«Если ты втянешь моего брата, я втяну твоего»
* * *
Лопата тяжело лежит в его руке. Может быть, поэтому она так легко скользит, уходит так глубоко в землю. Или просто тут нет спутанных корней и острых камней. Стальное лезвие ударяется о деревянную крышку, встречает пористую поверхность – как бывает, когда дерево долго пролежало в земле.
Он точно знает, что в ящике.
Папа.
Он немного сдвигает крышку, открывает медленно.
Ничем не пахнет, а ведь должно бы? Папа лежит здесь совсем как во время прощания в больничной молельне. Отличный костюм. Зачесанные назад волосы. Пепельно-серая кожа.
Джон Бронкс расстегивает отцовский пиджак в тонкую полоску и белую сорочку, галстук оставляет завязанным, но сдвигает в сторону, чтобы не мешал. Наклоняясь, случайно задевает плечом земляную стенку, комок земли падает на обнажившийся отцовский живот и грудь, Джон сбрасывает его рукой, ощущает края раны под ладонью и начинает считать. Двадцать шесть. Двадцать шесть? В протоколе о вскрытии сказано – двадцать семь.
– Ищи дальше.
Папин голос.
– Ребро под левой рукой. Последний удар пришелся туда.
И когда Бронкс поднимает отцовскую руку, чтобы рассмотреть двадцать седьмую рану, он слышит, как у отца стучит сердце. Сильно. Тук, тук. Тук, тук. Словно отец сопротивляется.
Тук, тук.
Бронкс сел в кровати.
Тук, тук.
Сон. Такой странный. Но то, что ощущалось как настоящее стояние в могиле, было не на самом деле.
Облегчение – вот что он почувствовал.
Опять стук. Входная дверь.
Мобильный телефон лежал на полу – 05.57. Он не проспал и двух часов.
Тук, тук.
Какой идиот ломится к людям в такое время?
Бронкс прокрался через коридор двухкомнатной квартиры, ногами без носков по холодному сосновому полу. Глазок чуть выше ручки и замка; он нагнулся.
Она?
– Что ты здесь делаешь?
– Лео Дувняк.
– М-м?
– Нам надо поговорить о нем.
– Я думал, ты окончательно определилась, что не хочешь вести это расследование – или что это со мной ты не хочешь работать.
– Слушай, Бронкс.
– Да?
– Я хочу работать с этим делом. Мне наплевать, что ты психопат. Тот, кто сидел вчера в допросной, еще хуже.
Люди глупо выглядят, когда улыбаются в дверной глазок – он искажает линии и перспективу. Элиса тоже выглядела глупо. Ее улыбка была одновременно кривой, круглой и слишком широкой. Или, может, это и есть ее улыбка? Бронкс прежде не слишком часто видел, как Элиса улыбается. А теперь, теперь Элиса подняла что-то черное, помахала этим черным напротив глазка. Папка с делом. Во всяком случае, Бронкс так решил.
– Подожди-ка.
Он вернулся в спальню, оставил кровать незаправленной, однако натянул джинсы (подобрав их с пола) и футболку, висевшую на кресле. Наконец он открыл дверь; Элиса вошла, повесила пальто поверх его куртки; чувствовалось, что она изучает его взлохмаченные волосы и босые ноги.
– Да, все правильно – ты меня разбудила. Хочешь чего-нибудь? Воды? Кофе?
– Нет, спасибо.
– Тогда я один выпью.
Бронкс пошел на кухню, Элиса последовала за ним.
– Ты прервал допрос, Джон.
Он налил в чайник воды, зажег газовую горелку.
– Ты проводил Дувняка из участка. И не вернулся.
Кипяток. Серебряный чаек.
– После этого я пыталась дозвониться до тебя.
– Мне показалось, ты сказала, что пришла поговорить о работе. А не о том, как я провожу время.
– Я сказала, что пришла поговорить о Лео Дувняке.
Он налил кипятку в огромную чашку; Элиса со своего места могла окинуть взглядом всю квартиру. Одиночка. В этом она была уверена. Не гей, хотя он никогда не смотрел на нее так, как смотрели иногда гетеросексуальные мужчины. Дом со страницы икеевского каталога. Совершенно безликий. Никаких фотографий. На стенах ничего, чем хозяин мог бы гордиться. Дом приятный, но равнодушный. Гостиничный номер. Здесь можно провести пару ночей, а потом поехать дальше.
– Я проверила алиби Дувняка. Оно надежно, Джон. Он назвал ресторан, в котором встречался с отцом в интересующее нас время. Это подтвердили владельцы ресторана и один пьяница-завсегдатай. Обыск у матери, как мы и предполагали, ничего не дал.
– Насколько я слышал, он дал кое-что другое: недругов. Потому что делать замечания коллегам – как ты, очевидно, поступила, когда они переворачивали дом вверх дном, – это лучший способ вызвать в нашей конторе неприязнь к себе.
– Мне это все равно, если я знаю, что права. Я пришла в полицию не друзей искать, друзья у меня и так есть.
Она посмотрела на Бронкса. Только у нее одной такой взгляд.
– А вот у тебя, Джон, кажется, друзей не слишком много – так что ты сказал такого?
Он отпил воды. Горячее приятно ощущалось внутри.
– Алиби имеется. Обыск не дал результатов. Значит, ты разбудила меня из-за ничего? В таком случае иди домой. А я лягу досыпать.
Она не сделала ни малейшей попытки уйти. Выдвинула сосновый стул и села за кухонный стол.
– Джон, когда я не нахожу то, чего ищу, я продолжаю искать. Пока не найду.
Вот теперь Элиса раскрыла папку, которой махала перед дверным глазком, и первый лист, который она взяла из нее, был похож – по крайней мере сверху и снизу, насколько ему удалось заметить – на выписку из реестра исправительных учреждений.
– Нам известно, что Яри Ояла, убитый грабитель, отбывал последние семь месяцев своего срока в Эстерокере. Камера номер два, отделение H – в той же тюрьме и в том же отделении, что и Лео Дувняк. Они знали друг друга, и Дувняк вполне мог планировать и руководить как раньше, но на расстоянии от места преступления.
В верхнем углу следующего листа тоже стоял логотип пенитенциарного ведомства.
– Теперь мы знаем, что еще четырнадцать человек сидели в отделении Н, когда там находились Дувняк и Ояла. Десять все еще под замком, и никому из них не разрешены отлучки. Так что о них забудем.
– И?
– Остаются четверо. Это… назовем первого А. Хоакин Санчес. Двенадцать лет за тяжкие преступления, связанные с наркотиками. Боливийский картель. Если ты готов пересечь государственную границу с сумкой, одежда в которой пропитана кокаином, то с тебя станется и обработать инкассаторскую машину.
Четыре стопки бумаги, каждая соединена скрепкой.
– А вот этого краснолицего из следующей пачки назовем Б.
Она положила бумаги на стол, расположив их полукругом перед собой.
– Тор Бернард. Восемь лет за похищение с целью выкупа, тогда ему надо было продвинуться из кандидатов в ряды действительных членов мотоклуба. Готов сделать что угодно ради того, чтобы лидер его одобрил. Следующего, вот из этой стопки, мы назовем В. Сэм Ларсен. Пожизненное за убийство, ныне отпущен на свободу. Посадили его отнюдь не за ограбление, но он просидел достаточно, чтобы тюрьма его испортила. И последнего, вот из этой стопки, назовем Г. Семир Мхамди. Шесть лет за непреднамеренное убийство. Входит в марокканскую криминальную сеть, скорее даже – северо-африканскую, она от Марокко до Алжира. Демонстрирует крайнее презрение к полицейским и, как и покойный Ояла, известен тем, что молчит во время допросов.
Вода в чайнике пока не остыла. Бронкс налил еще одну чашку, хотя пить не собирался.
Сэм.
Снова – ты.
Мы виделись всего четыре раза за двенадцать лет, в предпоследний раз – в комнате для свиданий, когда я принес тебе известие о маминой смерти – а ты не захотел даже коснуться меня. Потом ты внезапно снова оказался в той комнате, и тебя допрашивали. Это было той ночью, когда я, проснувшись, никак не мог заснуть снова. А теперь ты – одно из имен в списке, который предстоит разрабатывать. Я знаю тебя, ты не грабитель. И в то же время – я совсем не знаю тебя.
– Так что сейчас, Джон, если ты до конца оденешься, мы навестим их. Одного за другим.
Но вот что, Сэм.
Если нам предстоит увидеться в нынешних обстоятельствах, при проверке с целью исключения из списка, я не хочу делать это в компании ищейки, которая обзывает меня психопатом.
– Элиса, давай лучше их поделим.
Ищейки, которая не знает нашего прошлого. И никогда не узнает.
– Бери двух первых, а я возьму двух последних.
– Теперь я ничего не понимаю. Джон, ты же говорил, что хочешь работать бок о бок со мной.
Потому что хватит с нас посторонних, которые роются в нашей семейной могиле.
– Так будет лучше. Дело во времени, Элиса. Если Дувняк наносит удар, едва выйдя на свободу, значит, его поджимает какой-то дедлайн. Верно?
Бронкс потянул к себе две стопки.
– Я беру вот этих… В и Г. А ты – А и Б. Идет?
И сел напротив нее.
Чтобы делать, как она – листать невысокие стопки документов: персональные данные, реестр судимостей, фотографии. Чтобы не делать, как она: пока Элиса методически листала дела, Бронкс застрял на первой же фотографии очень молодого заключенного, которого она решила назвать В и которого звали Сэм Ларсен.
Бронкс забыл, как он когда-то выглядел.
Словно детские воспоминания о старшем брате вытеснялись другим Сэмом, которого он встречал в комнате для свиданий – мускулы, и неудачные тюремные татуировки, и глаза, которые отталкивают его. Сэму, который сейчас смотрел на него с чернобелой фотографии, было восемнадцать лет – тонкая шея, длинноватые волосы на лбу взлохмачены, а глаза, глядящие прямо в камеру, очень хорошо знают, что двадцать седьмой и последний удар зазубренным рыбным ножом пришелся отцу в левый бок, прямо под руку.
* * *
Лодыжки у людей ужасно разные.
Раньше он не думал об этом. Но теперь, когда он смотрел, как люди идут по Халландсгатан, два узких и грязных окна расположены прямо под потолком подвала, при взгляде на ноги и икры становилось ясно, как выглядит остальное тело – возраст, статус, даже самочувствие.
– Лео!
Он обвел взглядом помещение, которое Фредрик Сулло Сёдерберг называл своим офисом – шестьдесят квадратных метров в подвальном этаже жилого дома возле парка Росенлунд в центре Сёдермальма.
– Лео!
– Что?
– Наверное, я зря спрашиваю, но… у тебя все с собой?
Ремень сумки скользнул с плеча Лео.
– Платежные средства двух видов. Бумага и металл, как мы и договаривались.
– Я доверяю тебе, Лео, но должен проверить, ради продавца, понимаешь?
Голос Сулло всегда звучал приятно, даже за несколько секунд до сломанной им челюсти. В тот раз все произошло так быстро, что охранники не заметили удара. Лео подтвердил версию Сулло: русский, сидевший за изнасилование, в тюремном спортзале уронил на себя блин штанги во время жима лежа. Так рождалось доверие между заключенными.
– А ты? Ты приготовил, что ты должен?
Потолок выкрашен в лаймово-зеленый, серый бетонный пол покрыт ковром типа персидского – способ сохранить тепло в ледяное равноденствие. Лео все же – основываясь на описаниях Сулло – представлял себе офис устроенным получше. Импровизированная стеллажная система выросла по стенам до самого потолка, в соответствии со слишком быстрым, неконтролируемым расширением предприятия. Картонные, бумажные и пластиковые коробки и коробочки с неупакованными мобильными телефонами, стереосистемами, проекторами, компьютерами.
– Вон там, Лео, и для тебя кое-что.
Сулло показал на дальний угол подвала и на то, что там ожидало. Лео был одним из немногих, кто имел отношение к созданию предприятия. Официальных преимуществ это не давало, Сулло отлично понимал, что взять банк и отправиться в места не столь отдаленные может кто угодно. Дело было в восьми вооруженных ограблениях, в которых полиция подозревала Лео Дувняка. Человек с таким послужным списком не станет болтать с легавыми о своих деловых связях.
– Штаны и куртки, которые ты заказал, постучались в дверь офиса ночью.
– Мой виш-лист был длиннее.
– Всё здесь. Стучались несколько раз.
Они прошли мимо двух длинных стоек с «Армани», «Живанши», «Прадо» и «Хьюго Боссом» – теснились, теснились друг к другу костюмы, упакованные в тонкий пластик; случайно выпали из какой-нибудь фуры на шоссе Е-4 между Мальмё и Стокгольмом. Эта большая комната была промежуточной станцией, где они отдыхали на пути от новых продавцов к новым покупателям. А Сулло был станционным смотрителем, который гарантировал безопасное пребывание вещей в этом зале ожидания, где все участники получали справедливую долю в какой-нибудь боящейся солнечного света сделке.
Именно это он и представлял себе, сидя в Кумле четыре года назад.
Безопасный посредник, необходимый, если покупатель и продавец не хотят встречаться, знать имена и приметы друг друга.
– Вот весь твой виш-лист.
Сулло остановился перед единственным в помещении чистым столом и поднял бурую картонную коробку, из которой торчал, как печная труба из дома, бурый тубус для чертежей.
– Ну и кирпич…
Он отогнул боковины и вынул маленькую металлическую пластинку, представлявшую собой половину полицейского удостоверения. Сине-красно-желтая. Район и номер выдавлен на прилагавшейся латунной табличке.
– …было нелегко. Я пытался объяснить тебе это. Всего один-единственный на рынке, и стоил соответственно. Даже лучшие карманные воры теперь не проверяют, что в карманах у легавых!
Лео подержал вещицу на ладони. Легкий металл. Граммов тридцать, не больше.
– Одной достаточно. Вторую я добуду сам. Уже подготовился.
Сулло с любопытством поглядел на Лео: такое бывало нечасто, ведь добывать товар – его дело.
– Как это?
– Опустим технические детали. Сейчас я хотел бы взглянуть на остальное.
Сулло достал две свернутые темно-синие куртки и такие же темно-синие брюки.
– Принятая сейчас полицейская форма. Стандарт.
Лео схватил куртку и дал ей развернуться – ощупал плечевые клапаны, продолжавшие плотный воротник, проверил молнию, застежку-липучку, нашивки.
– Брюки? Свитер? Кожаные перчатки? Ботинки? Их тоже осмотришь?
– Нет, это лишнее. А вот портупею я хочу увидеть.
Сулло выудил нейлоновый ремень с телескопической дубинкой, наручниками, перцовым баллончиком, дополнительным магазином, рацией, мононаушником и кобурой. Итого на поясе надо носить около четырех килограммов. Лео взвесил отдельно самую тяжелую единицу – пистолет, модель, принятую на вооружение в шведской полиции, «зигзауэр P226».
– Ну вот, Лео. Если ты доволен – ты знаешь, сколько это стоит.
Лео открыл спортивную сумку и протянул хозяину два пистолета-автомата.
– Бумага и металл. Начнем с металла.
Сулло принял оружие и положил его на стол, не осматривая.
– Еще кое-что. Информация для потребителей. Просто чтобы ты знал, Лео. Формы и ремней хватятся завтра утром или – если тебе повезет – послезавтра утром.
– Хватятся где?
– В полиции Эребру.
– Главное, чтобы не в Стокгольме. До Эребру дня два пути. За это время я успею переодеться.
Тубус, торчавший печной трубой, с одной стороны был запечатан белой крышкой. Сулло открыл ее и вынул сделанный от руки чертеж на листе формата А3.
– Прямиком из клининговой фирмы.
Лео просмотрел черные, отчетливые, нанесенные тушью линии. Здание, которое значило для него так много, и в прошлом, и в будущем. Поэтажный план: коридоры, лестницы, центральные помещения.
– А это – карточка-пропуск. Вход в подземный коридор из суда. Мы оба там проходили несколько раз, в наручниках, верно? Карточка – только в хранилище вещдоков. Слышишь, Лео? Там, внизу, ты не сможешь разгуливать где хочешь. Тогда все полетит к черту. До хранилища – и назад. Потому что если кто-нибудь обнаружит этот кусок пластика и поймет, откуда он…
– Успокойся. Я больше никуда. Как только заберу, что хочу, уберусь оттуда в лучшем виде.
Сулло протянул карточку, не намного больше обычной «визы», но не выпустил из рук, когда Лео сомкнул на ней пальцы.
– Я получил металл. А теперь хочу бумагу. Твой заказ стоит, как мы и говорили, семь сантиметров пятисоток, помимо двух автоматических пистолетов.
Подозрительно пухлый конверт, который Лео выложил на стол, содержал семьсот пятисоток.
На него лег еще конверт, потоньше.
– А это, Сулло, за информацию о времени перевозки на целлюлозный завод в Тумбе.
– Ну что ты. Я просто предоставил образец товара. Если клиент доволен, он обязательно вернется.
– Нет, возьми. Ты пошел мне навстречу, хотя я тогда не мог заплатить. Теперь осталась только квартира.
Сулло порылся в коробке; поиск связки ключей занял какое-то время.
– Гамла Сикла, Атласвеген, двадцать пять, четвертый этаж. Недалеко от фабрики «Дизель».
– Я пробуду там две ночи максимум. Ключи – в щель для писем, когда соберусь съезжать. Окей?
Через пару минут Лео упаковал свой заказ и покинул необычный офис, помещавшийся в обычном подвале. Вскоре он сам прошел мимо узкого и грязного окна, выходившего на Халландсгатан, откуда видны были только лодыжки. И в его случае ноги тоже давали представление об облике – но только об одном. Второй лежал в сумке, висевшей у него на плече.
* * *
Красно-белый шлагбаум пополз вверх короткими рывками, словно для того, чтобы одолеть подъем, ему приходилось брать разбег. Джон Бронкс въехал на борт небольшого парома, и шлагбаум опустился за ним. Одна-единственная машина на палубе, самый обычный день. В пяти минутах от большой земли, на пути к острову посреди озера Меларен. Он обернулся, сидя на водительском месте, и помахал паромщику наверху, в рубке, как всегда делал папа, когда они с Сэмом были маленькими, все жители Арнё так махали, привычка и обычай, и это отличало туристов от местных. Он подвел машину к пандусу для съезда, думая, что никогда больше не вернется сюда. Так бывало, когда они покидали материк, уезжая на праздники или на летние каникулы – словно уезжали в другой мир, свободный от насилия. Вот почему Сэм каждый раз шептал «Добро пожаловать в Алькатрас», когда машина переваливала колдобину между съездом и землей.
И Бронкс ощутил – совсем как тогда – дьявольскую дурноту. В самом низу живота. Взрослым он ощущал такую дурноту в груди, дурноту в виде большого черного шара, не дающего ему дышать. Но сейчас – точно как тогда – она опустилась к животу и разлеглась там, как будто он проглотил страх.
Черт возьми, я уже взрослый.
Это не помогло – он подумал или не так, или не о том. Шар так и лежал в животе, сплющивая ему нутро своей тяжестью.
Дети, которых он встретил сегодня утром, были прямой противоположностью ему. Шумные, любопытные, самоуверенные и независимые, свободные в движениях. Квартира в Фруэнгене сильно отличалась от того, что он ожидал в силу предрассудков. Г из списка – Семир Мхамди – со своей новооб-ретенной религиозностью вернулся к жене и детям и искренне начал новую жизнь. Бронкс явился как раз когда Мхамди забирал детей из школы, и дочки, сами того не сознавая, обеспечили отцу алиби, за проверкой которого явился полицейский, и вчера, и позавчера, сразу после школы, когда папа водил нас в бассейн, ну, короче, он прямо как плюхнулся в воду посреди бассейна, и брызги летели очень-очень-очень долго.
Так не похоже на его собственное детство.
Выезжая с парома, он снова помахал паромщику, как настоящий островной житель – помахал автоматически, хотя никогда не был здесь с тех пор, как стал взрослым.
Он искал брата в реестре учета населения, понятия не имея, где тот живет после освобождения. Бронкс знал, что Сэм унаследовал летний домик – мама выразила это пожелание в оставленных ею бумагах, и тут же явилось чувство неожиданной зависти, которое потом перешло в равнодушие. Если Сэм хочет этот сраный домик, пусть делает с ним что угодно. Но Джон Бронкс не мог представить себе, что брат и впрямь решит поселиться там.
Он миновал церковь тринадцатого века (белый шпиль сильно потерял в цвете), лужайки и гравийные дорожки, казавшиеся теперь не такими ухоженными, как раньше. Здесь они виделись в последний раз, не сказав друг другу ни слова ни до, ни после погребения матери. Несмотря на это, на расстоянии они выглядели бы обычной родней на обычных похоронах – если бы не два тюремных охранника, стоявшие по обе стороны Сэма во все продолжение церемонии, причем оба – в черных костюмах.
Асфальт сменился крупным гравием, луга – густым лесом, таким же красивым, как во времена их детства. На пологом склоне он заглушил мотор и неслышно проехал последний отрезок до красного деревянного забора.
Посидел в машине.
Летний домик в день ранней весны производил впечатление необитаемого.
Ты живешь… здесь?
Как мог кто-то по доброй воле переехать в свои самые темные воспоминания?
Он открыл дверцу машины и отчетливо уловил звук – топор вонзался в деревянные чурки, которые лопались и падали по обе стороны колоды.
Теперь, когда остался последний шаг, дурнота возросла. Словно он не просто ел страх, а им его насильно кормили. Вот бы выблевать все эти воспоминания.
Медленно, по замерзшей, почти свободной от снега лужайке – на звук, который все усиливался: это поскрипывали, раскалываясь, чурки. Но прежде чем увидеть заросшую сиренью беседку, Бронкс увидел его самого. Стоит спиной, топор над головой, сосредоточенная сила, острое лезвие броском – вперед. Бронкс подождал, пока половинки упадут каждая в свою кучу.
– Привет.
Сэм не дернулся, не обернулся беспокойно – словно слышал, как кто-то стоял позади него, но не придавал этому значения. Еще березовый чурбачок, топор в воздух, звук удара, лезвие упало точно туда, куда он примеривался.
– Я сказал… привет.
Тут он обернулся. Их взгляды ненадолго встретились, потом Сэм наклонился к земле, чтобы собрать поленья. Обернулся ненадолго, но Бронкс успел поймать взглядом его лицо, постаревшее после маминой смерти. Бронкс посчитал – сорок два, его старшему брату должно быть сорок два.
– Я думал, ты продал это дерьмо.
Сэм промолчал. Собрал поленья по другую сторону колоды, отнес к дровяному сараю, в поленницу возле стены.
– И все же, сколько бы оно стоило… несколько миллионов?
Полено на полено в штабель, который не должен рассыпаться; потом Сэм закрыл дверь сарая, накинул крючок.
– Ты, Джон, правда думаешь, что его можно продать? Дом убийцы? Так его и называют, до сих пор, хотя столько лет прошло.
Между сараем и домом было всего несколько шагов, Сэм вошел в прихожую, оставив дверь открытой настежь.
– Сплетни отсюда не уходят, все крутятся, трутся вдоль берега. Да здешние болтуны едва глядят на меня, убийца вернулся – вот что они говорят, когда думают, что я не слышу.
Бронкс заглянул в распахнутую дверь, в маленькую прихожую и кухню, но ноги отказывались двигаться, не хотели входить в страх, въевшийся в эти стены.
– Паромщик – единственный, кто не набит предрассудками. Помнишь его, Джон? Я даже думаю, что он мне симпатизирует. Может, это не так уж странно? Он ведь единственный видел отца насквозь.
Он все стоял и слушал голос, который – независимо от того, где находился брат – обращался к нему с некоторой дистанции, абсолютно обнаженные чувства, словно оба опять оказались в комнате для свиданий.
– Тепло выпускаешь.
Бронкс смотрел, как Сэм складывает дрова в ржавый жестяной ящик, который всегда стоял справа от печи.
– Я закрываю дверь. Хочешь – входи, хочешь – оставайся на улице.
Проклятый коридор.
В последний раз Бронкс стоял тут подростком.
Сейчас, когда он вошел, прихожая показалась ему невероятно маленькой, как и кухня, где Сэм совал поленья в печь и ворочал кочергой в красных углях. Он отчетливо видел лицо брата; сколько же морщин прибавилось под глазами с последнего раза. Как у отца. Он раньше никогда не думал об этом – что отцу было около сорока, когда его убили, примерно столько же, сколько сейчас его сыновьям.
– Значит, ты приехал, чтобы пригласить меня… вон отсюда?
Сэм улыбнулся, издевательски.
– В таком случае, братишка, ты опоздал не на один месяц.
– Нет. Раз не хочешь иметь со мной дела просто как человек, я приехал сюда как полицейский.
Бронкс достал из кармана пальто фотографию, положил на кухонный стол там, где когда-то было его место.
– Знаешь его?
Сэм даже не посмотрел на портрет, извлеченный из реестра исправительных учреждений.
– Я все еще ни на кого не доношу.
– Сэм, ты больше не в тюрьме.
– Но ты, Джон, ты-то по-прежнему полицейский.
Бронкс подвинул фотографию к Сэму.
– Я знаю, что ты с ним знаком. Потому что вы вместе сидели в Эстерокере. Яри Оялу застрелили вчера во время ограбления инкассаторов. Я уверен, что его сбежавший подельник тоже сидел в Эстерокере. Ты один из них, Сэм. Я здесь, чтобы исключить тебя из списка. Когда я это сделаю, можешь заниматься чем хочешь – мы больше не увидимся.
– Ну так исключи меня.
– Если ты расскажешь мне, что ты делал в понедельник между четырьмя и пятью часами.
– Это ж ты у нас полицейский. Узнавай.
Бронкс положил еще одну фотографию поверх предыдущей. Это лицо в точности закрыло собой нижнее, словно в реестре существовал особый стандарт.
– С ним ты тоже сидел. Лео Дувняк.
– И?
– Господи, Сэм… черт тебя подери… Мы могли бы покончить с этим, и оба, ты и я, получить, что хотим – ты спокойно останешься тут, а я уберусь отсюда – при условии, что ты поговоришь со мной.
Еще одно полено в огонь. Хотя оно там явно лишнее.
– Ладно. Говори.
Бронкс смотрел, как густой черный дым струится вверх из трещины в плите; дышать стало труднее.
– Согласно записям пенитенциарного ведомства вы с Дувняком сидели вместе больше года. С кем он сошелся близко за это время?
– А я откуда знаю.
Ты с ним разговаривал, Сэм.
– Был кто-нибудь, с кем он много общался?
– Общался, как общаются в любом отделении.
Ты рассказывал о нас, Сэм.
– Тюремный коридор не так велик – вы таскались друг к другу постоянно. Ты должен знать, с кем он сблизился.
– Никто ни с кем не сближается, там все только рвутся на свободу.
Вы хорошо знали друг друга, Сэм.
В домике стало тихо, так же тихо, как снаружи. Поленья, которые раньше слабо постанывали, теперь отчетливо и громко трещали.
– Печь дымит, видишь? Надо плиту заменить. Помню, как мама ее меняла, когда мы были маленькими.
Серый дым красиво слоился над печкой, Бронкс покоился в нем, пока дым медленно поднимался к потолку. Бронкс подошел к столу, собрал фотографии. Более подробных ответов он не добьется, сколько ни задавай с вариациями одни и те же вопросы.
Он открыл входную дверь, и дым неловко встрепенулся, потянулся за ним.
Но на каменных ступеньках Бронкс остановился, повернулся, снова вошел внутрь.
– Ты рассказывал кому-нибудь о нас, Сэм?
– Чего?
– О том, что случилось здесь?
– Кто это спрашивает? Все еще легавый?
– Понимай как хочешь.
Сэм снова глумливо ухмыльнулся.
– А если и рассказывал?
И вошел в гостиную, указал на две маленькие спальни.
– В смысле – что случилось там? Проходи, Джон, и я расскажу тебе, что случилось. Проходи же!
– Я знаю, что случилось.
– Да ни черта ты не знаешь!
Сэм исчез из поля зрения, шагнув к спальне. Бронксу пришлось шагнуть за ним, чтобы не потерять брата из виду.
– Я решил больше не чувствовать, а ты – нет. Можно, можно решиться не чувствовать боли. Просто думать я этого не чувствую, и, черт возьми, не чувствовать. Я помню, как я последний раз просто посмотрел на него и сказал – ну ударь, я все равно не почувствую, – и старик побагровел, и все бил меня, и бил, и я ничего не чувствовал. Да, это было в последний раз. Он больше меня не тронет, вот что он знал. Мы оба знали. И тогда он начал бить тебя, Джон. А ты – ты чувствовал.
Сэм кивнул на все еще висевший на прежнем месте зеленый настенный телефон.
– Вот почему ты позвонил мне в тот вечер. Ты плакал и просил меня прийти сюда.
Только дрова потрескивают.
И чугунная плита, испускающая тепло, сухое и приятное.
И дурнота, которую нельзя выблевать, рядом с человеком, который решил так и жить среди своих воспоминаний, в этом гребаном доме.
Сэм словно наслаждался тем, что в первый раз за столько лет преимущество – у него. Он свободен. Не в камере. Он здесь в безопасности, в отличие от своего гостя.
– Проходи же! Джон, черт тебя возьми, войди, полежи для пробы на кровати, на которой лежал он. Ты, который до хрена всего нарасследовал.
На полочке для украшений лежало что-то, похожее на нож, на вязанной крючком салфетке, среди фотографий и стеклянных чашечек. Сэм потянулся к предмету, взял в руки, взмахнул перед собой.
Тот нож.
Это был тот самый нож. Зубчатое лезвие, кончик отломан.
– Мне захотелось забрать его. Черт, он так и лежал как улика в архивной коробке. Видишь засохшую кровь, Джон? А кусок лезвия так и остался у него в грудной кости.
Бронкс прошел мимо дома во второй раз. В последний раз. Вниз по пологой лужайке, к забору, калитке и своему автомобилю на обочине проселка. Ведя машину, он почти ни о чем не думал, не думал он, и ожидая парома и выходя из машины во время короткой переправы – подставить лицо ветру, посмотреть на чаек, круживших над пеной.
Он знал, что дурнота составит ему компанию, пока в отдалении не покажутся очертания Стокгольма. Посещение того, чего посещать не следует, всегда имеет такие последствия.
Но каким неожиданным преследователем оказалось сомнение! Бронкс приехал на остров, чтобы исключить брата из списка, но это оказалось невозможно. И дело не в том, что происходило в этих стенах – удары, там нанесенные, отозвались в нем так же сильно, как, он знал, и должны были отозваться. Дело в вопросах о Лео Дувняке. Когда он подобрался к тому, насколько хорошо эти двое знали друг друга, Сэм с высокомерием отмел его вопросы, напал со встречными – что ж, ничего особенного. По крайней мере, он отвечал. Но когда Бронкс, стоя в дверях, задал вопрос, занозой сидевший в нем со вчерашнего допроса, – рассказывал ли Сэм их совместную историю, рассказывал ли о произошедшем в этом доме, такое ведь можно поведать только по-настоящему близкому человеку, – Сэм, вместо того чтобы ответить, обрушил на него чувство вины.
Которое, он знал, наверняка выведет младшего брата из равновесия.
Бронкс бесцельно бродил по пустому парому – от поручня к поручню, в тепло каюты и прочь из него, легонько постукивал по спасательной шлюпке, словно чтобы убедиться, что она держится прочно, взял расписание с железной стойки, а когда на секунду скосил глаза на рубку и паромщика, то увидел ее.
Камеру видеонаблюдения.
В его детстве ничего подобного на пароме не было.
И может быть, они там – ответы, которые Сэм не захотел дать.
Бронкс съехал с парома, но сразу за шлагбаумом вышел из машины и у входа в домик дождался паромщика.
– Прошу прощения.
Он протянул удостоверение, паромщик коротко глянул на него.
– Я полицейский. Хотел бы увидеть записи с вашей камеры наблюдения.