Юсуф остановился на перекрестке улиц Теоленкату и Мусеокату. Освещенная городскими огнями и луной башня Национального музея выглядела сюрреалистично на фоне черного неба, как какой-нибудь небоскреб из Готэм-Сити. Снежинки, дрейфующие в воздухе, крошечные, будто блокирующие цвет фильтры в изображении.
— Напомни мне, что утром первым делом кто-нибудь должен поговорить с коллегами и боссом Марии Копонен, — попросила Джессика.
Юсуф кивнул. Салон автомобиля наполнился теплым воздухом.
— Хочешь, я заеду за тобой утром?
— Нет, спасибо. Я сама туда доберусь. Поспи как можно больше, день снова будет долгим. — Джессика бросила взгляд на часы на приборной панели автомобиля. 01:47. Она открыла дверь, и холодный порыв ветра ворвался в теплую машину.
— Увидимся завтра.
— В восемь. Спасибо, что подвез. — Джессика застегнула молнию и вышла из машины. На стоянке в конце квартала стояло такси, хотя вероятность того, что какая-нибудь заблудшая душа появится в такой час в февральский вторник была крайне мала.
Джессика проследила, как «Фольксваген Гольф» Юсуфа свернул на Маннергейминтие и исчез из виду. Она достал мобильный телефон. Может быть, Фубу еще не спит? Джессика очень устала, но понимала, что не сможет заснуть сразу. Вряд ли получится выбросить из головы Марию Копонен и женщину, привязанную ко льду. Два убийства совершены абсолютно разными способами. Две красивые женщины с темными волосами.
Джессика почувствовала, как тепло растеклось по пальцам. Кровь бежала по венам, слышался шум в ушах. Яркая, подчеркнутая женственность жертв произвела на нее сильное впечатление. Каким-то образом мысли о безжизненных, но красивых женщинах заставляли ее чувствовать свою собственную сексуальность. Она здесь, и она жива.
— Джесси? — вялый мужской голос в трубке прозвучал удивленно.
— Ты… ты спишь?
— Сплю? К черту сон. Я тебя слушаю.
— Я… — Джессика вздохнула и пересекла пешеходный переход, прижимая телефон к уху. Ветер раскачивал уличные фонари на проводах.
— Все в порядке? — спросил Фубу, теперь уже более серьезно. По голосу Джессики было ясно, что это не обычный звонок.
— Сумасшедшая была ночка.
— Хочешь поговорить об этом?
— Не смогла бы, даже если бы захотела. — Джессика достала из кармана ключи от дома. Она услышала, как на другом конце провода стукнуло сиденье унитаза. Она представила себе грязную холостяцкую берлогу Фубу, вспомнила запах несвежих простыней, пахнущих сексом и духами — и не только ее, но и чьих-то еще. Джессика захотела ощутить рядом с собой мужское тело. Мужчину внутри себя. Так сильно и так долго, что она не смогла бы терпеть, и все это пока она не устала бы настолько, что сон пришел бы сам собой. Она хотела проснуться утром и уйти, зная, что никогда не вернется обратно.
— Хочешь приехать? — спросил Фубу после короткого молчания.
— Возможно. Но мне вставать через пять часов.
— А мы и не будем спать. — Джессика слышала, как Фубу спустил воду в туалете. Она представила, как он падает на кровать в свободных боксерах. Это теплый образ, безопасный в том смысле, в котором она сейчас нуждается. Но потом ее мысли вернулись к окаменевшему лицу Марии Копонен, безупречному макияжу, коктейльному платью, накрашенным ногтям. По телу пробежал холодок.
— Может быть, завтра. Спасибо, что ответил, — поблагодарила Джессика и открыла дверь своего дома.
— В любое время, детектив.
18
Джессика вышла на пятом этаже и закрыла двери старомодного лифта. Затем вставила ключ в замок двери с медной табличкой с надписью «Ниеми».
Она вошла и включила свет в своей квартире-студии, окна которой выходили во внутренний двор. Она сняла туфли, повесила пальто, подобрала бумажки, которые почтальон просунул в почтовый ящик, и какое-то время даже просто постояла, задумчиво оглядываясь по сторонам.
В некоторые ночи, особенно когда она очень уставала, Джессика оставалась здесь, в студии, чтобы поспать. Это было своего рода ролевой игрой для нее, как палатка для игр на заднем дворе, где вы можете спокойно расслабиться.
С тех пор, как Джессика ночевала здесь в последний раз, прошло уже две недели. Это было в ту ночь, когда Фубу позвонил ей пьяный в стельку, будучи таким же очаровательным, как и всегда. Он хотел предложить ей, по его словам, лучший секс в ее жизни. Несмотря на всю браваду, все прошло довольно посредственно. В конце концов Джессика удовлетворилась тем, что накрыла одеялом своего отключившегося гостя и вытерла следы от бокала вина, который выскользнул из его безвольной руки.
Джессика опустила почту на стол и достала из связки ключей второй из них. На правой от входа стене, рядом с альковом, была еще одна входная дверь. Две входных двери в такой маленькой квартире всегда вызывали смех у ее редких посетителей.
Джессика открыла и эту дверь и вышла на вторую лестничную клетку в одних носках. Здесь не было лифта, только лестница, ведущая вниз и на балкон для проветривания, а также на чердак. На лестничной площадке имелась еще одна дверь, без таблички. Джессике не было необходимости включать свет на лестнице, хотя она слышала, как за ней закрывается дверь в студию. Ключ с зеленым резиновым кольцом погрузился в замок. И снова свет залил темную лестничную клетку. Но на этот раз Джессика ввела код системы безопасности, прежде чем пройти по длинному коридору. Она вошла в большую комнату, из эркерных окон которой открывался панорамный вид через парк на залив и на юг к зданию парламента и ярко освещенной улице Маннергейминтие за ним. Дизайн квартиры представлял собой смесь модных решений и старой мебели, консервативного и современного искусства. Полдюжины картин в декоративных рамах висели на длинной стене за двумя диванами. Несмотря на различие стилей, работы Мюнстерхельма, Шерфбека и Эдефельта пребывали в полной гармонии друг с другом.
Джессика прошла через гостиную, мимо винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, и вошла в просторную кухню. Она включила электрический чайник, достала из буфета белую кружку, поставила ее на стол и прислонилась к стойке. Компания Poggenpohl. Если не считать отделки шкафов, кухня в точности такая же, как в доме Копоненов. Три года назад она стоила шестьдесят три тысячи евро, включая саму технику и установку.
Глава тридцать третья
Холден
Вода в хромированном чайнике постепенно начала закипать. Джессика открыла ноутбук, лежавший на стойке, набрала пароль, открыла поисковую систему и ввела malleus maleficarum. Час назад «Молот ведьм» не имел для нее никакого значения, но теперь, когда она увидела те слова на крыше дома Копоненов, девушка не могла удержаться от того, чтобы не погуглить их. Вообще, ответственность за исследование книги и ее истории не лежала на плечах Джессики. Эрн немедленно поручил это специалистам из отдела, Нине и Микаэлю, которые в этот самый момент яростно перечитывали не только книги Роджера Копонена, но и все, что касается «Молота ведьм», который им доставили в середине ночи. Нина и Микаэль — важные специалисты отдела по расследованию убийств, у которых глаз заточен на мелкие детали, критически важные для расследования. Джессика знала и о том, что они встречаются вне офиса, хотя они никому в этом не признавались. Джессика почувствовала угрызения совести. Нина заслуживает лучшего человека — и лучшего друга.
Прихожая была больше кают-компании «Росинанта». Широкие столы со встроенными мониторами и металлическими стульями. Мягкое рассеянное освещение особого спектра, напомнившее Холдену утро на Земле его детства. У него не было мундира, да и звания не было, но рабочий корабельный комбинезон показался не подходящим случаю. Холден выбрал темную рубашку без воротничка и брюки, чем-то напоминающие военную форму, но без претензий и опознавательных знаков.
Джессика открыла англоязычную статью в Википедии. Она была более полная, нежели финская, и содержала средневековые рисунки, детально изображавшие различные методы убийства. Она тщательно просмотрела текст, от некоторых фраз у нее замирало сердце. Подозреваемую ведьму было разрешено пытать, пока она не сознается в колдовстве. Джессика знала, что применение психологического или физического насилия для получения признания не являлось чем-то необычным — это происходит и по сей день во многих авторитарных государствах. Но идея колдовства как уголовного преступления была абсурдна. Сколько невинных людей пострадали только потому, что в глазах католической церкви они были еретиками? Как могло случиться, что одно неверное высказывание, скверный слух или точное предсказание погоды могли кого-угодно отправить на костер под одобрительные крики кровожадной толпы?
Входящая через желтые двойные двери Наоми выглядела под стать, но Холдену почему-то казалось, что на ней такая одежда смотрится лучше. Итак, из всей троицы только Бобби была в форме, хотя и без опознавательных знаков. Правда, и крой, и посадка буквально орали, что она из марсианской морской пехоты. А собирающиеся дальше по коридору люди, с которыми им предстояло встретиться, всё равно знали, кто она такая.
— Ты постоянно одергиваешь рукав, — сказала Бобби. — С ним-что-то не так?
Джессика развернула распечатку, которую дал ей Эрн, и набрала имя работодателя Марии Копонен в поисковой системе, начав просматривать идеально вылизанный веб-сайт компании под названием «Neurofarm». Контрактный производитель нейролептиков, что бы это ни значило. Она могла бы поручить дальнейшие поиски настоящему «двигателю» их команды, Расмусу.
— С рукавом? Нет, с ним всё в порядке. Это со мной что-то не так. Знаешь, сколько раз я занимался подобной дипломатией? Я бывал в сражениях и записывал видео, но чтобы вот так войти, сесть за стол вместе с кучей людей из АВП и объяснять им, что они должны ко мне прислушаться? Этим я занимался ровно ноль раз. Никогда.
— Илос, — сказала Наоми.
Вода в чайнике закипела. Джессика подняла остекленевшие глаза от экрана, бросила пакетик чая в кружку и погрузила его в горячую воду. Кружка оказалась горячей, и кончики пальцев онемели. Прошло уже много лет с тех пор, как Джессика мечтала потерять чувствительность не только в пальцах, но и в каждой клеточке своего тела.
— Ты про то, как один парень убил другого прямо на улице и сжег живьем кучу людей?
— Да, про это, — вздохнула Наоми.
Джессика захлопнула крышку ноутбука и потерла глаза. Она сгорала от желания погрузиться в это дело, но ее мозгу нужен был отдых. С горячим чаем в руке она прошла в гостиную. Комната была похожа на музей, который она постепенно обновляла каждый год. Старый рояль был закрыт, как и кофейный столик, который передавался в ее семье по наследству в течение столетия. Бледно-розовые обои уступили место светло-серой краске. Тем не менее квартира выглядела биполярно, будто человек, живущий в ней, не мог определиться, тридцать ему лет или восемьдесят. По какой-то причине в последнее время это очень беспокоило Джессику.
Бобби положила ладони на встроенный в стол экран. Тот на мгновение вспыхнул в ожидании команды, но когда ее не последовало, снова потух. У двери раздались приглушенные голоса. Женщина с астерским акцентом спрашивала что-то насчет стульев. Ей ответил мужчина, но слишком тихо, чтобы разобрать.
Холод наполнил Джессику, как будто ветер снаружи поселился внутри нее. Она поймала себя на том, что жалеет, что не пошла к Фубу. Дом, в котором Джессика родилась и всегда чувствовала себя в безопасности, никогда не был слишком большим, голым и одиноким. Но сегодня Джессика была уверена, что не сможет уснуть.
— Я уже бывала в подобных местах, — сказала Бобби. — Политика. У каждого свои интересы, и никто не говорит вслух, чего хочет на самом деле.
19
— Да? — протянул Холден.
— Полное дерьмо.
Шепот. Он звучал не близко, а доносился будто бы издалека, слишком издалека, чтобы быть реальным. И поэтому казался таким необычным. Джессика открыла глаза. В гостиной было темно, телевизор выключился автоматически по таймеру. Время на электронных часах показывало 3:30 утра. Снаружи завывал ветер, стекла скрипели. Несмотря на это, в квартире было душно и жарко.
Шепот. Джессика села.
Сбрасывая скорость, набранную по время сражения, «Росинант» затормозил у станции Тихо резче, чем они планировали, и все чувствовали себя не в своей тарелке, как будто из-за недомогания или печали. Холден устроил в кают-компании небольшую церемонию, все поделились своими воспоминаниями о Фреде Джонсоне и погоревали вместе. Молчали только Амос, дружелюбно улыбаясь, как обычно, и Кларисса — она сосредоточенно сдвинула брови, словно пыталась решить головоломку.
— Кто здесь?
Когда все разошлись, Холден обратил внимание на то, что Алекс и Сандра Ип вышли вместе, но у него не было ни времени, ни морального настроя для беспокойства об их сближении. С каждым часом они еще на несколько тысяч км приближались к Тихо и этой встрече. Холден проводил всё свободное время у себя в каюте за закрытой дверью, посылая в пустоту Солнечной системы сообщения. Мичо Па. Драммер на Тихо. Дэмиану Шорту, взявшему в свои руки бразды правления на Церере. Но в основном Крисьен Авасарале.
Джессика спросила это, хотя и понимала, что голос принадлежал ее матери, когда-то это был самый красивый голос в мире. Она помнила, как чувствовала ее шепот, пока солнечные лучи проникали сквозь ее закрытые веки. Она помнила нежные руки, которые поднимали ее и держали. Их носы соприкасались в «эскимосском поцелуе».
Каждый долгий и тяжелый день он обменивался сообщениями с Луной. Длинные лекции Авасаралы о том, как вести себя на встрече, как представить себя и свои аргументы. А что еще важнее, как услышать, что говорят и не говорят другие. Она послала Холдену досье на всех главных игроков АВП, которые могут там быть: Эйми Остман, Мику эль-Даджайли, Ляна Гудфорчуна, Карлоса Уокера. Всё, что известно о них Авасарале — семьи, чем занимались их фракции и что, как она подозревала, они совершили. За ними тянулся огромный шлейф пересекающихся и расходящихся интересов, личных обид, влияющих на политические решения, и политических решений, влияющих на личные связи. И вместе с этим Авасарала вливала в его уши поток отшлифованных всей ее жизнью политика озарений, пока Холден не пьянел от этих разговоров до тошноты.
Шепот. Мама, должно быть, знает, что Джессика проснулась. Так почему же она все еще шепчет? В чем дело, мама? Но мать не отвечала, она просто сидела за длинным обеденным столом спиной к Джессике. Я опоздала к завтраку? Ты с ума сошла, мамочка? Не сердись, мамочка.
Шепот. Джессика медленно встала. Ее ноги показались ей легкими, как перышко. Колени стали гораздо крепче, чем обычно по утрам. Ничего не болело. Она легко скользила к кухонному столу.
«Выступать с точки зрения сильного или просто задиры, капитулировать или напроситься на оскорбления — годятся только смешанные стратегии. Всё это слишком личное, но и они это знают. Попытку подольститься они чуют с такой же ясностью, как если бы кто-то пёрнул. Если обращаться с ними как с драгоценностью в тот момент, когда можешь перегнуть их об колено, ничего не выйдет, ты уже облажался. Они неверно тебя оценивают, так воспользуйся этим».
— Мама? — позвала Джессика и вдруг поняла, что не узнает собственного голоса. Это был не голос ребенка, а голос взрослого. Но мать не обернулась. Черные волосы рассыпались по обнаженным плечам. У матери был такой вид, словно она собиралась на вечеринку. Под стулом, рядом с ее босыми ногами, стояли великолепные туфли на шпильках. На ней было черное вечернее платье, то самое, в котором она была на своем первом большом гала-концерте.
Войдя в переговорную комнату станции Тихо, Холден решил прикинуться упрощенной версией Авасаралы, живущей в его подкорке. Это как за несколько недель сделать работу, планируемую на десятилетия, и в какой-то степени так оно и было. Холден не мог спать, но и бодрствовать не мог. Когда они наконец добрались до станции Тихо, он не знал, что сильнее — страх или чувство облегчения.
Прогулка по обитаемому кольцу Тихо в первый раз после возвращения вызывала ощущения призрачности. Всё так знакомо — бледные пенистые стены, терпковатый запах в воздухе, звуки музыки в стиле бангра, просачивающиеся из далеких мастерских, но сейчас всё это приобрело другое значение. Станция Тихо была домом Фреда Джонсона, а теперь перестала. Холдена не покидало чувство, что кого-то не хватает, а потом он вспоминал кого.
Шепот. Джессика улыбнулась, когда поняла, что мама говорит на иностранном языке. Джессика говорит по-английски с друзьями в школе, по-шведски дома с матерью и по-фински с отцом. Но язык, на котором шептала сегодня утром ее мать, был Джессике незнаком. Она не понимала, что означали эти слова. В том, как мама говорила их, было что-то зловеще механическое. Они звучали так, будто она читала что-то с листа, что-то, чего сама не понимала. Внезапно в голову Джессики закралась пугающая мысль. А что, если фигура, сидящая к ней спиной, вовсе не мама, хоть и похожа на нее? Джессика все еще не видела ее лица. Плечи алебастровые. Лунный свет, льющийся через окно, образовал мостик к креслу, в котором сидела ее мать.
Драммер не показывала свою печаль на публике. Встречая их, она была всё той же главой службы безопасности, как и раньше — резкой, настороженной и деловой. Она встретила их в доках с вереницей каров, в каждом по паре вооруженных охранников. От этого Холдену уж точно не полегчало.
— Мама? — тихо позвала Джессика, направляясь к обеденному столу. Она хотела, чтобы мама повернулась и продемонстрировала Джессике свою красивую улыбку. Взяла ее на руки. Она хотела почувствовать себя ребенком. Хотела, чтобы мир снова стал таким, каким он был в шесть лет.
— Кто теперь здесь за главного? — спросил он, когда они остановились у перегородки, за которой находилась административная секция.
Из динамиков доносилась «Imagine» Джона Леннона. В комнате стоял кислый запах, немного похожий на запах того, что папа иногда сливает в раковину. Но сегодня утром от папы не осталось и следа.
— Официально — Бредон Тихо и совет директоров, — ответила она. — Вот только они в основном на Земле и Луне. Даже носа сюда не показывали. Всегда боялись замарать руки. А мы здесь, так что пока кто-нибудь не явится и не докажет свои претензии, то управляем станцией мы.
— Мы?
Шепот. Слова шипят, словно выскальзывают из зубов, в них есть доля сдерживаемой агрессии. Теперь Джессика стояла позади мамы и касалась ее обнаженного плеча. А потом мама медленно обернулась. Это действительно она. Но улыбка была совсем не той, на которую надеялась Джессика, совсем не та улыбка, которая играла у мамы на губах в тех многочисленных случаях, когда она будила свою дочь. Это была совсем не счастливая улыбка.
Драммер кивнула. Ее взгляд посуровел, не то от горя, не то от гнева.
Джессика почувствовала, как ее охватил ужас, она не могла пошевелиться. Она пыталась закричать, но не смогла. Мама томно поднялась со стула, ее движения были скованны и неестественны, как будто кто-то раздробил каждую косточку в ее теле и беспорядочно склеил обратно. Джессика попыталась сделать шаг назад, но ее ступни твердо стояли на полу. Она будто была закреплена на месте.
— Джонсон хотел, чтобы я присматривала за станцией до его возвращения. Так я и планирую поступить.
— Посмотри в зеркало, — прошептала мама и сделала шаг к ней. Руки были вытянуты, пальцы скрючены, как когти стервятника, готовые вонзиться в ее волосы.
***
А потом Джессика ощутила, что падает. Ее пальцы сжали одеяло, диван был мокрый от пота. В гостиной было темно, телевизор выключился автоматически по таймеру. Электронные часы показывали 3:30 утра. Снаружи завывал ветер, стекла скрипели.
Его должны были ждать четверо.
А их оказалось пятеро.
20
Холден узнал всех, о ком ему говорила Авасарала. Широкоплечий и круглолицый Карлос Уокер, ростом даже ниже Клариссы, выглядел неестественно невозмутимым. Эйми Остман сошла бы за школьную учительницу, но несла ответственность за большее число атак на военные объекты внутренних планет, чем все остальные вместе взятые. Лян Гудфорчун, которого Фреду удалось завлечь за стол переговоров только обещанием амнистии для его дочери, бывшей важной шишке в АВП, ныне содержащейся в секретной тюрьме на Луне. Мика эль-Даджайли с мясистым, пронизанным венами носом пропойцы полжизни занимался координацией независимых школ и больниц в Поясе. Его брат был капитаном «Аэндорской волшебницы», когда ее уничтожил Вольный флот.
Женщина средних лет с острыми скулами окинула Джессику оценивающим взглядом. Минутой раньше Джессика сообщила ей, что она и есть гостья Коломбано.
Пятым оказался седовласый человек с щербатым лицом и уважительной улыбкой, почти извиняющейся, хотя и не совсем. Холден явно его знал, но не мог вспомнить откуда. Он попытался сохранить бесстрастное выражение лица, но тот человек без труда заметил его усилия.
— Для вас зарезервированы два билета, — проговорила женщина по-итальянски.
— Андерсон Доуз, — представился он. — Не думаю, что мы встречались, но Фред часто о вас рассказывал. И конечно, мне известна ваша репутация.
— Я одна.
Холден пожал руку бывшему губернатору Цереры, вхожему во внутренний круг Марко Инароса, но его мысли беспорядочно скакали.
— Хорошо, — сказала женщина, заставив себя улыбнуться.
— Я гадал, увижу ли вас здесь, — сказал он.
— Добро пожаловать.
— Я не объявил о своем приезде. Тихо — рискованное место для человека моего положения. Я полагался на Фреда в качестве поручителя. Мы много лет работали вместе. Печально слышать о нем такие новости.
Джессика положила билет и программку в сумочку, прошла мимо женщины в кассе, почувствовав на своем затылке ее критический взгляд.
— Это большая потеря, — сказал Холден. — Фред был отличным человеком. Мне его не хватает.
— Как и всем нам, — кивнул Доуз. — Надеюсь, вы не возражаете против моего неожиданного появления. Эйми связалась со мной, когда решила лететь, и я напросился с ней вместе.
Внутри царила приятная прохлада. Стены были украшены орнаментом, пространство напоминало церковь, но полностью лишенную религиозных атрибутов и произведений искусства. Люди постепенно стекались в маленький концертный зал, некоторые были одеты в рубашки поло и шорты, другие так, будто собирались посетить оперный гала-концерт. Гул голосов эхом отдавался в высоком зале. Большую часть посетителей концерта явно составляли туристы. Судя по вывеске на улице, билеты стоили не больше нескольких десятков евро, так что вряд ли Джессику ждал концерт мирового класса.
«Отлично, чем больше народу, тем лучше», — подумал Холден, но воображаемая версия Авасаралы нахмурилась.
— Я рад, что вы здесь, но вы не сможете присутствовать на встрече.
— Я могу за него поручиться, — сказала Эйми Остман.
Джессика была в темно-синем платье и туфлях на шпильках. Она знала, что выглядела великолепно, но не была уверена, нарядилась ли она под стать событию или исключительно для Коломбано. Когда она красилась в гостиничном номере, ее охватила внезапная неуверенность. Образ плачущего Коломбано и металлическое кольцо на его левом безымянном пальце снова предстали перед ее глазами. Тот факт, что он заказал два билета для Джессики, означал, по всей видимости, что он не искал компании. Не покажется ли странным, что она пришла одна? И, главное, не выдаст ли это ее лжи о друзьях? Узнает ли Коломбано ее в толпе? Поздоровается ли он с ней? Будет ли у них возможность перекинуться несколькими словами после концерта?
Холден кивнул, пытаясь представить, что сказала бы Авасарала, но в голове вспыхнул только почти забытый голос Миллера.
— Так дела не делаются. Надеюсь, вы не возражаете подождать снаружи, мистер Доуз. Наоми, ты не могла бы устроить его поудобней?
Джессика снова достала билет и посмотрела на него. Билет не имел указания места. Первые несколько рядов были уже заполнены. Большинство зрителей явно относилось к пожилым людям, но в толпе также мелькали лица нескольких молодых пар. Джессика села на крайнее сиденье в ряду и опустила сумочку на колени. На сцене было четыре струнных инструмента: бас и виолончель опирались на подставки, две скрипки покоились на стульях.
Наоми шагнула вперед. Доуз удивленно качнулся на пятках. «Это твой дом, — произнесла Авасарала в голове у Холдена. — Если они не уважают тебя здесь, то нигде не будут уважать». Доуз взял со стола ручной терминал и белую керамическую чашку, а потом удалился, кивнув Холдену с напряженной улыбкой. Холден занял свое место, радуясь, что рядом такая надежная и грозная Бобби. Эйми Остман поджала губы. Если желаешь взаимного уважения, нужно сначала спрашивать, а уж потом приглашать кого-то на тайную встречу. Но высказать это вслух было бы грубовато.
Джессика ощутила кислый привкус во рту. Прежде чем прийти, она заказала в кафе бутылку просекко, выпила два бокала, а затем оставила почти полную бутылку в сгущающихся венецианских сумерках. Алкоголь согрел ее живот и успокоил, как рука верного друга на плече.
— Если желаешь взаимного уважения, нужно сначала спрашивать, а уж потом приглашать кого-то на тайную встречу.
Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем расселись последние гости. Аншлага не было: повсюду стояли пустые стулья. Наконец из динамиков донесся звонок. Освещение слегка приглушили, болтовня стихла, как будто кто-то нажал на выключатель. Затем из глубины зала донеслись шаги, и публика захлопала. Одетые в парадные костюмы музыканты, мужчины и женщины разных возрастов, прошли мимо нее к сцене, каждый взял свой красноватый деревянный инструмент.
Эйми Остман откашлялась и отвернулась.
Звуки настройки инструментов отдались эхом в безмолвном зале. Коломбано на сцене не было. Джессика бросила взгляд на двери в задней части зала, но они оказались закрыты. Что происходит? Она пришла в правильное место, ее имя было в списке. А Коломбано сказал, что будет выступать сам.
— Ладно, — сказал Холден. — Предполагалось, что это будет выступление Фреда Джонсона, но его больше нет. Я знаю, вы все приехали сюда из-за силы его убеждения и его репутации. И я знаю, вы все встревожены из-за Марко Инароса и Вольного флота. Но я также знаю, что со мной вы встречаетесь впервые и наверняка не вполне доверяете.
Джессика достала из сумочки программку. Концертный зал на фотографии был тем же самым. По крайней мере, некоторые из участников оркестра явно походили на музыкантов с фотографии. Почему здесь нет Коломбано? С ним что-то случилось?
— Вы Джеймс Холден, — произнес Лян Гудфорчун таким тоном, будто хотел сказать «Уж конечно, не вполне доверяем».
Теперь инструменты были крепко зажаты в руках музыкантов. Смычки взметнулись в воздух. Музыканты кивнули друг другу. Смычки начали двигаться взад и вперед, создавая такой яркий тон, что у Джессики мурашки побежали по коже. Она бросила взгляд на программу. Бах. Ария на струне Соль. Мелодия была настолько прекрасна, что у нее захватило дух. Закрыв глаза, Джессика представила холмик с цветами на нем, себя, стоящую около края могилы и буквально ощущающую стоявших рядом людей и руку тети Тины на своем плече. По ее щекам текли слезы. Цветочные букеты белые, это был любимый мамин цвет.
— Я взял на себя смелость устроить так, чтобы меня вам представили, — сказал Холден, переводя сообщение со своего ручного терминала на встроенные мониторы.
Мелодия звучала не дольше нескольких минут, но для Джессики это захватывающее дух путешествие в прошлое заняло вечность, впрочем пронесшуюся слишком быстро.
На всех экранах появилась Мичо Па. За ее спиной сверкала командная палуба «Коннота».
Когда все кончилось, публика снова захлопала, и Джессике потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и присоединиться к аплодисментам. Музыка зазвучала снова. А потом мимо нее к сцене прошел улыбающийся мужчина со скрипкой в руке. Коломбано. Он — солист. Он — звезда шоу.
Джессика закинула ногу на ногу и одернула подол юбки. На душе у нее было светло. Она опустила руки на колени, наблюдая за тем, как красивый мужчина поднимается на сцену, кладет скрипку под подбородок и улыбается публике.
«Друзья, — сказала она. — Как вы знаете, я больше не вхожу во внутренний круг Вольного флота, потому что увиденное убедило меня и многих людей под моим командованием — Марко Инарос не тот лидер, который нужен Поясу. Вольный флот отказался от первоначальной цели поддерживать и отстраивать Пояс, не позволять тем предприятиям, которые кормят астеров, переключаться на обслуживание новых колоний, но я осталась на прежних позициях. Вы это знаете. Из-за этого я потеряла друзей. Я рискнула своей жизнью и жизнями тех, кто мне дорог. Я служу с настоящими героями Пояса. Меня не в чем упрекнуть».
Но прежде всего Коломбано улыбался ей.
Бобби толкнула Холдена локтем и мотнула головой в сторону Мики эль-Даджайли. В его глазах блестели слезы. Холден кивнул. Он тоже это заметил.
21
«С тех пор, как наши пути с Вольным флотом разошлись, я работала вместе с Фредом Джонсоном над понятным планом, который гарантировал бы Поясу безопасность и процветание. — Па замолчала и глубоко вздохнула. Холден гадал, делает ли она так каждый раз, когда врет, или только когда врет так нагло. — На этой встрече мы собирались представить этот план, а капитан Холден — его незаменимая часть. К сожалению, хотя Фред Джонсон видел дорогу вперед, он не сможет проделать этот путь вместе с нами. Как верный гражданин Пояса и слуга народа, я прошу вас прислушаться к капитану Холдену и вместе с нами шагнуть в жизнеспособное будущее. Спасибо».
Старший инспектор Санна Поркка сжала руль, наблюдая гипнотическое зрелище. Пыль, кружившаяся над поверхностью шоссе, танцевала в свете дальних фар ее автомобиля. Он выхватывал из темноты не только сметенный по обеим сторонам дороги снег, но и голые стволы деревьев, скрывающих за собой бесконечную тьму. Они уже час ехали по сильному снегу, но до Хельсинки им еще оставалось ехать больше трех часов, и это без остановок. По телефону ее коллега старший инспектор Миксон подчеркнул, что особой спешки нет. Важно было лишь доставить Копонена в Хельсинки в целости и сохранности, чтобы утром они могли все тщательно обдумать.
За каждое слово в ее заявлении пришлось торговаться. Холден потерял счет, сколько раз они вели переговоры, Па что-то просила, Авасарала объясняла, что это значит на самом деле, а он метался между ними как гонец, но с каждым разом узнавал чуть больше. Па согласилась сказать, что они вместе работали над планом, но не что составили план. Она сказала, что Холден — незаменимая часть плана, но не центральная фигура. Весь этот процесс был ему ненавистен — копаться в деталях и нюансах, бороться за каждую фразу, оборот и порядок слов, изобретая нечто не полностью фальшивое, но так, чтобы это поняли неправильно. Политика в самом крайнем своем проявлении.
Санна бросила взгляд на навигатор на приборной панели. Как только они проедут Юву, она должна будет свернуть на шоссе 5 в сторону Миккели, откуда их путешествие продолжится через Лахти и далее в Хельсинки. Дорога не вольется в скоростную автостраду, пока они не доберутся до Хейнолы. Несмотря на то что никакого движения не наблюдалось, для усталого человека езда по узкому шоссе — это стресс. На пути им встречались только случайные полуприцепы, едущие в противоположном направлении, Санне даже не пришлось никого обгонять.
Холден смотрел на лица четырех собеседников за столом и пытался понять, сработало ли это. Эйми Остман выглядела задумчивой и серьезной. Мика эль-Даджайли еще не пришел в себя, его до глубины души тронуло напоминание о том, что его брат уже пожертвовал собой ради общего дела. Карлос Уокер молча застыл с таким же нечитаемым выражением лица, как неизвестный алфавит. Лян Гудфорчун откашлялся.
— Похоже, у Инароса вошло в привычку терять женщин и отдавать их вам, капитан, — сказал он.
— Скажите мне, если вам нужно будет остановиться, — предупредила Санна, глядя в зеркало заднего вида. За всю дорогу ни она, ни Копонен не проронили ни слова. Писатель так тихо сидел на заднем сиденье своей «Ауди», что пару раз Санне казалось, будто он заснул. Но Копонен даже не закрыл глаз, все это время его пустой взгляд был устремлен на лес, мелькавший мимо них будто монотонная кинолента. Несколько бутылок ликера размером с большой палец из мини-бара отеля присоединились к нему в поездке.
Уокер хмыкнул. «Они попытаются тебя смутить, чтобы посмотреть на реакцию. Не пытайся их превзойти, иначе они попробуют поднажать чуть позже. Не отвлекайся от темы». Сзади появилась Наоми и села рядом.
— Потеря Фреда стала тяжелым ударом, — сказал Холден. — Он был моим другом. Но это не изменит положение. Он составил план, и я собираюсь его придерживаться. Фред позвал вас, считая, что вам есть что предложить, а также что вы получите благодаря этому плану кое-какие преимущества.
— Остановиться? — пробормотал Копонен и перевел взгляд на переднее сиденье. Санна почувствовала запах виски в его дыхании.
Карлос Уокер встрепенулся, как будто наконец-то услышал что-то интересное. Холден кивнул ему, намеренно двусмысленно. Потом повернулся к Бобби. Ее очередь.
— Да, если…
— В плане существуют военные аспекты, — сказала она. — Его не выполнить без определенного риска, но мы уверены, что награда того стоит.
— Сейчас половина второго ночи. На кой черт нам останавливаться? — голос Копонена был тих, он потер морщины на лбу.
— Вы сказали, это представитель Марса? — спросила Эйми Остман.
На мгновение Санна задумалась, не ответить ли ей, но решила не делать этого. Она пыталась быть дружелюбной, этого достаточно. Странно было бы ожидать абсолютно нормального поведения от кого бы то ни было в подобной ситуации. Парень, должно быть, в шоке. Он, вероятно, просто хотел бы вернуться домой, сесть рядом с женой на диван и рассказать ей, какие же все остальные люди безумцы. Но Мария Копонен мертва. И теперь Санна понимала, о чем говорили Копонен и ее коллеги: она взглянула на фото, присланное шефом Миксоном. Застывшая ухмылка на лице женщины отпечаталась на сетчатке глаз Санны. Она могла представить себе ее даже среди снежинок, мерцающих в свете автомобильных фар.
— Сержант Драпер была посредником между Землей и Марсом в нескольких ситуациях, — ответил Холден. — Сегодня она здесь в качестве члена моей команды.
— Простите меня, — вздохнул Копонен. Пробка в его руках треснула, и Санна вынырнула из своих фантазий. Спидометр показывал слегка за сотню — немного выше установленного предела скорости. Хоть шины и были универсальными, погодные условия до такой степени не радовали, что приходилось постоянно ощутимо напрягаться.
Прозвучало странно. Бобби слегка напряглась при этих словах, собралась и выпрямила спину. Когда она снова заговорила, то почти таким же тоном, как и раньше, не громче и не грубее, но в нем появилось какое-то ожесточение.
— Я не хотел показаться грубым, — продолжил он усталым голосом, затем поднес бутылку к губам. Санна не была уверена, что выпивка — это лучшее для Копонена в этот момент. С другой стороны, это могло бы успокоить его, возможно, даже помочь заснуть. В инструкциях Миксена не было никаких конкретных указаний: нужно было просто завалить Копонена в машину и отвезти в Хельсинки.
— У меня есть боевой опыт. Я командовала отрядами в сражениях. По моему профессиональному мнению, предложение Фреда Джонсона — наша самая большая надежда на долгосрочную стабильность и безопасность в Поясе.
— Да ничего, — ответила Санна, быстро оглядываясь через плечо. Взгляд ее был слишком мимолетен, чтобы хорошо разглядеть Копонена в темноте, но выражение его лица показалось ей мирным.
— Трудновато в это поверить, — сказала Эйми Остман. — Как по мне, капитан Холден забрал всех женщин, а Инарос забрал все станции.
Санна убрала ногу с педали газа. Двигатель, мурлыкающий под капотом «Ауди», сбросил обороты. Ее пальцы огладили тисненую кожу на руле. Великолепная машина. Может быть, когда-нибудь и она сможет купить себе машину, которую хочет, а не ту, которую может себе позволить.
Прежде чем Холден успел ответить, Мика эль-Даджайли огрызнулся:
— Мы будем в Хельсинки самое раннее в 4:30, — сказала Санна, засунув подушечку табака под верхнюю губу кончиком языка. Ее пассажир ничего не ответил, но Санна заметила, как он откинул голову на подголовник.
— Как по мне, Инарос так же плохо умеет удерживать территории, как и женщин.
Санна не была в Хельсинки целую вечность, и на этот раз она не намеревалась оставаться там дольше, чем этого требовала необходимость. Сегодня у нее все равно дежурство, так что неважно, где она проведет свой рабочий день: на вокзале в Савонлинне или в дороге, перевозя только что овдовевшего автора бестселлеров. Кроме того, ей нечасто выпадал шанс сесть за руль новенького роскошного автомобиля.
— Хватит уже этих глупостей про женщин. Что за детские выходки! — сказал Карлос Уокер. Его голос удивил Холдена — тонкий и мелодичный. Как у певца. И никакого астерского акцента. — Он потерял и Доуза. Потерял всех, кто сейчас в этой комнате, прежде чем даже начал, иначе нас бы здесь не было. Вместо сердца у Инароса открытая рана, и мы все это знаем. Но я хочу услышать, как вы намерены изменить положение. Каждый раз, когда вы пытаетесь его достать, он отбрасывает вас за пределы досягаемости. Ваш объединенный флот очень скоро будет слишком сильно растянут. Мы для этого понадобились? В качестве пушечного мяса?
— Вы читали мои книги?
— Я пока не готов обсуждать детали, — сказал Холден. — Первым делом мы должны думать о безопасности.
— Нет, — быстро ответила Санна. Дальнейшие объяснения показались бы странными. Копонен глубоко вздохнул.
— Зачем вы собрали нас здесь, если не хотите рассказать о своих намерениях? — спросила Эйми Остман.
— В них описаны совершенно безумные вещи… Если все будет так… Я даже представить себе этого не могу.
— Медина, — заговорил Лян Гудфорчун, не обращая на нее внимания. — Вы собираетесь захватить Медину.
— У вас будет возможность рассказать обо всем этом, когда мы приедем в Хельсинки, — спокойно ответила Санна. Несколько мгновений прошли в молчании. Затем она вдруг услышала плач с заднего сиденья. Санна не была уверена, вызвана ли внезапная вспышка эмоций ее пассажира тем, что до него наконец-то дошла мысль о смерти его жены, или тем, что он молча перебирает в голове все ужасы, которые породило его воображение. Жуткие фантазии, которые вдохновили какого-то больного человека убить его жену. Санне хотелось сказать ему что-нибудь утешительное, но ничего не получалось. Все это уже было сказано. Расстояние до заднего сиденья показалось большим, чем световой год.
«Что-то пойдет не так. Это всегда случается. Они разглядят то, что не должны были увидеть, и поставят ловушку там, где ты ее не ждешь. Они умны, и каждый преследует собственные интересы. Когда это случится, не «если», а «когда», то нет ничего хуже, чем запаниковать. А на втором месте — клюнуть на удочку».
Холден подался вперед.
Мимо пронесся полуприцеп, и поток воздуха от массивной машины обдул «Ауди». Снег падал на асфальт, сбивался в бешеные вихри. И тут Санна увидела, как в зеркало заднего вида забил яркий свет.
— Хочу дать всем вам возможность обсудить это, прежде чем мы перейдем к тактике, — сказал он. — Я поговорил с шефом службы безопасности. Она предлагает вам остаться на станции или вернуться на свои корабли. Можете свободно разговаривать друг с другом или с любым, с кем считаете нужным. У всех вас есть доступ к системам связи на станции, без слежки, а может, вы предпочтете систему связи на собственных кораблях, где вас точно не запишут и не заглушат. Если вам интересен этот план, встретимся здесь через двадцать часов. Тогда я буду готов рассказать все подробности, но ожидаю от вас взамен преданности и определенных обязательств. Если вас это не устраивает, то в этот промежуток времени вы можете беспрепятственно покинуть Тихо.
— А после этого? — поинтересовался Карлос Уокер.
22
— А после этого тут будет совсем другая страна, — ответил Холден. — Тут всё изменится.
Виски обжег ему горло, но не парализовал. Недостаточно. Женщина в форме за рулем машины не сводила глаз с дороги. Роджер почувствовал, как кровь закипает в его жилах, а потом резко отступает, от чего кончики пальцев замерзают. Однообразный лесной пейзаж, проносящийся за окном, абсолютная скука заснеженных хвойных деревьев вызывали у него тошноту. Он сгорал от желания принять предложение своего водителя и попросить ее остановиться. Ему хотелось броситься в лес, нырнуть между деревьями, как водоплавающая птица ныряет в заросший сорняками пруд. Ему хотелось исчезнуть в этой невзрачной трясине, прижаться к земле, зарыться в снег, впасть в спячку, как медведь, не думая о предстоящей весне.
Холден, Наоми и Бобби встали. Остальные четверо поднялись секундой позже. Холден наблюдал, как каждый из них прощается или не прощается. Когда за четырьмя эмиссарами закрылась дверь, и он остался наедине с Наоми и Бобби, Холден снова плюхнулся в кресло.
— Охренеть, — сказал он. — И как она занимается этим весь день? Каждый день? От начала и до конца прошло-то всего минут двадцать, а я уже чувствую себя так, словно мой мозг окунули в хлорку.
Это его вина. Это он убил Марию. Эта мысль высвободила что-то внутри него. Он ощутил, как слезы текут по его щекам, а губы кривятся в безутешном рыдании. Он получил все, чего когда-либо хотел: литературный успех и красавицу жену, ожидающую его в большом доме на берегу. Но теперь все это казалось лишенным смысла, как будто он жил и писал только для Марии, переживал ее чувства, видел себя с ее точки зрения. Восхищался собой в том, что восхищало Марию. А теперь она ушла. Навсегда.
— Я же говорила, это полное дерьмо, — сказала Бобби, опершись о стол. — Ты уверен, что давать им полную свободу на станции — это хорошая идея? Мы не знаем, с кем они решат поговорить.
— Мы всё равно не смогли бы им помешать, — возразила Наоми. — А так это вроде как жест доброй воли с нашей стороны.
Любил ли он ее? Может быть. По крайней мере, по-своему. Он был готов сделать все, чтобы она ни в чем не нуждалась. Была ли это любовь, или Роджер просто хотел содержать свой аквариум в чистоте, а рыбок сытыми? Он не знал точного ответа, и это заставляло его чувствовать удушающую вину. А теперь уже слишком поздно было это выяснять, потерянное счастье навсегда озолотит эти воспоминания.
— Значит, спектакль и дворцовые интриги, — сказала Бобби.
Мимо них проехал большой грузовик. Машина раскачивалась, автоматические дворники на секунду махнули, как руки на рок-концерте. Машине всего шесть недель. Почти новая. Каждая деталь, вплоть до аксессуаров и кожаной обивки, была тщательно подобрана в прошлом году. Но она уже не пахнет чем-то новым. Она пахнет смертью. Словно гроб, который тянут триста сорок лошадей.
— Это на время, — сказал Холден. — Только пока они не купятся. А как только они согласятся, займемся нашим планом.
— Выключи их, черт побери!
— Планом Джонсона, — поправила Бобби, а потом добавила: — Ладно, между нами. А у Фреда Джонсона и правда был план?
— Что? — спросил Роджер, шмыгнув носом, и поднес бутылку к губам.
— Уверен, что был, — ответил Холден, слегка расслабившись. — Только я не знаю, в чем он заключался.
Шеф полиции бросила взгляд в зеркало заднего вида. Яркий свет пронизывал заднее стекло автомобиля.
— Так что мы продаем?
— У той машины сзади нас включен дальний свет, — сказала она и поправила зеркало заднего вида.
— Я как раз пытаюсь это придумать.
Роджер вытер рукавом уголок глаза, оглянулся через плечо, и свет ослепил его.
Глава тридцать четвёртая
— Черт… — пробормотал Роджер и быстро обернулся. Он сразу понял, что машина находится всего в нескольких десятках метров от них.
Доуз
Через мгновение фары машины погасли.
— А теперь они нас обгоняют, — прошептала себе под нос женщина за рулем, обеими руками сжимая его.
Прощания с телом не было — Фред Джонсон, Палач станции Андерсон, завещал переработать своё тело в системе станции Тихо. Должно быть, вода, бывшая прежде его кровью, уже прошла через краны станции. Кальций его костей войдёт в цикл питания гидропоники. Более сложным липидам и протеинам потребуется больше времени чтобы превратиться в гумус на грибных фермах. Фред Джонсон, как и все умершие до него, распался на компоненты и снова вернулся в мир, изменённый и неузнаваемый.
Роджер огляделся, когда машина поравнялась с ними. Они уже сбросили скорость до восьмидесяти километров в час, но машина сзади не спешила их обгонять. Роджер увидел, как капот внедорожника плавно скользит, не отставая от них.
Его образ воплощали фотографии на стенах часовни. Портрет зрелого мужчины, полковника на Земле. Изображение старика, черты лица ещё твёрдые, но в глаза уже вкралась усталость. Нескладный мальчишка, лет десяти, не больше, в одной руке держит книжку и машет другой, лицо расплылось в счастливой детской улыбке. Те же уши и разрез глаз, но Доузу как-то трудно было поверить, что этот счастливый ребёнок вырос в того сложного человека, которого он, Доуз, знал, которого называл другом и предал.
— Какого черта он делает? — Женщина в форме за рулем повернулась, чтобы бросить суровый взгляд в окно. На пассажирском сиденье лежала съемная синяя мигалка, уже подключенная и готовая к работе. Она взяла ее с собой на всякий случай. Наглец в машине рядом с ними быстро остановится, если она включит ее.
Поминальную службу устроили в небольшой часовне, настолько агрессивно межконфессиональной, что не отличить от зала ожидания. Вместо религиозных символов её украшали сдержанные абстрактные формы. Золотые круги, травянисто-зелёные квадраты. Нарочито-пустые международные атрибуты, заполняющие место, где могло находиться что-то значимое. В логотипе промышленной корпорации «Тихо» в полумиле отсюда — и то смысла больше.
Роджер бросил взгляд на приборную панель, их скорость упала до семидесяти. Внедорожник будто стал их тенью, цеплялся за них, как прицеп. Длинный участок дороги, открывавшийся перед ними, был пуст.
Пальцы женщины нащупали полицейскую мигалку. Она постановила ее на крышу и включила. Полоса голубого света лизнула стекла автомобиля, преследующего их. А потом боковое стекло внедорожника опустилось. Маленькая бутылочка коньяка выскользнула из пальцев Роджера. Он узнал худое лицо, уставившееся в открытое окно, надоедливый зритель из центра.
Скамьи были из текстурированного бамбука и производили впечатление настоящего дерева — сосны, ясеня или дуба. Доуз видел живые деревья лишь на картинках. Он не отличил бы одно от другого, но деревянное покрытие придавало маленькому помещению солидный вид. Он не стал садиться, а расхаживал у портретов Джонсона, заглядывая в глаза, не возвращающие взгляда в ответ. Что-то в груди Доуза мешало ему дышать — что-то тяжелое и неясное.
Вы боитесь того, о чем пишете?
— Я подготовил речь, — сказал он. Голос эхом отозвался в пустоте, придавая ей глубину. — Очень продуманную. Тебе бы понравилась. Насчёт природы политики и прекраснейшей способности человеческого существа меняться, подстраиваясь под окружающую среду. Мы, как вселенная, осознанно перестраиваем себя. При этом неизбежны провалы, победы и отступления, — он невесело усмехнулся. Это прозвучало как всхлип. — На самом деле я хотел сказать «прости». Мне не просто досадно, что поставил не на ту лошадь. Я об этом жалею, да. Но прошу прощения за то, что при этом дискредитировал тебя.
Он помедлил, как будто Фред мог ответить, потом покачал головой.
23
— Я подумал, речь будет кстати. У нас с тобой позади так много. Это кажется странным. Когда-то я наставлял тебя. Что ж, колосс на глиняных ногах. Ты понимаешь, о чём я. И всё-таки, думаю, ты оценил бы, если бы я вернулся. Но этот выскочка Холден... — Доуз покачал головой. — Паршивое время ты выбрал для смерти, друг мой.
Звонок смешался с его сном. Эрну потребовалась минута, чтобы проснуться и сесть на потертый кожаный диван. Кондиционер обдувал его лицо холодным воздухом, и теперь у него болела шея. Лихорадка, вероятно, усилилась. Номер, вспыхнувший на экране, принадлежал Санне Поркке, сотруднице полиции, которая, по их договоренности, должна была отвезти Копонена из Савонлинны в Хельсинки. Сейчас 3:15 утра, офис был пуст.
За спиной Доуза открылась дверь. Вошла молодая женщина в заляпанном смазкой рабочем комбинезоне станции Тихо и тёмно-зелёном хиджабе, кивнула ему, выбрала на скамье место и преклонила голову. Доуз отступил от портрета покойного. Он хотел бы сказать ещё много. Наверное, всегда будет что сказать.
— Алло? — Эрн с трудом смог заговорить и даже не сумел сдержать кашель.
Он сел через проход от женщины, сложил руки на коленях и опустил голову. В разделённом горе есть нечто глубинно-привычное. Тут правила так же прочны, как любой человеческий этикет, и они не позволяли Доузу продолжать свой односторонний разговор. По крайней мере, не вслух.
— Respice in speculo resplendent, — произнес женский голос. Очень похоже на старшего инспектора, но голос у нее вялый, дрожащий.
Вольный флот мог бы и должен был стать моментом великой славы для Пояса. Инарос создал для них целую армию из ничего, как по волшебству. Доуз всегда говорил себе, что недостатки Инароса в роли политика не составят проблемы. Это даже скорее возможности. Доуз, как член ближнего окружения, мог бы оказывать на него влияние. Стать серым кардиналом. Да, цена была высока, но и награда поистине фантастическая. Независимый Пояс, освободившийся от внешних планет. Контроль над угрозой со стороны сети врат. Да, Инарос — позёр, прокладывавший себе путь с помощью харизмы и насилия. Да, от Розенфельда всегда слегка несло серой. Но Санджрани умён, а Па — способна и преданна общему делу. А если бы Доуз всё же сказал «нет» — всё равно было бы так же, но без него.
— Что?
Так он говорил себе. Так он всё это оправдывал. Было бы намного лучше, если бы кораблями распоряжался кто-то другой, не Инарос. И ещё — если бы он входил в круг советников Инароса. А что же третье?
Затем наступила тишина. На заднем плане послышался шорох. Женщина всхлипывала. Эрн попытался осмыслить услышанное, но его мысли все еще путались после сна.
— Поркка?
После того, как Цереру бросили, Доуз на некоторое время перешёл к роли мудрого опытного политика — до тех пор, пока после восстания Па не стало невозможным делать вид, что всё идёт как надо. Когда пришло сообщение Эйми Остман о том, что Фред Джонсон собирает встречу на Тихо, это показалось возможностью стать посредником в установлении мира. Если не между Землёй и Вольным флотом, то хотя бы с остатками АВП. За столом переговоров можно было отлично использовать их с Фредом Джонсоном отношения.
— Respice in speculo resplendent.
Вошла ещё одна женщина и села рядом с первой, в хиджабе. Они тихонько обменялись несколькими словами. Позади них сели двое пришедших вместе мужчин. Наступал час пересменка. Скорбящие будут заходить по пути с работы или на работу. Доуз почувствовал укол огорчения оттого, что ему не дали побыть в церкви одному. Иррациональная обида, и он это понимал.
— Не понимаю, — пробормотал Эрн и сел. Он все еще был не в себе и не понимал, что происходит. Он крепче сжал телефонную трубку. — Что случилось? Где Копонен?
В любом случае, Фред Джонсон ясно дал понять, чего хотел, даже если не намеревался. И Доуз по-прежнему кое-чем обязан полковнику.
Раздались крики, и звонок ооборвался. Эрн мгновение смотрел на экран своего телефона, затем перешел в меню входящих вызовов и нажал на номер Санны Поркки.
***
Номер недоступен.
Твою мать. Пару часов назад Эрн сохранил номер Роджера Копонена, но и до него не смог дозвониться. Что-то было не так. Эрн с силой потер лицо и вошел в кабинет. Он выбрал следующий номер из телефонной книжки и нажал на значок вызова.
— Всё это — хрень собачья, — сказала Эйми Остман. — И вонючий Джеймс Холден может идти в жопу.
— Полиция Савонлинны… — настороженно, учитывая время звонка, ответил мужской голос.
Доуз кивал, потягивая эспрессо. Первым делом Холден ее унизил. И Доуз понимал причину. Но всё-таки ей тяжело было потерять лицо.
— Миксон, Хельсинкский отдел по расследованию убийств. В котором часу Поркка и Копонен покинули Савонлинну?
— Я ему это прощаю, — сказал Доуз. — Ты тоже должна.
— Одну секунду…
— Чего ради?
— В котором часу они поехали в Хельсинки? — рявкнул Эрн и услышал, как застучали пальцы по клавиатуре. Прошли мучительные десять секунд.
— Согласно журналу, они выехали из участка в 1:03 ночи. Но разве они не должны были поехать на его машине?
Эйми Остман нахмурилась, потирая подбородок. Её квартира на станции была просторной и роскошной. Одну стену полностью занимал экран, связанный с внешней камерой — прекрасное решение, настоящее окно в космос. Диван безупречно мягкий, воздух насыщен мельчайшими частицами, имитирующими ароматы сандалового дерева и ванили. Доуз обвёл интерьер чашкой с кофе.
— Да, а что?
— Только взгляни на это. Комната для посла. Для президента.
— Насколько я понимаю, они должны были забрать ее из гаража отеля, так что потребовалось бы некоторое время, прежде чем они действительно выехали бы на дорогу, — объяснил дежурный офицер и замолчал.
Эрн сел за компьютер и прощупал пульс на шее.
— И что?
— Разве Поркка не отвечает на звонки? — спросил дежурный офицер.
— И он её тебе предоставил, — сказал Доуз и сделал ещё глоток. — А значит, тебе оказана честь. Лучшие апартаменты на станции.
— Нет.
— Но… Если бы что-то случилось на дороге, нам бы сообщили… Что еще…
— Он плюнул тебе в лицо, — Эйми Остин сложила указательный и средний пальцы, изобразив дуло пистолета. — Он тебя вышиб.
— Позвоните мне немедленно, если что-нибудь узнаете, — бросил Эрн и повесил трубку. Он слышал, как кровь стучала у него в ушах. Голые ветви березы царапали окно.
Доуз засмеялся и пожал плечами, приглашая её присоединиться. Это ранило его душу, но так надо.
Эрн вывел на экран компьютера карту. Выехали ли Поркка и Копонен из Савонлинны? 1:03 утра… Плюс двадцать минут… Они ехали два часа максимум… Эрн провел курсор по маршруту от отеля «Сокос» в Савонлинне и останавил его между Миккели и Хейнолой.
«Черт побери! Черт! Черт!» — шептал Эрн себе под нос, пытаясь найти особый номер телеоператора для спецслужб. Он снова поднес трубку к уху, в то же время стараясь вспомнить, что говорила ему Поркка по телефону. Респис… черт возьми. Эти слова вообще ничего для него не значили.
— Я явился без приглашения. С моей стороны это грубо. Холден прав. Как бы тебе понравилось, если бы я, не предупредив тебя, привёл его в банкетный зал Апекса?
Дежурный в ночную смену на линии экстренной помощи ответил на звонок, но Эрн заикался, не в силах объяснить, что ему было нужно. Холодная волна окатила его.
Поркка говорила на латыни.
Она хмуро смотрела куда-то влево и вниз.
24
Джессика сидела на краю дивана, уставившись на обеденный стол. Она включила торшер рядом с диваном, потому что сейчас темнота стала беговой дорожкой, заставлявшей ее воображение мчаться галопом.
— Ему следовало быть повежливее.
Она не помнила, чтобы когда-нибудь испытывала что-то подобное. Ее сны никогда не казались такими реальными.
В деле, над которым она работала, явно присутствовало что-то необычное. Возможно, извращенный способ убийства. А может быть, Джессику это преступление травмировало больше, чем она думала. А может быть, и то и другое.
— Возможно. Но по этой части он новичок.
Джессика разогнула колени и встала. Суставы болели, она почувствовала резкий укол в бедре. Иногда она задавалась вопросом, может ли она что-нибудь сделать с этой болью, которая была не настолько сильной, чтобы упомянать о ней в кабинете врача. Боль преследовала Джессику так долго, что стала ее частью, частью памяти ее тела, частью, которую Джессика не хотела у себя забирать. Ее разум уже давно справился с тем, что произошло, но она намерена была дать своему телу столько времени, сколько потребуется. Она многим ему обязана.
Она села напротив, скрестила руки. Глаза оставались мрачнее тучи. Но Доуз и не ждал другого. Однако тучи всё же не были грозовыми.
Джессика прошла мимо кресла, на котором во сне видела свою мать. Она посмотрела на него краем глаза и на мгновение вернулась к тревожному кошмару, к женщине в своем сердце, которая напоминала ей мать, но не была ею. Посмотри в зеркало.
— Возможно, — неохотно согласилась она. — Но я не останусь. После этого — ни за что.
Паркет заскрипел у нее под ногами. Джессика остановилась в дверях кухни и почувствовала, как у нее сводит живот. Что за…
Адреналин бурлил в теле. Ее черный халат висел на спинке барного стула ровно там, где Джессика оставила его после душа. На кухне никого не было. А халат, учитывая все обстоятельства, создавал удивительно эффективную оптическую иллюзию в темноте. Джессика сгребла его в охапку и бросила на стол. Она слышала свое тяжелое дыхание.
— Ты должна хорошенько подумать, — ответил Доуз. — Если план исходит от Фреда Джонсона, он будет надёжным. И лучше, чтобы ты в нём участвовала.
Щелкнул электрический чайник. Радиочасы показывали время — 3:46 утра. Ей нужно еще немного поспать, иначе предстоящий день будет слишком долгим.
Джессика перевела взгляд на окно и увидела отражение кухни, купающейся в свете, саму себя в центре, в спортивных штанах и футболке, черные волосы собраны сзади в «конский хвост». Черт лица почти не разглядеть.
Она возмущенно фыркнула, но в уголках рта появился намёк на улыбку. Начало положено. Доуз поспешил закрепить успех.
Посмотри в зеркало.