– Но я хотела поговорить с вами еще кое о чем.
Она дожидается, пока Лео вымоет кастрюлю и сядет.
– Сегодня ночью…
Еще даже первый бутерброд не готов.
– Я проснулась. От того, что кто-то бежал по лестнице. Или мне показалось, что я проснулась от этого. По звуку – бежали мимо моей двери, вверх до этого самого этажа. Потом, как раз когда я снова уснула, я опять проснулась. От сильных ударов. Как минимум – двух. Может, трех. Как будто кто-то… стучал в стену. Больше я ничего не слышала. Или снова уснула.
Оба начинают жевать крошащиеся твердые бутерброды с сыром.
Но и у бутербродов, и у манной каши, покрытой дополнительным слоем корицы и сахара, вкус не как всегда.
– Беготня по лестнице. Стуки. Это были вы?
Лео уставился на Феликса, который уставился на Лео.
– Нет. И я ничего не слышал. А ты, Феликс?
Феликс колеблется. Это понимает Лео, но не Агнета. Феликс колеблется и тихо говорит:
– Нет. Я тоже не слышал. Я не слышал ни одного странного звука.
До больницы в Фалуне не очень далеко. Но идут они туда долго. Феликс тащится нога за ногу, с каждым метром все медленнее. И Лео понимает, в чем дело.
– Побыстрее.
Тревога. Из-за картины, которую никто из них не хочет видеть.
– Зачем? Мы разве спешим?
– Мама будет такая, какая есть.
Лео уже давно решил не думать об этом. О том, как выглядит мама. Вместо этого он думает про магазин, про площадь и охранника, который может помешать ему. Надо уговорить Феликса. Без него трудно. Может получиться, но удача может и изменить. Задача Феликса – отвлекать Клика с дубинкой. А Клик единственный, кто способен серьезно навредить предприятию.
Городская больница Фалуна светится по ту сторону парка, корпуса торчат позади деревьев. Еще пара минут… шаги Феликса становятся куда короче, куда неспешнее.
– Братишка!
– Чего?
– Если хочешь. Только если хочешь.
– Что?
– Я загляну первым. Если у мамы совсем все расквашено, я тебе скажу. И ты тогда не смотри.
Три здания городской больницы Фалуна сочетаются одно с другим, хотя они очень разные. Одно светлое, в нем четырнадцать этажей, одно потемнее, в одиннадцать этажей, и еще одно втиснуто между ними, семь этажей, если считать еще самый нижний ряд окон. По-разному высокие дома разного цвета. Совсем как трое братьев.
Они задерживаются у больничного киоска. Цветы слишком дороги. Но пакетик малинового мармелада, маминого любимого, им по карману. Лео расплачивается монетами в пятьдесят эре, которые еще совсем недавно лежали в жестянке, а теперь лежат у него в кармане штанов.
Коридоры. Лифт. Больничный запах.
Люди в белой одежде – у некоторых бейджики, они здесь, чтобы лечить, у других халаты без бейджиков, они здесь, чтобы лечиться.
Палата с тремя койками. Две пустые. И мама.
Она лежит на боку, по которому папа не бил, лицо повернуто в сторону.
– Мама, это мы.
Мама дергается – может быть, она спала.
– Винсент придет в другой день.
Лео медлит в дверном проеме, и через четырехугольник, образованный его правым плечом и дверным косяком, Феликс заглядывает в палату. Четырехугольник не очень большой и защитит, если мама вдруг повернется к нему. Как телевизор. То, что видишь в телевизоре, не очень настоящее.
– Привет, Лео.
Мама поворачивается, и Лео быстро сдвигается вправо, становится вплотную к косяку, телекартинка закрыта. Это значит, что мамино лицо выглядит совсем скверно.
– Заходите, мои мальчики.
Голос у мамы слабый. Но мамин.
Лео оборачивается к брату, который – у него за спиной.
– Пойдешь?
– Нет.
Лео мотает головой, глядя на маму, и она повышает свой слабый голос, насколько получается, даже немножко кричит.
– Феликс, я хочу, чтобы ты тоже вошел.
– Нет.
– Я хочу… просто подержать тебя за руку.
Феликс кашляет, все еще стоя за надежной спиной брата.
– Мама, тебе… больно?
– Естественно, ей больно, Феликс. Можно и не спрашивать.
– Мне больно.
Мама со стоном пытается приподняться – может, чтобы лучше их видеть.
– Но болеть может в разных местах. Иногда в невидных.
Наконец она сдается, боль слишком сильна, и мама съезжает вниз, теряя ту небольшую высоту, на которую ей удалось приподняться.
– Но как… что у тебя с лицом?
– Не важно, что у меня с лицом. Через несколько недель, может, через месяц, все пройдет.
Лео отступает назад, очищает телеэкран между плечом и косяком.
И Феликс видит мамино лицо.
Толсто забинтованный лоб. Лицо почти все заклеено больничным пластырем – полоска на переносице, другая – от скулы до скулы, белый крест, который покрывает сине-красную кожу.
– Вот, мам. Твои любимые.
Лео входит первым, он уже готов положить пакетик мармелада ей на живот, однако передумывает, выбирает пустую поверхность рядом – смятую простыню. Но мама перекладывает конфеты на выдвижной столик возле койки, соединенный с тумбочкой, на него ставят еду.
Теперь Феликс наконец решается. Он следует за братом, мальчики садятся по обе стороны койки. Мама устраивается поудобнее, сильно гримасничая, она ведь должна видеть их обоих, – гримасничает и улыбается одновременно.
– Вы мои хорошие. Мармелад. Съем потом.
Ее иногда трудно расслышать, так тихо она говорит. Губы едва двигаются, и Феликс вспоминает чревовещателя, которого видел по телевизору – тот тоже говорил так, что этого не было видно, только угол рта двигался, когда он делал вид, что говорит кукла.
Хуже всего – правый глаз. Совсем заплыл.
Ему ужасно хочется, чтобы телекартинка возникла снова, потому что если он будет смотреть на глаз слишком долго, то вдруг мама останется слепой, может, там, под отеком, вообще не окажется глаза. Только черная дырка. Феликс все еще не помнит, что происходило тем вечером; может быть, дыра действует, как один из черных люков в его памяти. Тех, что распахнулись в его голове, когда папа избивал маму.
– А Винсент, как он… хорошо?
Мама поворачивается к Лео – он старший.
– Отлично. Агнета осталась посидеть с ним, пока мы здесь.
– Ест как следует?
– Как всегда. Я за всем приглядываю.
Второй глаз понятнее. Уставший. И там, где должно быть белое, он сильно красный – как кровь. Феликс решает, что когда придет его черед разговаривать с мамой, он станет смотреть в этот глаз, с кровавыми точками, а не в другой.
Кровавые точки лучше, чем черная дыра.
– Да, Винсент – отлично. Объедается кокосовым печеньем.
Феликс знал, что именно это и случится. Взгляд Лео буровит его, но Феликс делает вид, что ничего не замечает. Надо сказать то, что он должен сказать.
– Потому что у нас под кроватью этого печенья – завались.
В первый раз мамин голос усиливается, становится чем-то, помимо шепота. И ее утомленный кровавый глаз смотрит на него так, как умеет смотреть только мама.
– Что… Феликс, о чем ты?
Носок кроссовки Лео жестко пинает его под колено.
– Ни о чем, мама. Феликс так просто болтает.
Поздно. Она – их мама. Она их знает. Она знает, почему один говорит то или это, а другой не хочет продолжать разговор. И хотя она не видела пинка, она каким-то образом и его угадала.
– Лео? Феликс? Что вы натворили?
Братья сидят и молчат, встречая отекший, налитый кровью материнский взгляд. Лео – потому, что не хочет говорить об этом. А Феликс – потому, что не знает, зачем сказал то, что сказал, оно как-то выскользнуло из него. Как когда тебя рвет: не получается ни удержать, ни проглотить.
– Полно коробок с разным печеньем. Почти сто коробочек сока. Все – у Винсента под кроватью.
И опять из него выскользнули проклятые слова, их легче сказать, чем удержать или проглотить. И в тот момент, когда он их произносит, уже неважно, как мама отреагирует. Это станет важно потом.
– Лео, Феликс – посмотрите на меня. Скажите правду. То, что под кроватью у Винсента, – вы это… где-то взяли? Украли?
– Нет.
– Да.
Они ответили одновременно. Или Лео чуть опередил Феликса. Во всяком случае, мама смотрит ему в глаза. Ее глаз – тот, в который Феликс только что не мог смотреть, – каким-то образом выбирается из-под отека и сине-красного века.
– Лео? Не воруй! Ты же знаешь. Тебе четырнадцать, ты уже не ребенок.
Голос у нее больше не слабый. Он ясный, отчетливый, и когда злость заставляет ее говорить чуть громче, Феликс понимает, что у нее недостает зуба с правой стороны. Вот, наверное, почему она не стала есть мармелад, тягучий, как резина.
– Кокосовое печенье, сок? Лео, где ты все это взял?
Старший сын встречает ее взгляд, не отворачивается – потому что решил не отворачиваться.
– Я верну все, что у Винсента под кроватью. Честное слово.
– Как?
– Положу под дверь. Ну, там, где взял. Чтобы нашли.
Вряд ли такое возможно. Но у мамы вид теперь не такой грустный, чем как был, когда они пришли.
– Этого мало. Слышишь, Лео? Ты должен еще попросить прощения.
– Мама, дверь была открыта, и я вошел. Оно просто там лежало. Я подумал, что… Винсент обрадуется.
Феликс помалкивает. Он уже сказал предостаточно. Но он знает, что брат лжет, и ощущения странные: мамино тело как будто усыхает, уменьшается – как голос, теперь едва слышный.
– Лео, ты старший. Старший. Это значит, что ты отвечаешь за происходящее дома, пока я здесь. Но это не значит, что ты можешь решать проблемы таким способом. Слышишь? Невыносимо, что ты тоже как…
Она обрывает себя посреди фразы. Но поздно – Феликс понимает, про что она подумала, про кого она хотела сказать, когда сказала, что Лео решает проблемы, как он. Лео тоже понимает: губы у него стали узкими, он злится.
– Мама, я не могу просить прощения. Тогда… неужели ты не понимаешь? Все станут болтать. Лучше оставить, как сейчас. Сейчас никто не знает. Можно же просто оставить так, как есть?
– Нет. Ты должен извиниться. Это и значит быть старшим.
Четырнадцать лет. Вот сколько ему. Это ведь не так уж много? На самом-то деле?
Ему хотелось бы убраться отсюда, прямо сейчас. Исчезнуть. Прочь от мамы, которая не понимает. Но он обещал отцу взять все на себя.
– Мама, послушай. Та тетка из социальной службы – что она тогда, к примеру, скажет?
Он как будто… бросает матери вызов. Угрожает. На самом деле он не хотел, но так это прозвучало.
Лео пытается объяснить еще раз. По-другому.
– Я только хочу, чтобы Винсент и Феликс, чтобы они… Прости. Это больше не повторится.
– Точно?
– Точно.
И у мамы вдруг снова делается ужасно утомленный вид, глаз снова скрывается в отеке, как когда они пришли.
– Мы еще поговорим об этом, потом. Когда я вернусь домой.
Перед уходом Феликс крепко обнимает маму, и она легонько целует его в щеку, шепчет, что любит его. Лео ее не обнимает, нельзя, он только бормочет: «Пока!». Потом, на протяжении всего пути по светлому больничному коридору, они не говорят друг другу ни слова, и в лифте Феликс становится в одном углу, а Лео – в другом. Между ними – несколько километров.
– Какой большой лифт. На такую длину я прыгаю на физкультуре.
Отвечая, Лео не смотрит Феликсу в глаза.
– Это чтобы можно было вкатить носилки с больными. И мертвыми.
– Мертвыми?
– Люди умирают в больнице. Труп кладут на носилки на колесах. И везут в морг.
– Мо… морг?
– Это такой ненастоящий дом. Морозильник в больничном подвале, для мертвецов. Их потом разрезают, чтобы узнать, отчего люди умерли.
Двери лифта открываются, и Лео направляется прочь широкими шагами, Феликсу трудно поспевать за ним. К тому же у него из головы не идет дом, который – морозильник с разрезанными телами. Люди в больнице должны выздоравливать, а не умирать.
– Слушай, Лео… А мама?
– Что?
– Она же не умрет?
Лео останавливается на полпути в парке, Феликс – на полшага за ним. Парк? Уже? Феликс вертится на одном месте. Он не понимал раньше, как далеко человек может уйти, не думая, что идет. До больницы – с полкилометра.
«Нет, братишка. Мама не умрет».
Как здорово было бы услышать такое. Но Лео, кажется, сомневается, и это совсем не здорово. Пусть лучше сомневается насчет денег из магазина, а не насчет умрет мама или нет.
– Она не умрет, пока ты будешь делать, как я скажу.
Лео кладет руку Феликсу на плечо.
– Феликс, не говори маме о том, что мы делаем. Никому не говори.
– Хочу – и говорю.
– Кое о чем в нашей семье не говорят. Как папа учил нас.
– Сорри, но я скажу, если захочу.
– Ты никому больше не будешь об этом трепаться, понял? Ни о магазине, ни о сумке! Никто ничего не должен знать. Знаешь, что будет, если ты разболтаешь? Соцтетка заявит на нас, и ты угодишь куда-нибудь на север в Норрланд, Винсент – на юг в Сконе, а я – посередке, в какую-нибудь сраную тюрьму для несовершеннолетних. Ты этого хочешь?
– Нет.
– И маме станет еще хуже, чем сегодня. Ты этого хочешь?
– Нет.
– Так почему ты не держишь язык за зубами? Зачем растрепал маме?
– Потому что Клик тебя поймает!
Лео убирает руку с плеча Феликса и теперь сильно обхватывает его уже обеими руками – мама бы так не смогла.
– Братишка, что ты себе напридумывал? Говорю же, я обдурю этого идиота Клика. И ты мне поможешь. Но мы должны держаться вместе.
И он широко улыбается, как когда знает, что Феликс больше не будет с ним спорить.
– Меня какое-то время не будет. Максимум – два часа. Присмотри за Винсентом. Убирай эту гадость ему ото рта, когда он пьет, ему обязательно надо пить.
– А ты куда?
– Поезжай домой, к Винсенту – и все. Я потом приготовлю поесть.
Минута, другая – и младший брат бредет домой. Сам Лео избирает противоположное направление – к автобусной остановке, к тому, что требуется для Лассе-Наркоты. Он доволен. Он поступил правильно. Несмотря на разочарование, когда Феликс начал болтать, он удержал злость в себе. Ему позарез надо уговорить Феликса, заставить его передумать. Феликс нужен ему. И ни мама, ни полиция, ни соцтетка, никто в целом мире не должен знать, что он задумал. Все может рухнуть в одну секунду, такое уже случалось.
Но он не будет, как отец. Тут мама ошибается.
Отец не стал бы готовиться заранее.
Вот почему Лео двинулся сейчас в обход – проверить парковку между невысокими многоквартирными домами и кустарником, в котором удобно прятаться. Вон они – стоят, как им и положено, шеренгой, по стойке смирно, перед каждым парковочным местом, с прямой спиной, молчащие. Парковочные автоматы. Последнее из того, что ему потребуется.
Когда стемнеет. Когда никто не увидит его, а парковка будет забита машинами.
На автобусной остановке дело идет быстро: нужный автобус уже ждет, и Лео покупает билет туда и обратно до Бурлэнге, платит монетами из кассовой жестянки, которые заранее отсчитал и положил в особый пластиковый кармашек, сплошь монеты по пятьдесят эре. Тридцать восемь минут до следующего городка, однообразное путешествие, в основном сосны да время от времени – безлюдные «карманы» для отдыха. Там, подальше от дома, он начинает с магазина косметики, оттуда, где полки с париками, собрание анонимов – безглазых пластмассовых голов. Он останавливается на одном – прическа в точности как у того парня, которому отец остриг волосы в пивной, длиной до плеч и, согласно ценнику, темно-русые – темнее, чем его собственные светлые волосы. Сто двадцать пять крон со скидкой. Потом табачный магазин, сигареты лучше покупать за пару миль от дома, чтобы избежать вопросов. Пачка «Джона Сильвера» – имя, как у одноногого пирата из «Острова сокровищ». Он снова расплачивается деньгами из кассовой жестянки. Купюры занимают меньше места, монеты оттопыривают карман куртки. Ушло почти все, а чтобы закончить Лассе-Наркоту, ему нужно больше, чем дадут парковочные автоматы.
* * *
Полная луна.
Ее яркий свет смешивается со светом уличных фонарей, пробивается сквозь опущенные жалюзи. Полчаса до полуночи. Он ждал в темноте, пока Феликс с Винсентом не засопят.
Малиновый мармелад, билет на автобус, парик, сигареты. Осталось двадцать четыре кроны, этого не хватает, надо еще сто двадцать четыре, чтобы купить остальное.
Вот эту задачу и надо сейчас решить.
Стамеску с молотком в рюкзак – они почти всегда пригождаются. Он заглядывает из прихожей в комнату Винсента – посапывание перешло в равномерное дыхание, самому младшему даже не снятся сны – он просто спит сном без сновидений, самым лучшим. Бинты вокруг рта чуть покоричневели, как после изрядного количества шоколадных шариков.
Лео перемещается сквозь полнолунную темноту в кусты, окружающие парковку, и наблюдает, скрытый листвой. Наконец удостоверяется, что он один. Крадучись выходит, ощущения – совсем как ночью в школе: слышны только его движения, мягкие подошвы кроссовок шуршат по асфальту.
Он обмотал рукоятку стамески изолентой, молоток должен сильно ударить по ней несколько раз. Каждый автомат обслуживает два парковочных места и расходится на две отдельные железные головы, у каждой – своя щель для монет. Десять столбиков становятся двадцатью отсеками, которые надо вскрыть.
Иногда он думает про автоматы. Автоматы с конфетами, газировкой и те маленькие красные, где лежат шарики с бессмысленными игрушками. Автоматы, которые дают за монету что-то взамен. Каждый раз, опуская монетку, он думает, как бы получить ее обратно. В мыслях он убирал корпус автомата и пытался увидеть механическую игру, которую запускает монета в одну крону или пятьдесят эре. Но ни в какие автоматы люди не суют столько денег, сколько в парковочные. И что они получают? Час за крону.
Он внимательно рассматривает металлическую голову автомата – зеленый каплевидный кусок пластика, который станет красным, когда время выйдет, узкие щели, куда надо бросать монеты, дверца, которую открывают, когда приходит пора опустошить автомат. Именно эта дверца и отличает парковочные автоматы от прочих – заклепки на ней маленькие и ломкие.
В этих автоматах больше всего денег. И в них проще всего проникнуть.
Стамеску зажать покрепче в одной руке, молоток – в другой.
Он делает вдох, примеривается, бьет.
Один-единственный удар – и плоская головка отделяется от тонкого тела заклепки.
Он отводит дверцу в сторону, сует внутрь правую руку. Монеты. Два полных кулака. Он считает: только однокроновые, двадцать две монеты.
За другой дверцей оказывается двадцать восемь монет, за третьей – семнадцать.
Сосредоточенный, вот он какой. Один в целом мире доступных кассовых ящиков. Вот почему он не реагирует на свет, предшествующий звуку. Автомобильные фары освещают всю парковку, их сопровождает звук мотора, который стихает, только когда машина останавливается за два места от него.
Он бросается на асфальт.
Слишком поздно?
Сдерживает дыхание, считает до десяти, по-пластунски ползет в кусты.
Он лежит, щекой прижавшись к земле, и видит, как из машины выходит водитель. Черные полусапоги. Мужчина; захлопывает дверцу, роется в карманах, ищет монетки. Три штуки. Лео слышит, как они опускаются в только что опустошенное автоматово нутро.
Сердце колотится о землю. Плечи ходят ходуном.
Потому что мужчина медлит – кажется, он что-то увидел. Наконец делает несколько шагов. Но не к домам – к кустам. К кому-то, кто залег там.
Черные полусапоги приближаются. Останавливаются в паре метров.
Проклятье.
Достаточно будет, если мужчина заметит рюкзак или стамеску с молотком.
Лео зажмуривается. Не дышит.
Пока не начинает… почти смеяться.
Струя. Жидкость с отчетливым едким запахом орошает густолистые ветки.
Так чертовски близко.
В четвертом автомате оказывается восемь крон, в пятом – двадцать девять, в следующем – двадцать.
Этого хватит, чтобы купить остальное. Куртку, вату, краску. И перевоплощение будет завершено.
* * *
Фонарь ярко светит ему в глаза. Луна висит за его окном, он забыл опустить жалюзи, и круглый шар сияет, посылая свет к земле. Но не свет разбудил его. Его разбудил запах. Который он отлично узнал.
Феликс садится в кровати.
Сигаретный дым. Пахнет папой.
Он осторожно спускает голую ступню на пол – холодно; неслышно крадется на другой свет, из кухни. На кухне папа обычно курил. Они прикидывали, сколько времени он сидел и пил то свое черное вино, как долго он будет спать на следующий день, и каждый окурок в пепельнице означал еще немного спокойствия и безопасности.
Запах, такой сильный.
Он трижды вдыхает и выдыхает, потом заглядывает в кухню.
Сигареты.
Пять штук, лежат в рядок на мамином блюдце в голубой цветочек и дымятся; на пути к потолку дым сливается в общий столбик.
Феликс тянется, чтобы заглянуть дальше.
Там кто-то сидит – он видит спину, затылок.
Но это не папа. Это… кто-то совсем незнакомый.
Ноги не знают, куда идти. Он и хочет зайти в кухню, и не решается. Он хочет вернуться в свою комнату, в постель, но застыл на месте.
Он не видит лица, не может даже угадать профиль гостя. Горит одна только лампочка на вытяжке над плитой, ее свет не достигает стола, и половина тела скрыта в тени.
Феликс пытается не шевелиться, но это трудно, когда кровь так быстро бежит в руках и ногах, несмотря на осторожное, едва заметное дыхание.
Какой-то мужчина. Довольно высокий. Длинные волосы свисают до плеч.
Вдруг он оборачивается. И они смотрят друг на друга. И Феликс бросается бежать.
Он слышит, как мужчина бежит следом, но успевает запереться в ванной.
– Феликс?
Длинноволосый сильно дергает дверь, ручка ходит вверх-вниз, вверх-вниз.
– Феликс! Эй!
Длинноволосый даже знает, как его зовут!
– Это же я. Лео.
А теперь он утверждает, что его зовут Лео.
– Выходи. Это я.
И голос у него, как у Лео.
– А это… ты?
– Я.
– А что у тебя с… волосами?
– Открой – увидишь.
Раз. Два. Три. Потом он открывает дверь. И это правда Лео. С длинными коричневатыми волосами.
– Пошли. На кухню. Я тебе все покажу.
Стол с пятью светящимися, как угольки, окурками. А рядом с ними – Феликс до этого не видел – кучка монет. Новая кучка, он уверен, из одних только однокроновых, и их значительно больше, чем было в кассовой жестянке.
– Феликс, представь себе вот это.
Старший брат указывает на волосы, которые не его, уродский парик, теперь, вблизи, это видно.
– И большая грязная куртка с капюшоном. А потом – вот это.
Дымящиеся сигареты – их Лео имеет в виду.
– Ты начал курить?
– Это ложный след.
– Ложный след? Не понял.
– Лассе-Наркота. Я брошу их на землю, когда буду ждать возле магазина. Их-то и найдет полиция.
– Какая полиция?
– Ложный след – это чтобы обдурить легавых. Представь себе, что я стою на площади, а кто-нибудь идет мимо и видит…
Он выбирает сигарету, которая испускает последний дым, и сует ее в рот, в угол рта, как в кино. Потом набычивается, ссутуливается, лохмы лезут на глаза. И голос у него делается грубый.
– Здоров, пацан, короче, я – Лассе-Наркота.
Феликс понимает: Лео думает, что это смешно, что он смешной. Но ему ни капли не смешно.
– Ну чо, Джонни-щипач, пофигачим вместе? Своруем кой-чего по мелочи?
Дурацкий парик. Дурацкий голос. Дурацкие слова.
– Лео, полиция. Тебя будут искать.
Лео распрямляет спину, голос снова нормальный.
– Нет, братишка. Полицейские будут искать Лассе-Наркоту. Мы их обдурим, мы умнее. Одному четырнадцать, другому одиннадцать. Никто на нас не подумает.
Лео кладет руку на плечо Феликса.
– Так как? Лассе-Наркоте нужен приятель. Чтобы обделать дело, ему нужен Джонни-щипач. Иначе он не справится.
Но Феликс выворачивается из-под его руки.
– В прошлую ночь ты разбудил меня из-за дурацкого мешка и дурацкой жестянки. А эти, блин, по одной кроне, откуда взялись? Ты правда думаешь, что у нас получится стащить сумку, в которой до фига тысяч? Зачем тебе это, Лео?
С этой минуты вся ответственность на тебе.
Друг напротив друга. Так он стоял перед отцом после маминого бегства. Примерно там, где расплылось самое большое кровавое пятно. Пахло едой, которую мама приготовила и которую они не успели даже начать есть, спагетти с мясным соусом, и этот запах смешивался с запахом маминой крови.
Лео помешал ему забить мать до смерти, и они стояли и смотрели друг на друга.
Когда отец сказал это.
Ты понял, Леонард? Теперь вся ответственность на тебе.
– Он так мне сказал. Но ты этого не слышал, потому что убежал и спрятался.
– А он разве говорил, что мы должны тырить деньги? Ни фига он такого не говорил. И я тоже кое-что слышал: что сказала мама. Но ты, может, не слышал, что сказала мама?
– Он сказал, что я должен обо всем позаботиться. Вот я это и делаю.
Парик сидит кое-как, его легко снять, и Лео кладет его на стол, тушит сигареты одну за другой. Спорить с ним, когда он снова стал собой, проще. Феликс чувствует, как слова льются из него, и укрепляется духом против старшего брата.
– Ладно. Винсент – мумия. Мама в больнице. А папа – в тюрьме. А ты… спалишься и тоже сядешь?
– Я не спалюсь.
– Хорошо было четыре года. Все было… нормально. Потом папу выпустили из тюрьмы. И он приехал прямиком сюда. И избил маму. И вот снова все плохо.
Когда слова вытекают до конца, настает черед слез. Он всхлипывает, все громче – он, который никогда не плачет, который не плакал, даже когда папа бил его, ни разу с тех пор, как это началось. И теперь он выплакивает все слезы сразу.
– Не буду. Слышишь? Не буду!
– Феликс, ты же знаешь – Джонни-щипач всегда помогает Лассе-Наркоте.
– Я не потому что… просто это нехорошо. Нехорошо – и все.
Он поворачивается к кухонному столу, вспоминает другой, в другой квартире. Как он лежал на полу и заглядывал через порог. А на том столе были собраны другие удивительные вещи. Бензин, разорванные наволочки, пустые винные бутылки. Папа показывал Лео, как делать «коктейль Молотова» – бомбы, которые сожгут дотла дом бабушки и дедушки. Теперь на столе лежит парик, между горкой однокроновых монет и блюдцем с пятью сигаретами.
– Всякое странное на столе. Ну и что, что это было четыре года назад – ты же тоже отлично все помнишь. Ты думаешь, что все на тебе, но мама сказала: тебе не обязательно быть, как папа.
Он плачет и плачет, слезы все текут изнутри, они величиной уже почти со щеку. Наконец старший брат берет пустой пакет из «Консума» и сует в него и парик, и пачку сигарет.
– Что… ты делаешь?
Лео крепко затягивает тесемки пакета, завязывает узел, еще один. И ставит пакет у ведра под мойкой.
– Ты прав.
Феликс вытирает слезы обеими ладонями.
– В чем, Лео?
– Ну его к черту.
Лео крепко обнимает младшего за плечи.
– Лассе-Наркоты больше нет.