– Да уж, – согласился Холден.

– На разбирательство со всеми потребуется время, – сказала Авасарала. – Но часть вины за задержку я возлагаю и на Свободный флот. Если они хотят быстрого разбирательства, не надо было сносить столько судебных палат. Следующий вопрос. Линсдей?

– Напрасно она пытается столько из этого выжать, – сказала Бобби, когда место журналиста в сером заняла блондинка, спросившая что-то о восстановлении и роли в нем АВП. – Это ей еще отольется.

– У нас это первая однозначная победа над Инаросом, – ответил Холден. – Все остальное он, удирая, обдирал до заклепок. Или вынуждал нас пробираться ползком, разряжая мины-ловушки. Даже на Титане мы, похоже, потеряли не меньше, чем приобрели. Земле нужна победа. Да и Марсу, черт возьми, нужна победа. Я только рад, что в этом деле на нашей стороне тоже были астеры.

– Если пережмет, будет плохо выглядеть, когда мы снова потеряем Медину.

Холден поднял голову.

– Почему ты решила, что мы ее потеряем?

– Потому что мне пришлось прикончить рельсовые, – объяснила Бобби. – Захватив их, мы могли бы держать оборону. Но мы их не захватили, а испортили. Будь у нас дюжина кораблей вроде «Роси» или парочка чего-нибудь класса «Доннаджер», могли бы удержаться. Но для этого надо их сюда привести, а Инарос, надо полагать, сейчас не пожалеет последней гранаты и пули, лишь бы попасть в задницу любому идущему к нам кораблю. И хорошо, если его патрон с Лаконии еще не послал им же украденные марсианские корабли, чтобы нас ликвидировать.

Так раздумывал Завдят о будущем своей профессии. И не только раздумывал — он готовился к тому, чтобы стать настоящим рабочим будущего. С этой целью он поехал в Златоуст, начал заочно учиться в Московском политехническом институте. Ганеев любит станки, любит возиться с ними и знает, что без инженерных знаний он никогда не сможет понимать их, стать их настоящим хозяином.

Узел, чуточку распустившийся после высадки на Медину, снова стянулся у Холдена под ложечкой.

Недостаток знаний он ощущает уже сейчас. Даже теперь цех нормалей чем-то напоминает завод-автомат. Станков много, а рабочих не так уж много, десятки. У некоторых станков совсем никого не видно. Станок работает, рокочет, одна за другой падают в железное корытце обработанные гайки и болты. Подойдет иногда работница, высыплет в бункер заготовки гаек, осмотрит его и уйдет к другим станкам, займется другим делом. Это работает станок-автомат.

– О, – протянул он, – вот как. Ну а план на этот случай у нас есть?

Вот другой станок, огромный, как трактор. К нему приставлены шесть длинных труб. В трубы вставляют металлические штанги длиною в несколько метров. Рабочий включает станок и уходит, а станок сам понемногу втягивает в себя каждую из этих штанг, обрабатывает на ее конце гайку, отрезает ее, выбрасывает в железное корытце. Это тоже станок-автомат.

Но есть и такие станки, при которых рабочий должен находиться неотлучно. У него немного дела — он вставляет и вынимает по одной детали. И все же такие станки уже называются полуавтоматами.

– Драться как черти и надеяться, что плохие парни, убивая нас, потеряют время и не успеют закрепиться до прибытия тех, кого пришлют нам на смену Авасарала с Ричардс.

К одному из таких гайконарезных полуавтоматов и направляется Завдят Ганеев.

– А-а.

4

– Мы были покойниками с той минуты, как я подорвала тот реактор. Что не лишает нас достоинства. Да и холм здесь хорош.

– Что-что?

Цех нормалей представляет из себя длинный и широкий зал. В середине его в два ряда идут колонны, подпирая высокий потолок. Колонны и промежутки между ними пестрым-пестры от множества плакатов, лозунгов, стенных газет, всяческих бюллетеней и красочных графиков.

Бобби взглянула на него, удивляясь, что Холден не узнал идиомы.

Между колоннами оставлен широкий проезд для электрокаров и грузовиков-тягачей. По ту и по эту сторону проезда сплошь, в несколько рядов, стоят станки. Каких только здесь нет станков! Токарные, сверлильные, нарезные, фрезерные, шлифовальные, большие и маленькие, старые и новые.

– Хороший холм, чтобы на нем умереть.

Каждый станок Ганеев знает до мельчайших деталей. Знает, когда станок появился в цехе, в каком состоянии его механизм, какой у него «характер», какие у него капризы. Он любит и умеет быстро и точно настраивать станок, чтобы он выпускал болты и гайки нужных размеров.

И теперь, появившись в цехе, он окидывает станки любовным долгим взглядом. Станки разговаривают на разных языках, словно приветствуя Завдята, своего хозяина.

Вот идет навстречу Завдяту Сергей Иванович Тиунов, секретарь цехового партийного бюро, невысокий стройный человек с подвижным, веселым лицом и очень ясными серыми глазами. Он еще далеко, но Завдят видит на его лице ласковую усмешку и читает в глазах вопрос: «Чем кончилась поездка? Приняли?»

Глава 47

Завдят издали утвердительно кивает, и Сергей Иванович поднимает над грудью крепко сжатые руки. «Крепко жму руку и поздравляю!» — обозначает этот безмолвный жест.

Филип

Медленно, не торопясь, они идут друг к другу и встречаются на середине цеха.

— Я же тебе говорил — не волнуйся, примут. Вот видишь — и приняли, — говорит Тиунов.

– Как это было? – с деланой небрежностью спросил Филип.

— Зачислен без экзаменов. Медаленосец, — улыбается Ганеев.

Ее звали Мартой. Широкое лицо вдоль подбородка было забрызгано родинками. Волосы светлее кожи. Она одна из собравшихся в клубе вроде бы готова была терпеть новичка. Когда затеяли караоке, протянула ему микрофон – он, впрочем, не взял. Когда зал наполнился, пустила его за свой столик, с краю. Не то чтобы с ней, но и не совсем отдельно. Она выросла на Каллисто, здесь и родилась. Работала на каком-то складе, выписывала квитанции. Была примерно годом старше него. Когда это случилось, ей исполнилось шестнадцать.

— Поздравляю. Теперь ты у нас без пяти минут инженер, — шутит Сергей Иванович.

Она прищурилась, склонила голову к плечу.

— Какое там — без пяти минут! Без пяти лет — это вернее будет, — качает головой Завдят.

– Налет? Тебе зачем?

— Ничего, и пять лет пройдут…

– Интересно, – пожал плечами Филип. В зале притушили свет, она могла и не заметить, как он покраснел. – Сколько я здесь, столько об этом и слышу.

Завдят пожимает плечами: сказать легко, а вот учиться будет тяжеловато. Уж это наверняка!

Марта покачала головой, отвела взгляд. Кто-то, проталкиваясь к стойке, навалился на Филипа сзади. Тот собирался извиниться – подыскивал слова, – когда Марта заговорила:

— Что нового в цехе? — спрашивает он.

– Был айне день, да. Проснулась утром, как всегда. Собралась в школу. Мама приготовила на завтрак хаш и кофе. Просто айне день как отра[19]. Болтала с кем-то в зале, и тут тряхнуло. Всего раз. Не сильно, но все почувствовали. Стали спрашивать друг друга – все почувствовали. Потом вошел учитель, весь в рапитамине, велел идти в укрытия. Что-то стряслось на марсианских верфях. Думали, реактор рванул. И то было плохо. Только мы вошли, оно опять, и хуже. Много хуже.

— Все то же — левые гайки мучают. Нехватает. Надо что-то предпринимать, Завдят…

Сергей Иванович выжидательно смотрит на Ганеева.

– Но били только по марсианской верфи, – сказал Филип.

В гайках имеется два вида резьбы: один вьется по внутренней части гайки слева направо, другой — справа налево. Поэтому одни гайки здесь называют правыми, другие — левыми. Левых гаек цех выдавал мало, потому что станок был слабый, с одним шпинделем.

Марта пожала плечами.

— Думаю, думаю, Сергей Иванович. Решил сегодня взяться за наш гайконарезной полуавтомат, — говорит Ганеев. — Попробую поставить автоматику.

– Камешек-то один. Нельзя пнуть одну половинку мяча. В общем, включилась тревога, все плачут. А когда нас выпустили, ее уже не было. Марсианская верфь деленда, и половина наших с ней. Было просто… но се[20]. Раньше одно, после другое.

— Берись, посмелее берись, Ганеев! — одобряет Тиунов.

– Но с тобой ничего не случилось, – заметил Филип.

Они расходятся.

Марта чуть заметно качнула головой.

– Мама погибла. Ее убежище треснуло.

Гайконарезной станок стоит в дальнем конце цеха, и Завдят идет к нему через все помещение. Станочники здороваются с наладчиком. Некоторые поднимают вопросительно брови и делают такой жест, будто пишут пальцем на ладони.

Филипу ее слова пришлись прямо под дых.

– Извини.

Завдяту ясно, что это обозначает: «Записали? Будешь учиться в институте?» Он в ответ утвердительно кивает: «Принят, записали! — и видит одобрительное подмигивание: «Во-от! А ты сомневался!» Завдята здесь хорошо знают. Без малого десяток лет проработал он в цеху. Знают и его намерение получить диплом инженера, интересуются его успехами…

– Говорили, это было быстро. Она даже не поняла.

– Да, – сказал Филип. Его ручной терминал звонил четвертый раз за час.

Гайконарезной станок когда-то был автоматом: заготовки гаек засыпали в бункер — подобие ящика, — они по движущейся цепочке сами поступали в станок, и там метчик[1] нарезал внутри отверстия гайки серебристую правую резьбу. Когда в годы войны станок привезли на Урал, вся его автоматика, — так назывался бункер с устройством, подающим гайки в станок, — оказалась неисправной. Станок стали использовать как полуавтомат. Около него сидела работница и одну за другой вставляла гайки в узкую щель. Но работница не могла вставлять гайки так быстро, как это делала автоматика. Обычно работница пропускала один ход станка и вставляла гайку через ход. Таким образом, станок обрабатывал гаек вдвое меньше, чем мог.

– Ты точно не хочешь ответить? – спросила Марта. – Твоя девочка крепко тебя добивается.

– Нет. Не надо, – ответил он. И еще: – У меня тоже нет матери.

Понятно, что Ганееву это не нравилось. Гаек с левой резьбой выпускали мало, из-за них часто происходили не очень-то приятные разговоры со сборщиками автомобилей. Наладчик давно подумывал о том, что надо восстановить автоматику, но не решался браться за такое дело: чувствовал, что маловато знаний. Теперь, окрыленный своей удачей в Златоусте, он осмелел и решился. Ведь он уже не ученик 10 класса вечерней школы, а студент-заочник политехнического института. Это обязывает браться за дела более сложные, чем простая наладка станков.

– А с твоей что?

– Ушла от отца, когда я был совсем маленьким. Папа рассказывал, он меня спрятал, потому что она сошла с ума. Я не знаю. Я ее впервые увидел несколько месяцев назад, но теперь ее снова нет.

Работа по восстановлению автоматики оказалась, как и думал Ганеев, не простой: часть деталей была утеряна, другая — износилась, и Завдяту пришлось самому делать все расчеты, чертить и заказывать новые детали ремонтникам. Прошла целая неделя, прежде чем удалось собрать автоматику. Наконец, полуавтомат стал автоматом.

– По-твоему, она похожа на сумасшедшую?

Он стал выдавать вдвое больше гаек с левой резьбой, но все же их нехватало. И Завдят продолжал думать: как решить задачу? Где найти выход? Как добиться, чтобы левые гайки выпускались в таком же избытке, как и правые?

– Да, – сказал Филип. И: – Нет. Похоже, она сама решила уйти.

– Сурово.

Однажды он остановился у станка, который нарезал правые гайки. Это был красивый гайконарезной полуавтомат. На его вершине, прикрытый кожухом, крутился длинный горизонтальный вал. Он вращал шесть вертикальных шпинделей. Шесть шпинделей! Это значило, что станок обрабатывал по шесть гаек сразу — в шесть раз больше, чем тот одношпиндельный автомат, который нарезал левые гайки.

– Она мне сказала: у каждого в жизни есть одно право – право уйти.

Завдят невольно залюбовался могучим красавцем-станком, а самому все-таки было досадно: правых гаек было в избытке, и станок часто простаивал, потому что для него нехватало работы. Использовать его для нарезки левой резьбы было невозможно. Дело в том, что шпиндели могли вращаться только в одну сторону.

Марта недоверчиво хмыкнула.

– Сучье дело – сказать такое сыну.

«А что, если..?» — внезапно подумал Завдят. Он поднял кожух и стал внимательно рассматривать главный вал станка, вращавший шесть шпинделей. «А что, если заставить часть шпинделей вращаться в другую, противоположную сторону? Тогда одни шпиндели нарезали бы правую резьбу, другие — левую. Это было бы здорово! Но как это сделать? И возможно ли сделать?»

Вход в клуб был устроен как шлюз – с наружной и внутренней дверью по концам короткого коридора, чтобы входящие не впускали яркого света снаружи. Яркая полоска и несколько силуэтов означали, что обе двери открылись разом. Филип подумал, не рассказать ли девчонке побольше. «Я думал, что видел, как она покончила с собой, только она, оказывается, не умерла. Просто опять ушла». Это было бы правдой, хоть и мало походило на правду. О таком можно говорить только с теми, кто там был. Ручной терминал снова звякнул.

Завдят накрыл вал кожухом и отошел от станка. Ганеев рассматривал другие станки, советовался с технологами, рылся в учебниках и справочниках, набрасывал на бумаге разные эскизы и все думал и думал. Наконец, решение пришло, очень простое и ясное. Ганеев решил разрезать главный вал на две части и затем соединить его через три шестеренки.

Кто-то резко толкнул его. Табурет накренился, Филипу пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. Марта вскочила с криком:

Так и поступили: вал разрезали, на получившиеся таким образом концы его надели шестерни, а между ними поставили третью шестерню — промежуточную. Теперь одна часть вала вращалась по-старому, а вторая — в противоположную сторону. Четыре вертикальных шпинделя тоже крутились по-старому, а два на другой части вала вращались в обратную сторону и нарезали левые гайки.

– Берман, кве са?

Получилось просто и хорошо. Цех теперь выдает и правые и левые гайки в избытке. Завдят спокоен…

Филип медленно обернулся. Толкнул его ровесник, может, годом или двумя старше. В темно-зеленом спортивном костюме с логотипом погрузочной компании на рукаве. Подбородок вздернут, грудь колесом, плечи расправлены. Все в нем предупреждало о готовности к драке, однако Филипа он не ударил.

– Кве наммен?

– Филип, – ответил Филип. Тяжесть пистолета в кармане ощущалась как оклик. Филип медленно, хладнокровно продвинул ладонь к рукояти. Марта втиснулась между мужчинами, раскинула руки. Заорала, что Берман – этот, со вздернутым подбородком – не в своем уме. Что он дурак. Что она всего-то поговорила с койо, а Берману ревность крышу снесла, и валил бы он. Берман все вертел головой, пытался через ее плечо разглядеть Филипа. Филип ощутил, как вскипевшая было злоба в нем затихает, словно снятый с огня суп. Достать пистолет, навести – медленно, чтобы койо успел понять, что его ждет, – потом бабах и удар отдачи в кисть. Он – Филип Инарос. Он убил миллиарды. Он убил мать Марты.

5

– Ничего, – сказал Филип, вставая. – Недоразумение. Без обид, са-са?

В середине сентября почтальон принес на квартиру к Ганеевым пакет. Он был такой громадный, что сыновья Завдята — двухлетний Роберт и четырехлетний Виктор — никак не могли оторваться и все норовили утащить «письмище» куда-нибудь в закоулок и всласть им наиграться.

– Беги, мудак пинче! – выкрикнул ему в спину Берман, потом что-то закричала Марта, Берман ответил, но Филип уже протиснулся в поддельный шлюз и дальше, в коридор. Здесь было светло. Запах спиртного и дыма еще несколько секунд держался вокруг него, потом его унесло ветерком из вентиляции. Филипа трясло. Колотило. Руки чесались кому-нибудь или чему-нибудь врезать. Он шел, не понимая, куда идет, лишь бы двигаться. Притомить засевшего у него в крови зверя.

Жена Завдята — Зинаида Максимовна отогнала малышей и запрятала пакет подальше. Вечером с работы пришел Завдят и распечатал пакет. Оказалось, что консультационный пункт института прислал программу учебного курса, методические указания и график сдачи контрольных работ.

Он шел по Каллисто. Светлые коридоры – шире, чем на большинстве знакомых ему станций и кораблей, узор сот на выгнутых стенах напомнил ему о футболе. Батареи отопления на потолке излучали тепло ему на макушку, а холод лунного тела подкрадывался из-под ног. Люди шли пешком или проезжали на мотоциклах, на картах. Он гадал, многие ли из них лишились родных при атаке на Каллисто. Он уверил себя, что тогда погибли только пыльники. Солдаты, которым было поручено не давать Поясу поднять голову над водой, пока он не захлебнется. В его представлении отец вел Пояс к единству против всех, кто норовил лишить их и будущего, и прошлого.

— Ну вот, пора приниматься и за дело, — сказал Завдят и улыбнулся.

Филип и сейчас так думал. Сомневался, но верил. Мир в его глазах будто раздвоился. Одна Каллисто осталась целью его диверсии. Важнейшей победой, позволившей разбомбить Землю и освободить Пояс. По другой Каллисто он сейчас шел – здесь обычные люди потеряли в катастрофе матерей и детей, мужей и друзей. Эти две Каллисто были разными, не сочетались. Как два корабля с одним названием, но разным устройством и функциями.

Признаться, он уже начал нервничать — так долго не получал никаких известий из института. Учебный год начался давно, полным ходом занимались вечерние школы и техникумы, а институт молчал. Уж не случилось ли что-нибудь? Но вот, наконец-то, пришло долгожданное письмо!

И отца у него теперь было два. Один вел бой против внутряков, и его Филип любил, как растение любит свет, а другой перекручивал каждую ошибку, сваливая ее на кого угодно, лишь бы не на себя. Был Свободный флот – первая настоящая надежда Пояса, и был Свободный флот, разваливающийся на части. Меняющий лидеров и командиров чаще, чем сменяют воздушные фильтры. Сосуществовать они не могли, а он не мог отказаться ни от одной версии.

И опять, как в былое время, когда Завдят занимался в вечерней школе, в семье Ганеевых установился особый учебный порядок: Завдят «умещал два дня в одном».

Ручной терминал снова пискнул. Филип выхватил его из кармана. Запрос на связь от Карала и от «Пеллы». Двенадцатый по счету. Филип ответил.

– Филипито! – заговорил Карал. – Ты где был, койо?

Вернувшись с завода и пообедав, он ложился спать. Зинаида Максимовна отсылала малышей играть на улицу или в коридор, чтобы в комнате было поспокойнее. За большим столом раскладывал свои учебники брат Завдята Альберт — он учился в седьмом классе.

Карал находился в рубке, одет в форму. Даже воротничок застегнул, чего обычно не делал. Все равно он не выглядел военным. Остался самим собой, только переодетым.

– Гулял.

Десять часов вечера. Зинаида Максимовна и малыши укладываются спать. Приготовил уроки и Альберт.

– Гулял… – покачал головой Карал. – Возвращайся на корабль. Сейчас же.

– Зачем?

Завдят встает и занимает место брата за столом, кладет перед собой стопку учебников и тетрадей. Из большого конверта он вынимает присланные институтом материалы. Итак, за зиму надо выполнить и выслать в консультационный пункт пятнадцать контрольных работ. Что же, попробуем, много это или мало… С чего начать? Ну что же, начнем хотя бы с высшей математики.

Карал придвинулся к экрану, словно собирался шептать по секрету.

В комнате воцаряется тишина. Нарушают ее только ровное дыхание спящей семьи и ставшее необычайно громким тикание часов.

– С Медины просочилась запись боя, да? Рельсовые пушки не действуют. Медину охраняет один корабль. Один, и это…

В форточку пахнул горный ветерок, напоенный запахами сохнущих трав и смолы. Вместе с ним донесся глухой шорох множества шагов и говор. Часы показывают половину двенадцатого — значит, в кино закончился последний сеанс, зрители расходятся по домам.

– «Росинант», – закончил Филип.

Теперь уж тишина совсем глуха и непроницаема. Когда Завдят меняет учебник высшей математики на учебник химии, шорох книг кажется ему настолько сильным, что он даже тревожно оглядывается на спящих — не проснулся ли кто?

– Си но? Любой корабль, где хоть половина корпуса цела, Марко вызывает. Отобьем Медину, как пожар затопчем, мы.

Через каждый час Завдят меняет учебники и занимается другими предметами: начертательной геометрией, черчением, иностранным языком.

– Да… – сказал Филип.

Во втором часу ночи Завдят выходит на улицу подышать свежим воздухом.

– Получаем свежий сок. Загружаемся под завязку реакторной массой. И уходим. С флотом встретимся по дороге, а твой отец? Никогда его не видел…

Поселок автозаводцев расположен на склоне Ильменской горы, и с крыльца дома, в котором живет Ганеев, отлично видно всю Миасскую долину. Она темна, и только местами то тут, то там созвездиями светятся огни в поселках непрерывно растущего уральского городка. Широким полукольцом мерцают огни привокзалья, Мелентьевского рудника, известковых карьеров.

Голос из-за камеры ручного терминала заставил Карала оглянуться.

– Нашел его?

А справа в каком-то вечном и неуловимом рокоте, гуле светится и дышит автомобильный завод. Завод! Необычайно красив он ночью! Кажется, что в огромном темном морском заливе, со всех сторон окруженном высокими берегами, собрались неведомые корабли. Освещены окна надпалубных построек. Над короткими трубами литейных цехов вьются пересыпанные искрами дымки — такие же дымки, должно быть, вьются и над широкими трубами океанских гигантов.

– Кве но? – ответил Карал, но не Филипу.

Кругом, словно громадные каменные волны, застыли черные горные хребты. Они глухи и безмолвны.

Изображение дернулось, перескакивая на другую камеру. Пустое кресло-амортизатор со смутной тенью вдоль края. Тень удалилась, сфокусировалась, превратилась в отца. Филип приготовился встретить брань, презрение. Выговор, как сопляку. «Будь мужчиной. Скажи: я завалил дело».

И как ни хороши ночные горы, но завод — живое творение рук человеческих — ближе душе Завдята. Скользнешь взглядом по безмолвным склонам, прислушаешься к глухой тишине, представишь, как там сейчас все безлюдно и пустынно, — и почему-то становится скучно. А на завод можно смотреть долго, любоваться им безотрывно. Смотреть, думать, следить за проявлениями человеческой жизни. Жизнь сейчас на заводе не так кипуча, как днем, — ночные смены всегда спокойнее дневных, — зато все звуки, все движения завода отчетливее и слышнее. Во мраке завод кажется особенно громадным, величественным. Его многочисленные огни мерцают и далеко, и близко. Порой так далеко, что даже трудно разобрать — заводские ли это огни или звезды так низко нависли над горизонтом.

Марко сиял, блестел глазами.

Вся сила привязанности к заводу поднимается в Ганееве.

– Ты слышал? Карал тебе сказал?

Далеко за заводом заскользил бледный луч прожектора. На мгновение он вырвал из мглы верхушки копров над Мелентьевским рудником и, точно испугавшись, отшатнулся в сторону, минуту потрепетал в воздухе и исчез, растворился бесследно. Ветерок донес низкий трубный звук: по путям Южно-Уральской магистрали бежала электричка за горы, в Златоуст.

– Про Медину и один корабль? – Почему-то Филипу не хотелось вслух произносить имя «Росинант». Боялся накликать неудачу?

Завдят вздохнул, отворил дверь в дом и вернулся в комнату. Надо было поспать, чтобы встать утром к смене со свежими силами и ясной головой.

– Пришел наш час, Филипито. Все сложилось идеально. Мы их жалили, жалили, жалили и скрывались в темноте, пока они не взбесились. Высунули головы из укрытия, и тут-то мы обрушимся на них молотом!

На «них». Он говорил не о Земле, не о Марсе, не о правительстве внутренних планет. Сознательно или бессознательно – Филип был уверен, как ни в чем и никогда не был уверен, – для Марко «они» были Холден и Наоми Нагата.

Владимир Мальков

– Тогда хорошо, – проговорил он.

ПЕСНЯ

– Хорошо? – Отец заухал филином. – Это он! Шанс, которого мы ждали! Вот как мы их разобьем. Все эти половинчатые звездюки из АВП, что рысью бросились, куда указал Фред Джонсон: Па, Остман, Уокер – все они. Все они увязались за Холденом, а мы и его у них отберем, как прикончили Джонсона. Мы им покажем, как изменять!



Смолкает парк. Уснули клены.
Луной помечен влажный лист.
А в глубине темнозеленой
Еще играет баянист.


Поет баян. Златые горы
Кому-то ласково сулит.
А ночь светла, а тихий город
Как будто дремлет, но не спит.


Вдруг стороною песню кто-то
Повел, как тоненькую нить.
Девичий голос звал кого-то,
Грустил и спрашивал, как быть.


Просил с тревогой и печалью,
Немедля требовал ответ.
— Ах, где ты там, за дальней далью,
И может — жив, а может — нет?


И тот, кто шел в ту ночь со смены,
Услышав песню, замолкал.
Казалось все обыкновенным.
Но каждый думал и вздыхал.


А песня билась и взлетала,
И тихо падала, скользя.
И слов в той песне было мало,
А повторить ее нельзя.



Филип разволновался. Мысль о победе – громкой, торжественной, окончательной – опьянила его. Радость отца захватывала, обещала смыть гнев и сомнения. Но остался другой Филип – маленький и менее эмоциональный, и он с отвращением наблюдал, как вздымается эта волна восторга.

Итак, теперь план – заманить Наоми с любовником на Медину и там убить. Больше того – таким план был всегда. Джонсона убили в рамках этого плана. И Цереру бросили тоже в рамках. Обширная, консолидированная атака единого флота? Это внутряки попались на блестящий замысел отца выманить их из укрытий.

А если и этот план провалится, если что-то сорвется, это тоже окажется задумано с самого начала. У отца появятся новые военачальники, с каждой чисткой лучше прежних. А когда провал уже не удастся выдавать за победу, найдется виноватый. Например, Филип.

– Таких перегрузок мы еще не испытывали, но дело того стоит, – продолжал Марко. – Приз нас ждет тоже небывалый. Главное – не терять времени. Снимаемся через час. Всем: на борт. Все корабли до единого. Мы расплавим проклятое кольцо выхлопом, испепелим Холдена.

Марко, упиваясь предвкушением, хлопнул в ладоши. Филип улыбнулся, кивнул.

– Как только загрузимся, – чуть трезвее подытожил Марко, – уходим. Будь на борту в течение получаса, да?

– Хорошо, – сказал Филип.

Марко с экрана заглянул ему в глаза. Его лицо смягчилось. В нем виделось какое-то чувственное удовольствие, почти неотличимое от любви.

– Славное будет дело, – сказал отец. – Запомнится навсегда.

И, как актер после финальной реплики, отключил связь.

Филип оторвал взгляд от терминала – как очнулся. Только что он был не здесь и не с теми. И вот он опять на том же месте, в коридоре. Если повернуть назад – вернется в тот же клуб. Казалось необъяснимо странным, что отцов славный план битвы и общий коридор Каллисто сосуществуют в одной вселенной. Может быть, потому, что на самом деле они существовали в разных.

До порта было недалеко. Дойти до станции трубы, и через пять минут будет там, да и пешком меньше получаса. Филип сунул терминал в карман, и аппаратик звякнул о пистолет – еле слышное бряканье повторялось при каждом шаге.

Переход от жилой части к докам сказывался в тысяче мелких примет. Здесь не было девчонок-подростков, на пересечении коридоров чаще попадались люди в спортивных костюмах и с инструментальными портупеями. Иначе пах воздух. Может, фильтры использовались те же самые, но в доках всегда стоял запах сварки, синтетической смазки и холода. В запасе осталось еще двадцать минут.

Развилка к гражданскому и военному портам составляла большую букву У. Кто-то додумался отметись слияние коридоров статуей в виде абстрактного Минотавра, блестевшего полированным металлом. Прямо над головой диковатого шедевра висел список причалов и стоящих на них кораблей. На военной стороне значилось семь из Свободного флота, захваченный вместе со станцией земной транспорт и три пустых места. Филип пропустил пару вздохов, любуясь надписью «Пелла», как скульптурой малоприятного человекобыка. На гражданской стороне насчитывалось около дюжины кораблей. Старатели, шахтеры, транспортники. Корабль, доставивший срочную медицинскую помощь. Филип решил, что, если бы не война, кораблей было бы больше.

Экран напротив показывал курсы обмена на пять или шесть десятков валют – корпоративных, правительственных, кооперативных, местных. Под этим экраном прошмыгнула мелкая серая крыса, втиснулась в нору, которой Филип в тени и не разглядел. Звякнул его ручной терминал – он не стал отвечать. Он уже в доке.

У самого поворота к гражданскому порту располагалась маленькая комната ожидания с шестью рядами неудобных керамических кресел лицом друг к другу и ярким оранжевым утилизатором в конце каждого ряда. Старик в жилете из кожзама тупо таращился на Филипа, видя и не видя его. К одной стене крепились грязноватые киоски. Продажа лапши, общественный терминал, два офиса профсоюзов, агент по трудоустройству и подбору жилья. Филип разглядывал их так же рассеянно, как до того – списки причалов.

Ручной терминал снова зазвонил. Он взял аппарат, не глядя, переключил на «без ответа» и достал пистолет. В пустом взгляде старика что-то мелькнуло. Он проводил глазами Филипа, прошагавшего ряд кресел, чтобы отправить в утилизатор сперва пистолет, а за ним и ручной терминал. Филип кивнул старику, и тот после долгой паузы ответил кивком.

Киоск агента по трудоустройству был старым, край прилавка протерт миллионами усталых локтей. На пуленепробиваемом стекле остались маленькие, как звезды, ямки. От киоска слабо пахло мочой. Филип подошел к нему и оперся локтями на прилавок.

– Мне нужна работа.

Седая женщина бросила на него короткий взгляд.

– Что вы умеете?

– Поддержка жизнеобеспечения. Механика.

– То и другое или либо-либо?

– Все равно. Мне просто нужна работа.

Прилавок осветился. На нем возникла виртуальная клавиатура и анкета. У Филипа упало сердце.

– Вставьте идентификационную карту, – попросила женщина.

– У меня ее нет.

Теперь ее взгляд задержался на нем дольше.

Борис Рябинин

– Удостоверение союза.

– Не состою в союзе.

ПО СЛЕДАМ ЛЕГЕНДЫ

– Ни карты, ни удостоверения. Плохо дело, малыш.

У него еще было время. Если бегом, он успеет на «Пеллу» до ухода. Отец бы его подождал. Они погонят к Медине. Отстоят Пояс для астеров, и это будет славная победа. Сердце забилось, но Филип ухватился за край прилавка, сжал, словно боялся, что его оторвут.

– Прошу вас. Мне нужна работа.

Летом 1939 года автору этих строк довелось сопровождать П. П. Бажова в поездке на родину писателя — в Полевской район. Павел Петрович ехал в знакомые места после долголетнего перерыва. С волнением и живым интересом всматривался он в каждую деталь, сравнивая виденное с тем, что было раньше, попутно приводя в разговоре интереснейшие, характерные подробности из прошлого горнозаводского быта и вообще из истории Урала, философски осмысляя многие мелочи, которые прошли бы незамеченными мимо другого глаза. Еще не были написаны сказы «Ермаковы лебеди», «Веселухин ложок», «Не та цапля», и многое другое. Всем им было суждено появиться после этой поездки. Незадолго перед тем общественность Урала широко отметила 60-летний юбилей старейшего уральского писателя. Павел Петрович был полон давно лелеянных творческих замыслов и планов, стремления реализовать их, ехал с намерением воскресить в памяти потускневшие от времени наблюдения ранних лет, набраться новых впечатлений, — ехал, как говорят литераторы, «собирать материал».

В поезде Павел Петрович приумолк, все чаще поглядывает в окно, наконец, негромко произносит:

– У меня чистая контора, малыш.

— Сысертская дача пошла.

– Пожалуйста.

Она не поднимала глаз. Не шевелилась. Правый уголок рта у нее дергался, словно жил своей жизнью. Прилавок моргнул, на нем появился бланк покороче. «ПРЕНОМ. НОМ ДЕ ФАМИЛИЕ. РЕЗИДЕНС. ВОЗРАСТ. КООРДОННЕС»[21].

Смотрю по направлению его взгляда, но никаких особых признаков Сысертской дачи не вижу. Все тот же пейзаж, почти не изменяющийся от самого Свердловска: лес, перелески («колки»), кой-где небольшие лесные пашни, время от времени — неглубокие зеленые лощины. Однако спокойно-уверенный тон Павла Петровича не оставляет сомнений. А вскоре и названия разъездов подтверждают, что, действительно, «пошла» Сысертская лесная дача.

– Посмотрю, что можно сделать, – сказала женщина, не глядя на него.

Филип ткнул пальцем в «Коордоннес».

На соседнем сиденье, за спиной Павла Петровича, двое пассажиров — по виду колхозников — оживленно рассуждают о золотом самородке, найденном незадолго до того в здешних местах. Павел Петрович давно уже с интересом прислушивается к их беседе, неторопливо покуривая папиросу.

– У меня нет ручного терминала.

— Ведь все уж кругом ископано было, перешеек маленький остался. Тут и накопались… Только лопатой ковырнули, и готово!

– Можете зайти завтра, – сказала она так, будто это было самым обычным делом.

Павел Петрович, не выдержав, оборачивается:

ПРЕНОМ: ФИЛИП.

— Велика ли находка?

НОМ ДЕ ФАМИЛИЕ…

— Тринадцать семьсот.

– Ты здоров, малыш?

— Славно. Где нашли?

Она смотрела пристально. Филип кивнул.

— В Косом Броду.

НОМ ДЕ ФАМИЛИЕ: НАГАТА.

— А вы сами-то откуда будете? — поинтересовался он после непродолжительной паузы.

— Из Полевского, — ответил один из беседующих.

— Из Полевского? — оживился Павел Петрович. — Ну что, как он? Изменился?

Глава 48

— Да есть кое-что. Криолит, завод большой. Гумешки, говорят, разрабатывать опять хотят. Домов новых понастроили, стадион. Церква-то знали, где стояла?

Па

— Знал.

Солнце светило достаточно ярко, чтобы пробиться сквозь рыжую, как мандарин, дымку здешних полуденных сумерек. Его место на небе отмечала светлая заплата. Сатурн висел где-то за атмосферой Титана, там же, где обломки сотни с лишним кораблей. Мичо вспомнила, как в разгар боя увидела Сатурн на экране. Так близко, что, казалось, можно разглядеть структуру колец. Она это помнила, но сомневалась, было ли. В воспоминаниях о схватке попадались провалы.

— Ну, так тут, около этого места, стадион нынче…

Курорт потрясал воображение. Купол на пятьдесят метров над уровнем земли, завитки титана и бронированного стекла, ниспадающие плети плюща, как в висячих садах. Террасы и задуманы были так, чтобы создать захватывающий вид с пустого мутного неба. Тут и там вспархивали щеглы – промельки света, искусственные и чужие в искусственной среде спутника – совсем как она. Как все они. Мичо, не вставая с места, видела бассейны и травянистые дворики, огороженные стенками под кирпич. Рядом с шикарными мини-барами блестели фольгой аварийные укрытия. Раненые спали в шезлонгах и полотняных креслах, потому что в госпитале не хватало коек.

Павел Петрович докурил папиросу, молчит и задумчиво щиплет бороду.

Купол курорта выстроили несколько десятилетий назад для богатых землян и марсиан. Здесь финансовые и промышленные воротилы могли отдохнуть, не отрываясь от дел: создания поселений на лунах Сатурна и доставки льда с колец. Туристская экзотика позволяла отдохнувшему здесь объявить, что изведал жизнь на внешних планетах, на деле и не нюхнув ее.

С тех пор курорт процветал, и не только за счет внутряков. Астерам он позволял испытать недоступную для них земную жизнь. Открытый воздух, настоящая, подвижная атмосфера, которой можно не только дышать, но и любоваться. Привозные, с Земли и Марса, продукты и напитки. И потому курорт стал чем-то вроде золотой середины – приютом для землян на внешних планетах, маленькой Землей для астеров. Па подумала, что земляне, возможно, замечали в нем отличий от Земли не меньше, чем она – отличий от Пояса. Может быть, землян и астеров здесь объединяло чувство поддельности.

Станция Мраморская. Недалеко от железнодорожной линии стоит серое каменное здание фабричного типа — мраморный завод. Когда проезжали мимо него, Павел Петрович стал припоминать вслух:

Па здесь никогда раньше не бывала и, будь ее воля, никогда бы сюда не возвращалась.

По террасе за спиной прозвучали шаги. Оборачиваясь, она поморщилась, однако вопреки боли продолжила движение. Теперь обожженная спина, если сидеть смирно, только зудела. Врачи успокаивали, но Па боялась, что стянувшие кожу шрамы лишат ее подвижности.

— Старый заводик. Лет двести, не меньше. Самый тихий завод, какой знаю. Бывало, даже страшновато становилось: идешь по поселку — тихо, никого не видно… Все на заводе. Работали целыми семьями. А работа тихая: шир-шир по плите пилой. Придешь на завод, а там: сам — тешет, сама — вертит, ребята — ширкают. Двести лет камень тешут… А жили бедно, даже собак не держали, кроме попа мраморского, — тот здорового волкодава кормил.

Надя улыбалась устало, но искренне. Она принесла свежие бинты и белый тюбик с мазью. В другой руке у нее был ручной терминал. Мичо скривилась, потом горестно рассмеялась.

– Опять пора?

Видно, было что воспоминания переполняют его, что с каждым оборотом колес паровоза он все больше уносится думами в прошлое.

– Таковы наши радости, – кивнула Надя. – Зато я принесла тебе чем отвлечься.

– Что-то хорошее?

На станции Сысерть вышел, походил по перрону и, возвратившись, сообщил, что станция, пожалуй, не изменилась.

– Нет. – Надя села у нее за спиной. – Та землянка опять хочет с тобой говорить.

Езда не дальняя, — от Свердловска до Полевского по прямой не более шестидесяти километров, — но Павла Петровича разбирает нетерпение, хотя он и старается не показывать этого.

Скинув бумажный больничный халат, Мичо наклонилась. Надя, передав ей терминал, принялась обследовать края закрывавшей ожог искусственной кожи. Нервы, позволявшие ощутить ее легкие прикосновения, были прикрыты живым бинтом. Сенсоры боли сохраняли жуткую чувствительность. Казалось, с онемевшего тела заживо сдирают кожу. Мичо стиснула зубы. Переждала. Пройдя полный круг – по всей спине, вдоль плеча и левого бока, – Надя вздохнула.

— Вот они, Гумешки, смотрите! — спешит показать он в окно.

– Хорошо смотрится? – спросила ее Мичо.

– Смотрится ужасно, а заживает хорошо. Базальный рост по всей кромке.

Поезд медленно подтягивается к остановке. За окном видны обширные, заброшенные выработки. Там и сям торчат трехногие буровые вышки. За ними, вдали, — поселок у подножия невысокой облысевшей горы. По другую сторону железнодорожного полотна дымит большой, обнесенный забором, завод.

– Слава богу за его маленькие милости, – отозвалась Мичо.

Надя издала горлом невнятный звук: не согласие и не возражение. Тихо щелкнула крышечка тюбика с мазью. Мичо подтянула к себе терминал, открыла список сообщений. Новое с Земли было отмечено как важное. От Крисьен Авасаралы. Лидер Земли, самый страшный враг на памяти Па. И вот, однако…

Выходим из вагона. Павел Петрович на ходу осматривается и вполголоса, словно про себя, говорит:

– Мы ошиблись, – сказала Мичо.

— Изменилось, изменилось… Неузнаваемо стало…

– В чем?

Мичо приподняла терминал, чтобы экран был виден Наде.

О своем приезде Павел Петрович никого не предупредил, нас никто не ждал, не встречал. Наняли телегу, погрузили в нее чемоданы, сели сами, и незатейливый экипаж загремел по нескончаемой, вытянувшейся в одну линию главной улице поселка.

– Мы работаем с людьми, с которыми всегда воевали.

Примерно на половине пути возница обернулся:

– И впредь будем воевать. – Это прозвучало, будто Надя обещала ребенку конфетку, но только после настоящего обеда. – Готова?

— Вы у нас бывали? Я как бы видал вас…

Мичо кивнула, и Надя нанесла первую порцию мази. Больно было так, словно Па заново горела. Лучше сосредоточиться на сообщении. Па открыла запись.

— Бывал, — отозвался Павел Петрович. — Давненько уж.

Старуха сидела за письменным столом. Па не в первый раз получала сообщения лично от нее и от нового марсианского премьер-министра, хотя чаще к ней обращались генералы и чиновники помельче. Казалось, о Мичо вспоминали только для исполнения крупной просьбы. От этого она чувствовала себя последней пешкой на доске.

— Я и не говорю, что вчера. Не вчера родился.

– Капитан Па, – заговорила Авасарала, и если в ее тоне проскальзывало презрение, этого следовало ожидать. Надя ниже склонилась над спиной подруги, под ее пальцами расцвела новая боль. – На Медине ситуация пахнет жареным. Холден с группой АВП захватили станцию, но при этом додумались уничтожить рельсовые пушки. И остались без защиты. Свободный флот собрал, кажется, все сохранившие подвижность корабли – общим счетом пятнадцать – и на полной тяге гонит к вратам. Хорошая новость в том, что Инарос, по-видимому, оставил все прочие порты и базы системы. А плохая, разумеется, в том, что, вернув Медину, он восстановит линию снабжения с Лаконии и оборонительные позиции. Если, конечно, мы не найдем способа его остановить.

Авасарала глубоко вздохнула, опустила глаза, а когда снова подняла взгляд, Па увидела другое лицо. Более усталое? Постаревшее. Решительнее?

— Да и я не вчера, — с юмористической серьезностью возразил Павел Петрович. — Вижу по усам, с кем имею дело.

– Я очень, очень сочувствую понесенным вами потерям. Я вас хорошо понимаю – я сама в этой войне потеряла мужа. Могу представить, как мучительно потерять двоих супругов. Я бы не обращалась к вам с просьбой, не будь это так важно, но если вы своими кораблями или влиянием на какие-либо фракции можете помочь остановить или задержать Инароса, нам нужна ваша помощь.

Мне нечем восполнить уже принесенные вами жертвы, но я надеюсь, что вы пройдете со мной последние километры. И что мы вместе положим этому конец. Пожалуйста, ответьте, как только сможете. Свободный флот уже разгоняется.

Когда телега остановилась около Дома приезжих, Павел Петрович вежливо осведомился, как фамилия возчика. Тот, в свою очередь, тоже спросил и, услыхав в ответ: «Бажов», сразу оживился:

Сообщение закончилось, терминал переключился на список. Надя передвинулась к ее боку, и Мичо поежилась.