– Сам не пойму. Я тут наткнулся на что-то… странное. – Он повернул ноутбук экраном ко мне.

– Покажи. – Я склонилась к компьютеру.

На экране открылся почтовый ящик с именем Мэг. Лори щелкнул иконку исходящих сообщений, и я тупо уставилась на экран, пытаясь переварить увиденное. В папке «отправленные» оказалось всего несколько писем, и все они были адресованы Мэг Спринг.

– Покажи, – попросила я.

Сообщение открылось, я прочла.

То, что предстало моим глазам, не укладывалось в голове.

Глава 41

Бэт

В воскресный вечер в гарнизонной лавке оказалось сравнительно тихо. Самым людным временем было начало выходных. Традиционно воскресенья военнослужащие проводили в кругу семьи. Нам требовалось купить батарейки и пару джинсов для отца, и мы с мамой вышли из дома сразу после того, как Эми разбила у всех на глазах ноутбук, не постеснявшись даже Лори.

В дороге Мередит оставалась немногословна, и ехали мы медленней, чем обычно. Наверное, она просто устала. Всем нам приходилось не сладко, особенно ей. Бывало, раньше я час ворочалась в постели, прежде чем уснуть, теперь отключалась минут через десять после того, как моя голова касалась подушки.

– Поищи у них тридцать шестой. Желательно темные, – попросила мать.

Мы перебирали стопки аккуратно сложенных джинсов, выискивая отцовский размер. Мама тем временем рассказывала последние события. Поговаривали, что Дениз Ханчберг прикарманила некую сумму из средств, собранных на благотворительной распродаже. Доказательств ни у кого не было, но зато мать Матео Хендера во всеуслышание заявляла, что сможет это доказать, и даже написала в своем фейсбуке, что непременно выведет Дениз на чистую воду. Поскольку их дети встречались, в школе у Джо тоже, скорее всего, выйдет какая-нибудь резонансная история.

– Нашла. – Я выудила пару темных джинсов и сунула их в магазинную тележку.

Наш маленький список подходил к концу, и я очень проголодалась. Перед сном мне еще предстояло сделать задание по словесности, к тому же я была совершенно уверена, что никто и не почешется приготовить какой-нибудь ужин. Надо срочно что-то придумать. Это не сложно, но займет массу времени, а я надеялась еще перед сном полежать в комнате до прихода Эми и отдохнуть в тишине.

– Что будем делать с ужином? – спросила я.

Мама нашла темно-синюю футболку и стала ее рассматривать. На небольшом кармашке был пришпилен лейбл «Найк».

– За это – сорок долларов? – Она уставилась на ценник и повесила футболку на железную штангу, выудив другую. – Я подумала, можно заехать в «Кей-март» и купить пиццу. Я там еще батарейки возьму, у меня есть купон на скидку. – Она направилась с тележкой к очереди в кассу.

Когда Мэг была в старших классах, она две недели подрабатывала в «Кей-марте», а потом уволилась. За этот недолгий срок мы успели пристраститься к пицце в пиццерии «Маленький Цезарь», расположенной в магазине. Я с улыбкой взглянула на маму, в животе зажурчало. Очередь двигалась медленно. Мама разговорилась с кассиром с кустистыми усами, пока тот пробивал наши покупки, и я погрузилась в себя.

Я подумала о череде событий, сопутствующих этим выходным. Сначала происшествие на фестивале, когда сцепились Мэг и Белл Гардинер, потом ссора Мэг с Джо, а после – Джо с Эми.

– У вас карточка не читается. Попробуйте приложить еще раз, – сказал маме кассир.

Мама была озадачена. Ее моментально охватила паника.

– Ладно. – Она снова провела картой по считывателю.

Через пару секунд раздался противный писк, и кассир покачал головой:

– У вас есть при себе другая?

Мама подняла сумочку на прилавок и выудила бумажник. Она была страшно огорчена и унижена, хотя и старалась не подавать виду.

– Кажется, где-то еще одна завалялась.

Она нашла ее, карта сработала, и мама купила несколько подарочных карт от «визы» на случай, если карта так и не разблокируется до следующих начислений.

Подожди-ка… Вдруг до меня дошло. – Ведь начисления только что были.

«Стар-кард», хотя и предназначалась для использования на территории гарнизона, была нашей палочкой-выручалочкой в те времена, когда отец служил простым рядовым, а Мэг с Джо еще не работали.

По пути к машине мы обе молчали. Мама завела мотор, убавила радио и застыла в задумчивой неподвижности. Она была очень похожа на Эми и Мэг – то же сердцевидное личико, та же форма губ.

Машина замурлыкала, двигатель ожил, и мама спокойно спросила:

– Можешь сделать мне одолжение, о которым я не должна бы тебя просить?

Я кивнула, но она так и не повернула головы.

– Да, – ответила я.

– Не рассказывай, пожалуйста, об этом отцу. Я должна сама во всем разобраться.

Мама вздохнула и провела рукой по губам, словно желая стереть с губ нелицеприятную правду.

– Мама, я постараюсь помочь тебе, чем смогу…

Она подняла руку:

– Ты только ни о чем не волнуйся. Мне очень жаль, что ты все это увидела. Я все время забываю, что ты еще ребенок.

Я хотела ей возразить, но не стала. Она давно могла бы понять, что я не дитя и сама веду все хозяйство, но сейчас был не самый подходящий момент для таких откровений.

– Если ты попросишь помощи у Мэг с Джо, они помогут.

– Бэт, – мама улыбнулась, – они не обязаны. Я здесь – родитель, хоть в последнее время это и не заметно. – Она опустила глаза.

– Да все прекрасно, не переживай. Просто у нас не лучшие времена. Я все понимаю.

Она схватила меня за ладонь.

– Мне иногда страшно делается, что у тебя такая широкая душа. Это правда.

– Почему?

Она убрала ноги с педалей и выключила фары. Парковка почти пустовала, магазин уже закрывался. Заправочная станция поблизости напоминала городок-призрак.

Марино отступает в сторону и пропускает миссис Полссон в комнату дочери. Она доходит до комода и останавливается у стены. Марино выуживает из кармана перчатки, натягивает на свои здоровенные руки, выдвигает верхний ящик и показывает хозяйке увядшую и почти засохшую розу, которая так и не раскрылась. Скарпетта часто видит такие в универсамах, где они продаются в прозрачных пластиковых упаковках по цене от одного до полутора долларов.

– Я не знаю, что это такое. – Миссис Полссон смотрит на цветок и заливается краской, становясь почти такой же пунцовой, как эта увядшая роза. – Понятия не имею, откуда она у нее.

– Потому что мир очень большой, мышка. – Мама частенько в детстве звала нас мышками, и я уже давно не слышала этого ласкового прозвища. – Мне страшно представить, что с тобой будет, когда разъедутся сестры.

Марино вроде бы никак не реагирует.

Я усмехнулась, не зная, воспринимать ли ее слова всерьез.

– Вы, когда вернулись домой из аптеки, видели розу в ее спальне? – спрашивает Скарпетта. – Может быть, ее принес кто-то, кто посещал Джилли во время болезни? Может быть, ее парень? У нее был бойфренд?

– Не понимаю, – отвечает миссис Полссон.

– Что-что?

– Ладно. – Марино кладет розу на комод, чтобы она оставалась на виду. – Вернувшись домой из аптеки, вы прошли сюда. Давайте начнем сначала. С того, как вы припарковали машину. Где вы ее оставили?

– Чем ты планируешь заниматься, когда окончишь школу? И до того? Так и будешь сидеть дома?

– Перед домом. Прямо на дорожке.

– Вы всегда ее там оставляете?

Я кивнула:

Она утвердительно кивает и медленно, опасливо переводит взгляд на кровать, аккуратно застеленную серо-голубым, как глаза у ее бывшего мужа, покрывалом.

– Да, если вы мне это позволите. – Я была с ней честна, хотя при этом испытывала нечто похожее на похмелье, каким я его себе представляю.

– Не хотите присесть? – спрашивает Скарпетта и выразительно смотрит на своего спутника.

– Я принесу стул, – предлагает Марино и выходит из комнаты, оставляя женщин с давно увядшей розой и образцово убранной кроватью.

Мама набрала в грудь воздуха и медленно выпустила его через губы.

– Я итальянка, – говорит Скарпетта, рассматривая постеры на стенах. – Родилась, конечно, здесь, но мои бабушка и дедушка жили в Вероне. Вы бывали в Италии?

– Фрэнк был в Италии. – Больше миссис Полссон о постерах сказать нечего.

– Конечно, позволим. Я ни за что не стану тебя принуждать, если ты так ненавидишь свою школу. Просто хотелось знать наверняка, что с тобой все будет в порядке. Пусть даже дома, но в полном порядке. Я – нормальная мать?

Скарпетта смотрит на нее.

– Знаю, это тяжело, но чем больше вы нам расскажете, тем вернее мы сумеем помочь.

Мама явно переживала. Она чувствовала себя виноватой. Ну да, у нас дома не все идеально. Но она делала все, что в ее силах. В последнее время у нее все чаще сдавали нервы. Мама нередко грустила и в былые времена, так что меня это особенно не беспокоило. Хуже то, что причиной ее грусти служила я сама. Мне было неловко, что она так расстраивается, и в то же время я радовалась тому, что оказалась в центре ее внимания.

– Джилли умерла от гриппа.

– Нет, миссис Полссон. Она умерла не от гриппа. Я осмотрела вашу дочь. Я видела слайды. У нее была очаговая пневмония, но Джилли уже шла на поправку. На руках и на спине у вашей дочери обнаружены синяки. Вы можете объяснить, откуда они взялись?

– У меня все прекрасно. Просто я учусь по другой схеме, не так, как сестры. Бывают ведь разные люди, правда?

Миссис Полссон шокирована.

Она засмеялась.

– Нет. Но как это могло случиться? – Она смотрит на кровать, и глаза ее снова наполняются слезами.

– Еще бы, конечно. Я серьезно. Ты скажи, если вдруг захочешь показаться врачу или еще что. Это совершенно нормально, ничего тут страшного нет. Я сделаю все, что надо, лишь бы тебе помочь…

– Может быть, она ударилась обо что-то? Свалилась? Например, с кровати.

– Мам, – я сжала ее ладонь. – У меня все в порядке. Спасибо.

– Нет, не помню.

– Давайте восстановим все шаг за шагом. Выходя из дома, вы заперли дверь на ключ?

Я взглянула ей в глаза. Она напоминала мне прежнюю Мередит Спринг – ту, которая была до этой несчастной весны. Языкастую, с черным юмором. Воительницу, которая, даже с целым миром на своих хрупких плечах, готова была танцевать в гостиной под старые песни Лютера Вандросса.

– Да. Я всегда так делаю.

– Люблю тебя. У меня все в порядке. Мне просто надо знать, что вы с отцом не слишком паритесь из-за моей школы.

– И дверь была заперта, когда вы вернулись?

Марино выжидает, давая шанс Скарпетте. Он и действуют в унисон, легко и без предварительной подготовки, как будто исполняют хорошо знакомый обоим танец.

– Знаешь, если тебе вдруг кто-то понравится, будь он черный, белый и загорелый, синий и голубой, он или она, да кто угодно…

– Думаю, что да. Помню, что открыла дверь ключом. И сразу позвала ее, чтобы она знала, что это я вернулась. Джилли не ответила, и я подумала… подумала… что она уснула и что это хорошо, потому что ей нужен сон. – Миссис Полссон роняет слезы. – Я подумала, что она уснула с Суити, и еще крикнула: «Эй, надеюсь, ты не притащила Суити в постель».

– Я знаю, я знаю… – улыбнулась я. Она напевала этот коротенький джингл, сколько себя помню. Казалось, у нее была музыкальная подпевка на все случаи жизни. – Я ни с кем не встречаюсь. Я же из дома практически…

Глава 19

Она бросила ключи, как обычно, на столик под вешалкой. Через фрамугу над дверью в обшитую темными панелями прихожую просачивался тонкой полоской солнечный свет. В его лучах плавали крохотные белые пятнышки пыли. Она сняла пальто и повесила его на крючок.

– Вот и я о том же. – Мама вскинула голову и пристально посмотрела на меня.

– Я звала ее: «Джилли, милая!» – рассказывает миссис Полссон женщине-доктору, чье имя уже забыла. – «Я дома. Суити с тобой? Где Суити? Если он с тобой в постели, а я знаю, что так оно и есть, то вот увидишь, ему это понравится. Приучишь и потом не отучишь. И не говори, что он сам к тебе забрался, у щенка слишком короткие лапки, чтобы залезать на кровать».

– Нет, серьезно, меня ничего не тревожит. Если что-то изменится, я тебе расскажу.

Она прошла в кухню, поставила на стол пакеты с покупками. Решила, что раз уж выехала, то надо бы заскочить в бакалейный, и свернула в торговый центр на Уэст-Кэри-стрит. Достала из пакета и поставила на стол две банки куриного бульона. Открыла холодильник. Взяла упаковку куриных окорочков и положила в раковину – размораживаться. В доме было тихо. Она слышала, как тикают часы в кухне, монотонно и размеренно – тик-так, тик-так. Обычно она не замечала этого тиканья, потому что замечать приходилось слишком многое другое.

Она зацепилась мизинчиком за мой мизинец.

Она нашла в ящике ложку. В шкафчике – стакан. Налила холодной воды из-под крана. И понесла все – стакан с водой, ложечку и бутылочку с сиропом от кашля – в комнату Джилли.

– Я вошла в ее комнату, – рассказывает миссис Полссон, – и спросила: «Джилли, что такое?» Потому что увидела… Я даже не поняла. «Джилли? Где твоя пижама? У тебя жар? Господи, где градусник? Только не говори, что у тебя снова температура».

– Скрепили?

Джилли лежала на кровати лицом вниз, голая. Полностью голая. Руки у нее были вытянуты над головой. Золотистые волосы рассыпались по подушке. Ноги согнуты, как у лягушки.

Боже…

– Скрепили. – Я кивнула, и мама мне улыбнулась.

У нее вдруг сами собой затряслись руки. Покрывало, простыня и одеяло сбились к задней спинке кровати и свисали с матраса до самого пола. Суити на кровати не было, и это почему-то отпечаталось у нее в голове. Она настолько опешила и растерялась, что даже не заметила, как все, что было в руках – пузырек с сиропом, ложечка и стакан с водой, – выскользнуло из пальцев и упало на пол. Пальцы тоже разжались сами собой, и она очнулась только тогда, когда стакан и бутылочка покатились по полу, а вода разлилась по половицам. Вот тогда она закричала, схватила дочку ставшими вдруг как будто чужими руками за теплые плечи, встряхнула ее, перевернула и закричала.

– Ну и чудесно.

Глава 20

Руди ушел куда-то и еще не вернулся. В кухне Люси видит последнюю составленную службой шерифа сводку происшествий по округу Броуард. Ничего особенного. В числе прочего сообщение о нарушении границ частной собственности; неустановленный нарушитель может быть связан с уже имевшим место на той же территории взломом и незаконным проникновением.

Глава 42

Рядом со сводкой большой конверт из плотной бумаги, а в нем сделанный карандашом рисунок глаза. Полицейский его не взял. Молодец, Руди, хорошая работа. Теперь с рисунком можно будет поработать основательнее. Люси смотрит на окно соседнего дома. Как там Кейт? Пустилась ли, достигнув конечного пункта, в обратный путь? Люси невольно вспоминает вкус шампанского, и ее передергивает от отвращения. О шампанском она знает все, как знает все о флирте с незнакомцами, которые кажутся тем симпатичнее и милее, чем больше выпито алкоголя. Она знает об этом все и не хочет снова пускаться в это путешествие, а когда кто-то или что-то напоминает о прошлом, она съеживается от страха и чувствует глубокое сожаление.

Хорошо еще, что Руди куда-то ушел. Если бы он узнал о случившемся, то тоже вспомнил бы кое-что, и оба надолго замолчали бы, глубже уходя в себя и закрываясь друг от друга, и молчали бы до тех пор, пока не поругались бы и не преодолели еще одно мучительное для обоих воспоминание. Пьяная, Люси брала то, что – как ей представлялось – хотела, и только потом с опозданием понимала, что взяла совсем не то, что хотела, и что ее либо воротит от этого, либо совсем не цепляет, и это при условии, что она вообще помнила, что взяла или сделала, потому что многое просто забывалось. Для человека, которому идет третий десяток, Люси забыла очень многое. Когда такое случилось в последний раз, она стояла холодной зимней ночью на балконе тридцатого этажа какой-то квартиры в Нью-Йорке и на ней не было ничего, кроме коротких шортов, а происходило это с ней в Гринич-Виллидж, куда она попала неизвестно как и с кем.

Мэг

Люси и поныне не знает, каким ветром ее занесло на балкон, и лишь предполагает, что, возможно, она шла в ванную, не там повернула, открыла не ту дверь и, может быть, уже собиралась перекинуть ногу через перила, думая, что перед ней ванна или что-то еще. Она могла запросто перекинуть вторую ногу и пролететь тридцать этажей до встречи со смертью. Тетя получила бы отчет о вскрытии и решила – как и ее коллеги, – что Люси совершила самоубийство в состоянии алкогольного опьянения. И никакие тесты и экспертизы не выявили бы тот факт, что Люси, оказавшись в квартире кого-то, с кем только что познакомилась, всего лишь отправилась спросонья в ванну и шагнула не в ту дверь. С кем и как она познакомилась, это уже другая история, вспоминать которую не хочется.

Ежемесячный ужин для руководства Фонда по борьбе с раком почти подходил к концу. Миссис Кинг пригласила меня в полдень, чтобы я уложила ей волосы и сделала макияж, дала указания поставщикам провизии, выгуляла собак, подготовила наклейки для ее почты на предстоящую неделю. Мне, в общем-то, было не трудно выполнять обязанности личного секретаря, но с куда большей охотой я просто наводила бы ей красоту.

Та история – последняя из ей подобных. Люси объявила войну спиртному, чтобы посчитаться с ним за все. Теперь она не пьет. Теперь запах алкоголя напоминает запах нелюбимых любовников, тех, до кого она бы и не дотронулась на трезвую голову. Люси смотрит на соседский дом, потом выходит из кухни и поднимается на второй этаж. Хорошо уже хотя бы то, что в выборе Генри решение принималось без совета с бутылкой. Слава Богу…

У себя в кабинете Люси включает свет и открывает черный дипломат, который внешне ничем не отличается от обычного, но имеет особо прочный корпус и вмещает в себя ЦУГН – Центр удаленного глобального наблюдения, позволяющий подключаться к беспроводным приемникам в любой части света. Она проверяет, не требуется ли подзарядка, работают ли все четыре канальных репитера и записывают ли рекордеры, потом подключается к телефонной линии, включает ресивер и надевает наушники – может быть, ее новая знакомая уже разговаривает с кем-то по телефону из спортзала или спальни. Кейт ни с кем не разговаривает, а потому в наушниках тихо и записывать нечего. Люси сидит за столом, смотрит в окно на прыгающие по воде солнечные зайчики, на трепещущие под порывами ветра пальмы и слушает.

До окончания встречи оставались считаные минуты. Четверть часа назад подали десерт. Воспользовавшись кратким мигом затишья, я подошла к зеркалу в коридоре, чтоб освежить макияж. Еще не сошла припухлость вокруг глаз после вчерашних слез, и сквозь тональный крем уже снова просматривалась легкая краснота. После происшествия на фестивале я чувствовала себя совершенно опустошенной. Казалось, меня перебросило во времени, и я снова очутилась в Техасе и стала объектом насмешек. Как будто к моей спине кто-то пришпилил мишень. Я понимала, что две мои жизни слились воедино, и было ужасно тоскливо это осознавать. Глупо надеяться, что прошлое никогда меня не нагонит. Я смазала губы блеском, взбила волосы и, пройдясь разок по ресницам тушью, попыталась хоть как-то замаскировать трагедию моей жизни. Поймав в зеркале свой взгляд, я спрятала щеточку в тубу и закрутила тушь.

По прошествии нескольких минут она снимает наушники, кладет их на стол, переносит дипломат на другой стол и ставит рядом с формирователем изображений. Освещение в комнате меняется, облака то закрывают солнце, то пробегают мимо. Люси надевает белые хлопчатобумажные перчатки, вынимает из конверта рисунок с глазом и кладет на чистый лист черной бумаги. Потом снова садится, надевает наушники, достает из ящика стола баночку с нингидрином, снимает колпачок и начинает опрыскивать рисунок. Хотя спрей не содержит хлорофтороуглеродов и считается безвредным, но в каком-то особенном расположении к человеку заподозрить его довольно трудно. Капельки тумана попадают на легкие, и Люси кашляет.

И увидела Шайю. Он стоял в пропитанной потом рубашке, боясь шелохнуться, и смотрел на меня в зеркало. Я отвела взгляд и, убрав тушь в косметичку, быстренько ее застегнула.

– Подожди, Мэг, – окликнул он. – Не уходи!

Она снова снимает наушники, поднимается, берет влажный вонючий лист и идет за стоящим на термоустойчивой подкладке утюгом. Нагревается он быстро, и Люси, нажав кнопку, проверяет, работает ли режим отпаривания. Потом кладет лист на термоподкладку, поднимает утюг и, держа его на высоте чуть более четырех дюймов над рисунком, включает пар. Буквально через считанные секунды бумага начинает менять цвет на лиловый, и Люси видит проступившие на ней лиловые следы пальцев. Следы эти не принадлежат ни ей – она знает, в каких местах прикасалась к рисунку, ни Руди – он не трогал его голыми руками, ни полицейскому, которому рисунок даже не показали. Люси действует осторожно, чтобы не попасть паром на клейкую пленку, потому что пленка непористая и не реагирует на нингидрин, а при высокой температуре просто расплавится вместе с имеющимися на ней следами бороздок.

Я поспешно свернула за угол и поспешила прочь по коридору. Как раз в середине его располагался кабинет мистера Кинга, и хотя его не было дома, я предпочла поскорей миновать эту часть особняка.

Вернувшись за стол, Люси надевает наушники и очки и кладет листок с лиловыми пятнами под окуляры. Она включает прибор, включает ультрафиолетовую лампу и смотрит на ярко-зеленое поле. От бумаги и перегретых химикалиев исходит неприятный запах. Следы карандаша принимают вид тонких белых линий, а на радужной оболочке глаза проступают бледные отпечатки бороздок. Люси подстраивает фокус, увеличивает резкость до максимальной и видит, что отпечаток содержит достаточно характерных узоров для идентификации. В прошлый раз, проверяя отпечатки, снятые в спальне, она не получила положительного результата, потому что в базе данных не оказалось стандартной карточки Зверя. На сей раз Люси собиралась расширить базу поиска до двух миллиардов отпечатков. Она устанавливает камеру и начинает фотографировать отпечаток.

Обернувшись, я крикнула Шайе:

Минут через пять, когда Люси фотографирует другой отпечаток, чуть смазанный и с менее четко выраженными характеристиками, из наушников доносится первый звук. Люси прибавляет звук, настраивает уровень чувствительности и проверяет, записывает ли рекордер то, что она слышит.

– Отстань! Не ходи за мной!

– Что делаешь? – звучит в наушниках нетрезвый голос Кейт. – Нет, в теннис я сегодня не играю.

– Мэг, перестань. Просто выслушай.

Замаскированный под адаптер приемник работает отлично. Кейт находится в спортзале, но никаких фоновых шумов нет, да и трудно ожидать, что человек в таком состоянии встанет на беговую дорожку или начнет качать пресс. А вот пошпионить Кейт может и такой возможности не упускает. Похоже, только это ей и остается: подсматривать да напиваться.

– Нет. Знаешь, я, кажется, простудилась. Слышишь, да? Ты бы услышала меня раньше. Нос совершенно заложило.

Поглядывая на красный глазок рекордера, Люси смотрит и на лист под окуляром. Бумага от нагревания свернулась, но лиловые отпечатки на нем проступают отчетливо. Судя по размеру, они вполне могут принадлежать мужчине, однако Люси не спешит с выводами. Если эти лиловые следы, эти выделенные с потом аминокислоты действительно принадлежат Зверю, то они должны совпасть с теми, что остались в спальне.

Я покачала головой:

– Хочешь узнать новость? Моя соседка – кинозвезда. Ну как тебе такое? – Голос Кейт звучит в голове Люси. – Нет, дорогуша, нет. Нисколько не удивилась. Скажу больше, я с самого начала подозревала нечто подобное. Все эти машины, накачанные красавчики… А дом! Боже! Ты представляешь, сколько он стоит? Миллионов восемь, а то и все десять.

– Нет-нет-нет. Можешь проваливать со своей Белл Гардинер куда подальше.

Шайа невесело усмехнулся.

Отпечатки его не беспокоят. Он даже не попытался их стереть. И это плохо. Это означает, что ни в каких базах данных их нет и, следовательно, сам он ни в чем преступном уличен не был. Зверь оставляет следы, потому что уверен – сравнивать их просто не с чем. Ладно, посмотрим, думает Люси. Она чувствует его незримое присутствие, как чувствует неотступное внимание Кейт, и в ней закипает злость, мирно спавшая где-то, пока ее не разбудили.

– Ничего смешного. Это ведь ты ей сказал, да? – Я понизила голос. – Я тебе больше не верю. Она – твоя невеста, в горе и в радости, пока смерть не разлучит и все прочее, но я думала, что мы с тобой хотя бы друзья.

– Теперь ты веришь? А вот фамилия из головы выскочила, хотя она и называла. Конечно. Она мне рассказала. И про своего бойфренда, и про ту девушку, на которую напали и которая потом вернулась в Голливуд…

Он выпучил глаза.

Люси добавляет звука, и лиловые пятна на листке расплываются, внимание сосредотачивается на том, что говорит соседка. Откуда ей известно, что на Генри напали? В новостях об этом не было ни слова. И сама Люси ни о каком нападении ей не рассказывала.

– Ого, друзья?

– Очень… очень… Блондинка, с приятным личиком. Хорошая фигура… худенькая. Они же все такие, голливудский стандарт. Нет, в этом я не уверена. По-моему, он не с ней. Почему? Подумай сама. Если б он был дружок блондинки, то и уехал бы с ней. Нет, ее здесь не было с того самого дня. Ты бы видела, что здесь творилось… полицейские, машины, «скорая помошь»…

– Шайа.

«Скорая помошь», черт бы ее побрал! Кейт видела, как кого-то выносят, вот и сделала вывод. Что-то я плохо соображаю, думает Люси. Не прослеживаю связи. К недовольству собой добавляется злость и нарастающая паника. Да что с тобой, думает она и ругает себя за глупость, за несдержанность, за «феррари»…

– Маргарет.

Я нервно озиралась в коридоре. Еще не хватало наткнуться на миссис Кинг с советом директоров в парадных смокингах.

– Вот и я подумала, почему в новостях ни словом не обмолвились. Обязательно посмотрю… обязательно, – говорит Кейт, и язык у нее заплетается все сильнее. Кейт набралась, но, похоже, останавливаться не собирается. – Да, ты права. Кинозвезда, а в новостях ни слова. Я так тебе скажу, они это все держат в секрете. Конечно, подумай сама…

– Я никому ничего о тебе не рассказывал. Тебе ли не знать. Белл призналась, что фотки ей выслала Шелли, а откуда они у нее – она не знает. Она поняла, что не стоило в этом участвовать, но зачинщица Шелли, Мэг.

– Боже, да скажи же ты что-нибудь, чего я не знаю, – бормочет Люси.

Я с недоверием покачала головой:

Думай, думай! Что-то же она видела.

– Мне, конечно, сейчас только и разбираться, кто виноват. Я раздавлена. Меня унизили в присутствии твоих друзей и моих сестер. – Я отвернулась и пошла прочь. На глаза навернулись слезы.

Черные волоски на кровати. Длинные вьющиеся волоски. Черт! Почему ты ее не спросила?

– Я знаю, Мэг, знаю. – Его слова эхом разнеслись в пустом коридоре. Мы находились в той части дома, где не было ни часов на стене, ни изумительно украшенного стола с закусками.

Люси снимает и кладет на стол наушники. Оглядывается. Рекордер продолжает записывать.

– Нам не о чем говорить. Все уже сказано. Извини, у меня много дел.

– Прекрати упрямиться. Мы вроде прошли уже этот этап.

– Черт! – шепчет она. Ни номера телефона, ни фамилии Кейт она так и не узнала, а заниматься поисками сейчас нет ни времени, ни желания. Позвонить? Кейт скорее всего не ответит.

Я обернулась и повысила тон:

Она переходит к другому столу, включает компьютер и принимается за работу. Два пригласительных билета на премьеру ее нового фильма «Прыжок» в Лос-Анджелесе. Дата – 6 июня. После показа – закрытая вечеринка. Люси распечатывает их на матовой фотобумаге, обрезает по размеру и вкладывает в конверт с запиской: «Дорогая Кейт, спасибо за чудное знакомство! Вопрос на сообразительность: кто та женшина с длинными черными волосами? (Попробуйте угадать!)»

– Ты слишком далеко зашел со своей милой невестой, и я имею полное право негодовать и сердиться. – Я перехватила его взгляд и не отпускала. – Ненавижу. Обоих вас ненавижу.

Люси пишет номер сотового, выходит из дому и идет к особняку соседки. Ни на звонок, ни на стук Кейт не отвечает. Она пропустила остановку и скорее всего погрузилась в нирвану. Люси бросает конверт в почтовый ящик и возвращается домой.

– Она мне не невеста. – Мне кажется, послышалось.

– Н-да? – Я вновь оглянулась, чтобы убедиться, что в коридоре никого, кроме нас, нет.

Когда Аладин остановил машину, они услышали ружейные выстрелы.

Глава 21

Он облизнул губы.

– Стреляют? – спросил Эссекс.

Миссис Полссон в ванной, но как попала сюда, не знает.

– Мы больше не помолвлены. Я разорвал помолвку, когда мы возвращались с фестиваля. Мне очень жаль, что она оказалась в это замешана.

– Вроде того. – Мак-Грегор вышел из машины, прислушался, подняв голову, и тут же споткнулся, попав ногой в рытвину. Небо было покрыто облаками. С гор на Зенджан надвигался дождь, и дорога уже почернела от сырости. – Стреляют где-то сзади, – сказал Мак-Грегор и влез обратно в машину. – Не понимаю, к чему эти прожектора?

Ванная старая, здесь все так же, как в начале пятидесятых: похожий на шахматную доску пол из голубых и белых плиток, белая раковина, белый унитаз и белая ванна за сиреневой, с розовыми цветами, шторкой. В стаканчике над раковиной зубная щетка Джилли, на полочке – наполовину пустой тюбик зубной пасты. Миссис Полссон не понимает, как попала сюда.

– Вероятно, чтобы удобнее было в нас прицеливаться, – сказал Эссекс и добавил, что надо выбираться отсюда, но Мак-Грегор не спешил.

– Почему? – У меня сдавило горло. Будто я наглоталась земли и мне надо срочно запить.

Она смотрит на щетку и тюбик и плачет еще сильнее. Потом ополаскивает лицо холодной водой, но легче не становится. Миссис Полссон понимает, что нужно взять себя в руки, ей стыдно за свою слабость, и она возвращается в комнату дочери, где ее ждет эта женщина, итальянка, которая живет в Майами. Ее спутник, полицейский, проявил внимание и принес стул, который поставил рядом с кроватью. Полицейский потеет. В комнате холодно, и миссис Полссон замечает, что окно открыто, но полицейскому жарко – лицо его раскраснелось, на лбу блестит пот.

– Сворачивай на первом перекрестке влево, Аладин, – сказал он. – Если что-нибудь случится, не останавливайся, только правь осторожнее.

Он вздохнул и шагнул мне навстречу.

– Все в порядке, успокойтесь, – говорит ей этот одетый в черное мужчина и улыбается. Улыбка не добавляет ему дружелюбия, но ей нравится, как он выглядит. Он вообще ей нравится, хотя она и не знает почему. Ей приятно смотреть на него, и она чувствует что-то, когда смотрит на него или когда он близко. – Садитесь, миссис Полссон. Постарайтесь расслабиться.

– По многим причинам. Я слишком молод, она слишком молода. Мы толком друг друга не знаем. У нас нет ничего общего. Она устраивает истерики и поступила с тобой по-свински.

Аладин провел машину по ухабам и свернул за угол. Форд занесло в грязь, и он едва не задел тонкое чахлое деревце. Лишь только Аладин успел выровнять машину, как из узких переулков с криком выбежали вооруженные люди и окружили их. Аладин попробовал было прорваться вперед, но задние колеса забуксовали в песке. Дорогу наглухо загораживала баррикада из нефтяных бочек, на которых был установлен яркий керосиновый фонарь.

Я подавила улыбку.

– Настоящая засада, – сказал Эссекс.

– Вы открыли окно? – спрашивает она, опускаясь на стул и складывая руки на коленях.

– Ты серьезно? – Кажется, он не шутил. – А зачем же было с ней связываться?

Он пожал плечами.

– Не говорите по-английски, – быстро прервал его Мак-Грегор. – Подождите!

– Вы не помните, миссис Полссон, – вопросом на вопрос отвечает мужчина, – когда вернулись из аптеки, окно было закрыто или открыто?

– Она прикольная. – Он ненадолго умолк. – Ну, временами. С ней весело. У меня долго никого не было, хотелось умаслить родителей, чтобы они не слишком парились, что я снова собрался уехать. Чтоб маме было чем занять голову.

– Она о тебе волнуется.

Люди облепили машину со всех сторон. Они лезли на подножки, мешая друг другу и крича что-то по-азербайджански. Мак-Грегор распахнул дверцу и столкнул нескольких. Потом вылез на дорогу и закричал на них по-персидски и по-азербайджански, требуя, чтобы они очистили путь и не толпились возле машины. Что им надо? Однако не он, а какая-то неопределенная личность верхом на маленькой лошадке положила конец крикам и спору. Всадник подъехал к Мак-Грегору и спросил его, кто он такой и что он здесь делает на этой дороге. Мак-Грегор воспользовался этим и рассказал, кто они такие. Рассказывая, он успел разглядеть, наконец, что перед ними азербайджанские солдаты.

– Знаю. – Он потер шею. У Шайи был ужасно усталый вид, как и у меня.

– Здесь всегда так душно. В старых домах трудно регулировать температуру. – Она смотрит на полицейского и на женщину-доктора и нервничает из-за того, что сидит около кровати и смотрит на них снизу вверх. Ей не по себе, ей немного страшно и неловко перед ними. – Джилли почти все время открывала окно, может быть, оно и тогда было открыто. Я постараюсь вспомнить. – Шевелится занавеска. Белые, почти прозрачные, шторы трепещут, будто призраки, под холодным ветром. – Да. Думаю, окно было открыто.

– И что теперь? – спросила я. Наш разговор слишком быстро менял направление.

– Вы знаете, что защелка сломана? – спрашивает полицейский. Он стоит неподвижно и смотрит на нее, не сводя глаз. Как его зовут? Миссис Полссон пытается вспомнить и не может. Как же его зовут? Маринара или что-то вроде этого.

– Эта дорога закрыта, – сказал всадник. – Впереди беспокойно, почему вы хотите ехать этой дорогой?

– Во вторник я уезжаю.

– Нет, – отвечает она, и холод обволакивает сердце.

Ничего себе.

– Мы хотим попасть в поместье губернатора, – ответил Мак-Грегор.

Женщина-врач поднимается, подходит к окну, закрывает его – на руках у нее белые перчатки – и смотрит во двор.

– В этот вторник?

– В это время года вид, конечно, унылый, – говорит миссис Полссон, слыша, как тяжело и глухо ухает сердце. – Другое дело – весной…

– Зачем?

Он кивнул.

Мак-Грегор снова объяснил, кто они, и спросил, что тут происходит.

– Да, представляю, – говорит женщина-врач. В ее манерах есть что-то такое, что одновременно располагает к ней и отпугивает. Впрочем, сейчас миссис Полссон легко напугать. – Люблю возиться в саду. А вы?

– Понятно. – Я сглотнула. Эта новость меня неприятно удивила. Я знала, конечно, что он рано или поздно уедет и что его отсутствие в Новом Орлеане никак не скажется на моей жизни. За то недолгое время, что мы с ним знакомы, я успела привыкнуть к его отсутствию.

– Это не важно, – сказал всадник. – К губернатору вы не поедете. Следуйте за мной, я доставлю вас к капитану. И не пытайтесь задавить меня, потому что впереди еще несколько баррикад.

– Да. Я тоже… Думаете, кто-то влез через окно? – спрашивает миссис Полссон, замечая на подоконнике и раме следы черного порошка. Тот же порошок и еще что-то похожее на след от маркера виднеется на стекле, как на внутренней, так и на внешней стороне.

– Я снял несколько отпечатков, – сообщает полицейский. – Не знаю, почему это не сделали те копы, что у вас были. Посмотрим, что они нам дадут. Мне придется взять и ваши, чтобы не проверять лишний раз. У вас ведь, как я понимаю, отпечатки не брали?

– И это все? Тебе больше нечего мне сказать?

Эссекс проклинал себя за то, что не понимает языка. Каждый удар по машине был ему приятен, каждый угрожающий жест восхищал его, сулил новые приключения, но он поборол себя и приказал Мак-Грегору выбираться отсюда.

Она отрицательно качает головой и снова смотрит на черный порошок на подоконнике и оконной раме.

– А что еще ты хотел услышать? – Я прислонилась плечом к стене. На уровне глаз висел массивный семейный портрет, выполненный маслом. Шайа, совсем еще дитя, сидел с плюшевым мишкой в руках.

– К чорту губернатора, – сказал он. – Не забывайте, что с нами Кэти.

– Кто живет за вашим домом? – продолжает полицейский в черном. – В том старом доме за забором?

– Не знаю. Ну что-нибудь еще, кроме «понятно».

– Кэти нечего бояться, – нетерпеливо сказал Мак-Грегор и повернулся к нему спиной.

– Какая-то женщина. Довольно пожилая. Вообще-то я ее давно уже не видела. Наверное, пару лет. Не могу даже утверждать, что она еще живет там. Последний раз я видела кого-то несколько месяцев назад. Да, месяцев шесть назад. Я тогда собирала помидоры. У меня небольшой огородик возле забора, и прошлое лето выдалось таким урожайным на помидоры, что их просто девать было некуда. Помню, что за забором кто-то был, но что она делала, сказать не могу. У меня почему-то осталось впечатление, что соседка не очень дружелюбная. Вообще-то я даже не уверена, что это была та самая женщина, что жила там лет восемь или десять назад. Она была очень старенькая. Может быть, уже и умерла.

– Может, ты мне что-нибудь скажешь для начала? Судя по всему, тебе есть что сказать.

– А вы не знаете, полицейские с ней разговаривали? – спрашивает мужчина в черном. – Если, конечно, она еще жива.

Кэтрин тоже громко запротестовала. Если они намерены связывать себя из-за нее, она сейчас же выйдет из машины и отправится обратно в Тегеран.

Он прикрыл глаза и придвинулся, буквально приперев меня к стене.

– А вы разве не полицейский?

– Я хотел извиниться за Белл. Прости. Я тут ни при чем, но все равно хочу извиниться. – Он опустил ладонь на основание моей шеи, поверх тонкой футболки.

– Кэти здесь в полной безопасности, – повторил Мак-Грегор.

– Полицейский. Но я не из той полиции, что была здесь у вас. Нет, мэм, мы другие.

Я была одета по-простому: белая футболка с кармашками, заправленная в черные джинсы с разрезами, заткнутыми в черные ботильоны. Если б я знала, что буду стоять так близко к Шайе, то выбрала бы обувь поудобнее и блузку посексуальнее.

– Может быть, – сказал Эссекс. – Но она женщина, а я вовсе не так полагаюсь на этих иранцев, как вы, Мак-Грегор – и добавил, правда, без всякой уверенности в голосе: – Поворачивайте.

– Что я могу еще сказать тебе, Мэг? Что ты постоянно припираешь меня к стене? Или что для меня ты – капризная девчонка? Или что я, к сожалению, не могу дать тебе то, к чему ты стремишься? – Он придвинулся ближе на дюйм.

– Понятно, – говорит миссис Полссон, хотя ей совершенно ничего не понятно. – Ну, думаю, что детектив Браун…

Да ну? Он что, собирается меня поцеловать? Боже мой.

– Если Кэти не боится рискнуть, нам лучше ехать дальше, – настаивал Мак-Грегор. – По крайней мере, мы узнаем, что тут происходит.

Ну это он зря. Ужасная мысль. Что сказала бы Джо?

– Браунинг, – поправляет полицейский в черном, и миссис Полссон лишь теперь замечает, что бейсболка с надписью «УПЛА» торчит из заднего кармана брюк. Волос на голове почти не осталось, и она представляет, как он проводит ладонью по этой гладко выбритой, слегка лоснящейся лысине.

– Не нравится мне все это, – пробормотал Эссекс, но весь его вид противоречил этим словам.

– И не думай, – пробормотала я, повернувшись щекой, когда он нацелился на мои губы. – И к чему же я стремлюсь? – спросила я, затаив дух. Его ладонь по-прежнему лежала на моей шее.

– Он спрашивал насчет соседей, – припоминает она. – И я сказала, что там живет или жила какая-то старушка. Сказала, что не знаю, живет ли там кто сейчас. Сама я никого не слышала, а если заглянуть в щелочку в заборе, то видно, что траву уже давно не скашивали.

– Возвращаться уже поздно, – сказал Мак-Грегор и приказал Аладину следовать за всадником, который их дожидался.

– Вы вернулись домой из аптеки. – Женщина-врач возвращается к прежней теме. – И что потом? Пожалуйста, миссис Полссон, расскажите обо всем по порядку. Шаг за шагом.

Шайа усмехнулся.

Теперь спорить с Мак-Грегором было бесполезно. Эссекс примирился с этим; да ему, собственно, уже давно хотелось примириться. Кэтрин тактично промолчала, предоставляя Мак-Грегору спорить за нее. Всадник громко приказал своим людям разобрать баррикаду.

– Я отнесла покупки в кухню и пошла проверить Джилли. Думала, что она уснула.

– Ты стремишься стать офицерской женой. Или быть такой, как моя мать.

Они кричали, настаивая на том, чтобы обыскать машину – нет ли в ней оружия и жандармов. Всадник вынужден был уступить. Видя, что обыска не избежать, Мак-Грегор вылез из машины и предложил солдатам осмотреть ее.

– А что в этом такого плохого?

После недолгой паузы доктор задает еще один вопрос. Ее интересует, почему миссис Полссон подумала, что дочь спит, и в каком положении она увидела Джилли. Трудные вопросы. Тяжелые. Каждый отдается острым спазмом где-то глубоко внутри. Какая разница? Зачем это все? И разве врачи задают такие вопросы? Эта доктор из Майами – симпатичная женщина. Невысокая, худенькая, но впечатление производит сильное. На ней темно-синий брючный костюм и темно-синяя блузка, отчего тонкие черты лица кажутся более выразительными. Волосы светлые и короткие. Пальцы сильные, но изящные. Колец не носит. Миссис Полссон смотрит на эти пальцы, представляет, как они касаются тела ее дочери, и снова начинает плакать.

Нас разделяло несколько дюймов, он буквально прижимал меня к стене.

– Двоих вполне достаточно, – сказал он и, остановив остальных, которые все еще не могли успокоиться, взял фонарь и осветил им багажник. В поисках оружия солдаты переворачивали и щупали брезентовые тюки. Особенно подозрительными им показались ящики, но Мак-Грегор заявил, что там продовольствие, и захлопнул крышку багажника.

– Я ее тормошила. Пыталась разбудить. – Она слышит собственный голос, снова и снова повторяющий одно и то же: «Почему пижама на полу? Что это такое, Джилли? Что это? О Господи… Господи…»

Шайа схватил меня за футболку и притянул к себе. И едва наши губы соприкоснулись, в коридоре раздалось цоканье каблучков. Я отпрянула, он нежно обхватил мое запястье. К нам приближалась его мать, и меня медленно и неуклонно охватывала паника.

Дорогу освободили, и машина двинулась дальше. Аладин включил фары, и, глядя на покачивающийся впереди круп лошади, они так и доехали до двух больших деревьев. Всадник спешился возле глинобитного домика; никто не вышел им навстречу. Они стали ждать.

– Не убегай, – взмолился он. – Мы не договорили.

– Опишите, что вы увидели, когда вошли. – Тот же вопрос, но сформулирован иначе. – Понимаю, вам трудно. Марино? Принеси, пожалуйста, салфеток и стакан воды.

– Мэг? – Миссис Кинг искала меня.

«Где Суити? Господи, где же Суити? Он ведь не в постели с тобой?»

– Что нужно было этой толпе? Почему они подняли такой крик? – спросил Эссекс. – И кто они? Жандармы?

– Черт, черт. Твоя мама меня убьет. – Я застонала и выступила на свет. – Иду! – сказала я, попав в ее поле зрения.

– Она как будто спала, – слышит себя миссис Полссон.

– Нет. Это солдаты новой азербайджанской армии, – сказал Мак-Грегор. – Они искали в машине жандармов. Где-то поблизости, как раз на нашей дороге, происходит бой.

На миссис Кинг было телесного цвета платье, которое безупречно сидело по фигуре, туфли на высокой шнуровке выше щиколоток. На плечи ниспадали каскады черных холеных волос.

– Как Джилли лежала? На спине? Или на животе? Вдоль постели или поперек? Пожалуйста, попытайтесь вспомнить. Знаю, это ужасно тяжело.

– Мы закончили. Если захочешь зайти в обеденный зал, пока я там прибираюсь, обсудим планы на следующую неделю, а потом я тебя отпущу.

– Она спала на боку.

– А где губернатор?

Она вроде бы ничего не заподозрила, но тут, как назло, из тени выступил Шайа и встал рядом со мной. Миссис Кинг даже глазом не моргнула при виде его.

– Значит, когда вы вошли в комнату, Джилли лежала на боку? «Боже мой, Суити написал на пол. Суити? Ты где? Спрятался под кроватью? Опять забирался в постель? Нельзя, Суити! Ты не должен так делать! Иначе я тебя отдам. И не думай, что меня можно провести!»

– Эта дорога ведет в его поместье, но оно, наверно, в осаде.

– Уже вернулся, – обратилась она к сыну, который неторопливо к ней направлялся. В своих туфлях на высоченной шпильке она была с ним почти наравне.

– Нет, – выдавливает сквозь слезы миссис Полссон. «Джилли, пожалуйста, проснись. Пожалуйста, прошу тебя. Ну же! Нет… нет… этого не может быть!»

– Да, я же только в тренажерку ходил. Я тебе говорил.