прошлом отношенческие проблемы с мужчинами или нет. А главное – не были ли жертва и преступник знакомы до лыжной вылазки. В целом вся эта история выглядит неправдоподобной.
Читай: «Вы плохо опросили свидетелей».
Сен-Жермес пожал плечами, глядя на творящийся вокруг бедлам. Повсюду были протянуты кабели и провода, горели лампы, место преступления и приют были освещены, как чертов исторический памятник. Сияющий ореол играл на стене заснеженных сосен, подчеркивал каждый камень, каждую черепичину, каждый след, каждую ветку, каждый силуэт. Техники в белых комбинезонах почти сливались со снегом, словно сознательно маскировались. Они ходили туда-сюда, откидывая лопатами снег, делали слепки следов, искали гильзы, что-то измеряли, брали на анализ биологический материал, перекликались, создавая обманчивое впечатление сумятицы: в действительности же каждый знал, что и как должен делать. «Странное у них ремесло, – думал капитан. – Встали утром, наспех позавтракали – с мыслями об очередном трупе и очередном свидетельстве безграничной человеческой жестокости…»
Сидевший на корточках рядом с головой жертвы судебный медик стянул голубую маску на подбородок, посветил ксеноновым фонариком и сказал:
– Пуля прошла насквозь и убила его. Он ничего не почувствовал – как будто щелкнули выключателем. Вкл. – Выкл. Плохой выдался год у мужика, – добавил доктор, указав пальцем в перчатке на свежие шрамы от ожогов. – Температура воздуха ночью не менялась, так что, по моим оценкам, он умер между тремя и пятью утра.
Этот вывод подтверждали и свидетельские показания.
– Здесь есть следы ног, не принадлежащие жертве, и они не женские, – бросил работавший неподалеку эксперт. – Кто-то вышел из леса, подобрался к парочке, сделал дело и убрался тем же путем. Бежал на цыпочках: носки обуви отпечатались четче каблуков. Потом постоял неподвижно, видимо глядя на тело, и спокойно ушел.
Сен-Жермес бросил взгляд на Мореля; тот слушал молча, не возражая.
– Где кинологи?
– Едут.
– Эй! Идите сюда, – позвал техник с термокамерой. – Тут есть на что посмотреть.
Они обернулись. «Инфракрасная термография», – подумал Сен-Жермес. Парень положил камеру на снег, достал пинцет из кармана комбинезона, присел и знаком пригласил всех подойти ближе. Он держал стреляную гильзу. Одну, потому что выстрел был один.
– Что это? – спросил Морель.
Техник сдвинул маску – как до него сделал врач – и нахмурился. Он был озадачен.
– Экспансивная пуля
[66], – сообщил он, и Сен-Жермес вздрогнул. Продажа боеприпасов подобного вида запрещена во Франции – всем, кроме охотников, рейнджеров и… легавых…
– «Парабеллум» девять миллиметров… – Эксперт медленно рассматривал гильзу и выглядел все более озабоченным. – Капитан, – вдруг позвал он дрогнувшим голосом.
– В чем дело? – спросил Морель.
– В том, что это патрон «Спир голд дот», черт бы его побрал…
– Уверены?
Эксперт медленно кивнул.
Сен-Жермес и Морель переглянулись. «Глядите-ка, мы уже не так уверены в себе, почуяли неприятности… Нехорошо», – подумал Сен-Жермес. То есть совсем дерьмово. Такими боеприпасами в этой стране пользуются исключительно полицейские и жандармы.
* * *
– Вы утверждаете, что убитый выволок вас из дома, угрожая ножом, пока остальные спали?
– Да.
– Что он вас ударил и бросил на снег, чтобы… изнасиловать?
– Да.
– Что он лег сверху и сдернул с вас пижамные брюки?
– Да.
– И в этот самый момент кто-то вышел из леса и выстрелил ему в голову?