– Правда? Боже мой, как я рада, что ты тоже так думаешь! Я боялась, ты решишь, что я чересчур сильно реагирую.

– Вовсе нет. И неудивительно, что ты в таком напряжении. Мне страшно жаль, что тебе пришлось такое пережить.

– Спасибо тебе, Бен. Я так благодарна тебе за то, что ты меня выслушал и не сказал, что я совсем сумасшедшая…

– Ну разве что чуть-чуть, – отвечает Моретти.

Я с трудом выдавливаю улыбку. Хорошо все-таки чувствовать, что на твоей стороне кто-то есть, и этот кто-то – лицо незаинтересованное.

– А теперь, – говорит босс, – пойди и расскажи обо всем Скотту.

* * *

Выезжаю с залитого дождем двора и машу Джезу, закрывающему за мной ворота. Бен прав: я должна сказать Скотту, что записи в клинике неправильные. И не для того, чтобы добиться его внимания, а для того, чтобы мы вместе могли разобраться, что в этой истории не так. Если Фишер допустил какой-то недосмотр, принимая Лили, а потом подменил в записях время рождения и даже фамилию доктора, то мы со Скоттом должны об этом знать. А для этого я должна заставить его захотеть об этом узнать. Только после этого мы сможем что-нибудь сделать. Например, заявить в полицию.

Всю дорогу до дома дворники на переднем стекле моей машины трудятся не покладая, так сказать, рук, а я думаю о Карли: как-то она поладила с Фишером? Сумела ли вытянуть из него хоть что-нибудь? Целый день от нее не было ни звонков, ни сообщений, но уж теперь-то у нее должны быть какие-нибудь новости. С ее настойчивостью она просто не могла ничего не обнаружить. Подъезжая к дому, я – в который уже раз – переполняюсь изумлением и благодарностью, не застав здесь репортеров.

Не выходя из машины, внимательно осматриваю улицу, но нет, красного «Фиата» моей соседки нигде не видно. Значит, она еще не вернулась. Время еще довольно раннее, да и погода такая мерзкая, что вряд ли она будет спешить по дороге назад. Я решаю ей позвонить, но сразу натыкаюсь на голосовую почту.

– Карли, привет. Снова я. Дай мне знать, когда у тебя будут новости – говорю я, после чего выскакиваю из машины и опрометью бегу к крыльцу, заново хорошенько вымокнув. Наконец я дома, но и здесь звук барабанящего по крыше и окнам дождя слышен почти так же хорошо, как еще недавно в машине. Какое-то время стою в холле и чего-то жду, оттягиваю неприятный момент. И внезапно понимаю, что совсем не хочу звонить Скотту. Не хочу снова слышать его голос, наполненный досадой и злостью. Не хочу снова, по его милости, ощущать себя и виноватой, и вообще неадекватной. Почему я раньше никогда не замечала этого в наших отношениях? Наверное, потому, что теперь появился Бен, его полная противоположность. Бен слушает, когда я что-то говорю; он принимает меня всерьез и не пытается вести себя со мной покровительственно.

Впервые в жизни мне в голову приходит мысль, что, может, оно и к лучшему, что мы со Скоттом расстались. Может быть, мне без него даже лучше. А они с Элли, напротив, идеально подходят друг другу. Однако это не отменяет того факта, что ему надо сказать о Фишере… Я вздыхаю – ладно, чуть позже позвоню. Только сначала переоденусь во что-нибудь сухое.

Полчаса спустя я сижу в кухне. На мне легинсы, джемпер на пару размеров больше, чем нужно, и шерстяные вязаные носки. К уху я прижимаю мобильный телефон. Чем быстрее мы все обговорим, тем лучше.

– Привет, Скотт.

– Тесса. – Интонация у бывшего мужа мрачная, как у человека, смирившегося с неизбежным.

Мне хочется сказать что-нибудь саркастическое, например: «Так приятно слышать, что ты рад моему звонку». Но вместо этого я сдержанно-вежливым тоном говорю:

– Есть кое-какие новости.

Скотт не отвечает.

– Важные новости. Насчет рождения близнецов.

Он громко вздыхает.

– Только не это, Тесса! Я только что вошел домой, с работы. И мне очень хочется отдохнуть.

– Но это связано с отцом Гарри Фишера.

– Я уже говорил тебе, у тебя навязчивая идея, и с этим надо что-то делать. Забудь об этом, все кончено. Мальчик давно у своего отца, и…

– Просто послушай меня одну минуту и не перебивай.

– Хорошо.

Собираюсь с духом.

– Отец Гарри, доктор Фишер, работал в той клинике, где родились близнецы.

Молчание.

– Ты слышал, что я сказала? Он работал там, Скотт. В той самой клинике.

– Ты дома? – спрашивает он.

– Да.

– Я сейчас приеду, – говорит Скотт и дает отбой.

Наконец-то! Наконец он принял меня всерьез. Если мы вместе займемся выяснением правды, насколько же легче это будет сделать! Конечно, на моей стороне Карли, но ее лояльность непредсказуема, у нее в этой истории совсем другие приоритеты. А мне нужен тот, кто будет целиком предан моему делу, тот, для кого разобраться в сути этой истории будет так же важно, как и для меня. Бен был прав, предложив залучить на свою сторону Скотта.

Ненавидя себя за то, что делаю это, я все же иду в прихожую, чтобы посмотреться в большое зеркало. Пусть я смирилась с тем, что между мной и моим мужем все кончено, но это все же не значит, что можно являться перед ним вороньим пугалом. Волосы у меня еще не до конца высохли, но в остальном, я думаю, полный порядок.

* * *

Пятнадцать минут спустя раздается звонок в дверь. Открываю дверь, чтобы впустить Скотта, и вижу, что он не один.

С ним Элли Тредуорт.

Моя улыбка тут же гаснет. Какого черта она сюда приперлась? К ней это не имеет никакого отношения. Речь идет обо мне, Скотте и наших детях. Просто поверить не могу, что он такой бесчувственный.

– Ты впустишь нас или нет, Тесса? – говорит Скотт. – Здесь адски холодно.

Делаю шаг назад. Мое огорчение так велико, что я не нахожу слов. А на Элли просто не могу смотреть. Поворачиваюсь к ним спиной и бурчу что-то насчет того, чтобы они шли в гостиную. Боже мой, ну как я буду говорить со Скоттом о таких вещах в ее присутствии, под ее осуждающим взглядом?

Они усаживаются на большом диване, а я устраиваюсь на краешке кресла, чувствуя себя чужой в собственном доме. Бросив взгляд на Элли, понимаю, что она рассматривает комнату оценивающе – кругом пыль, запустение, явное отсутствие хозяйки.

– Скотт, – говорю я. – Я предпочла бы, чтобы мы обсудили это вдвоем. Только ты и я.

– Элли теперь часть моей жизни, Тесса. Я хочу, чтобы она была здесь, – отвечает он.

– Очень хорошо, но к моей жизни она не имеет никакого отношения, – выпаливаю я. – И я не хочу, чтобы она была здесь. – Я немедленно начинаю ненавидеть себя за тон капризного ребенка, которым я это говорю, но ничего не могу с собой поделать.

Скотт стискивает челюсти, опускает руку своей подруге на колено и начинает поглаживать его так, словно говорит: «Тише, девочка, не надо волноваться, ведь это всего лишь моя чокнутая бывшая жена». А главная теперь в его жизни она, Элли.

– Тесса, – начинает Тредуорт своим писклявым девчачьим голоском. – Мы пришли потому, что тревожимся о тебе.

О господи боже мой, соверши чудо и не дай мне прямо сейчас отвесить оплеуху этой нахалке! Я прикусываю губу, чтобы не ляпнуть чего-нибудь такого, о чем потом пожалею.

– Ты сходила к врачу, как я тебя просил? – спрашивает Скотт.

– Мне не нужен врач. Со мной всё в порядке, просто я еще не перестала оплакивать потерю наших детей, вот и всё. Ты-то, видимо, уже перешел на новый этап и не хочешь слышать ничего такого, что может заставить пошатнуться твою идеальную новую жизнь. А между тем я выяснила кое-что важное. Думаю, что в клинике напортачили с Лили и теперь пытаются это прикрыть.

– Тесса, ты обещала, что пойдешь к врачу.

– Я ничего тебе не обещала. Ты меня шантажировал. Ты сказал, что, если я не пойду к врачу, ты не отдашь мне записи о здоровье и развитии детей. Хотя в тот момент тебе стоило только заглянуть в них, как я просила, чтобы ты убедился, что именно отец Гарри был дежурным врачом в ту ночь. Нет, я, конечно, не знаю, так ли там написано, но надеюсь, что так, надеюсь, что хотя бы в них все верно.

– Какое это имеет значение, кто из докторов дежурил в ту ночь? – Скотт качает головой. – Я знаю тебя, Тесса. – Подается вперед. – Я помню, как ты вела себя после смерти Сэма. Вот почему я боюсь, что ты опять начинаешь терять контроль над собой, и вот почему я наберусь сейчас смелости и прямо спрошу у тебя: это ты привела сюда того мальчика? Ты похитила сына доктора? Просто признайся, Тесса. Мы сможем тебе помочь. Но для этого ты должна сознаться, что сделала это.

Ручеек холодного ужаса стекает по моей спине. А что, если Скотт прав? Что, если мой разум и впрямь играет со мной злые шутки и я все-таки совершила эту ужасную вещь? Я ведь уже противоречу тому, что записано в официальных документах. Я солгала Карли. Может быть, я искажаю факты, чтобы подогнать их под свою теорию? Может быть, мне действительно обратиться к профессионалам, пусть наведут у меня в голове порядок? Хотя, с другой стороны, это ведь обычная тактика Скотта. Это он никогда не принимает во внимание мои чувства, вечно сомневается в моей способности контролировать себя. Нет, нельзя ему поддаваться, нельзя позволить ему зародить у меня сомнения в собственной нормальности. Я не делала того, о чем он говорит, и я никогда так не поступила бы.

– Послушай меня, Скотт, – говорю. – Я не похищала того ребенка. Заруби себе это на своем толстом носу.

Его лицо заливается краской. Он не привык, чтобы я спорила с ним. Раньше я вряд ли хоть раз даже голос на него повысила.

– Пари держу, что это все твои штучки! – поворачиваюсь к Элли. – Как же, отличная идея: сбыть первую жену в психушку, чтобы она не доставала своими притязаниями…

– Вообще-то мы оба считаем, что так было бы лучше, – говорит она. – Мы действительно думаем, что тебе нужна профессиональная помощь. Послушай, Тесса, ответь мне только на один вопрос – если это не ты похитила Гарри, то как он оказался на твоей кухне? Вряд ли его привел сюда отец. А ты хочешь, чтобы мы поверили, будто некто неизвестный привез маленького ребенка из Дорсета в Лондон, и именно в твой дом… Зачем это кому-то понадобилось?

– Господи, да не знаю я, Элли! – восклицаю я, не удержавшись от соблазна передразнить ее пискливую манеру. – Спасибо, что задала мне этот вопрос. А то я как-то раньше над ним не задумывалась.

– И вовсе не обязательно передразнивать. – Лицо Тредуорт обиженно кривится. – Я ведь только помочь хочу. А ты ведешь себя… слишком эмоционально.

– Ну извини, Элли. Только должна тебя предупредить: к сожалению, потеря детей часто приводит к такому нежелательному побочному эффекту.

К ее чести надо сказать, что она краснеет и отводит глаза.

– Нам лучше уйти, Скотт. Все равно мы ничего здесь не добьемся. – Элли встает на ноги.

Множество ядовитых комментариев так и просятся у меня с языка, но я решаю, что не стоит тратить на нее силы.

– Верно, – говорю. – Вам лучше уйти.

Элли качает головой так, словно перед ней безнадежный пациент, и во мне снова вскипает злоба. Это она отравила мозг Скотта. Не я должна убеждать его в том, что что-то не так, он сам должен захотеть это услышать. Он должен испытывать ту же ярость, что и я, то же желание открыть правду.

Поворачиваюсь к нему.

– Скотт, я надеялась обсудить с тобой проблему, серьезную проблему, которая, как мне кажется, возникла при рождении наших детей. Но ты, видимо, не настроен слушать. Так что иди отсюда, и шалашовку свою с собой забери. – До чего же приятно выговорить это вслух: шалашовка.

– Обратись за помощью, Тесса, – говорит Скотт, выходя.

Я наблюдаю, как они покидают комнату, и снова жалею, что он не пришел сюда без подружки. Может быть, тогда бы он меня выслушал.

– Скотт, пожалуйста, – окликаю его я, в последней тщетной попытке заставить его слушать. – Ты только подумай над тем, что я хочу тебе сказать. За всей этой историей что-то кроется. Что-то нехорошее. Скотт!

Но, судя по полному жалости взору, который Скотт бросает на меня через плечо, он не готов слушать. Он уже все для себя решил. Для него прошлое прошло, а я – просто бедная, жалобная тварь, застрявшая там и пытающаяся затянуть во тьму и его тоже.

Но Скотт ошибается. Прошлое не проходит навсегда. Оно возвращается.

Глава 28

Голова у меня все еще идет кругом от всего, что случилось со мной вчера: от визита в клинику с ее ненадежными записями до отказа Скотта выслушать меня. Я опять осталась один на один со всем этим, но я не сдамся. И ничего не брошу. Сейчас встану и проживу еще один день, каким бы он ни был, – и постараюсь выяснить правду. У меня такое чувство, словно я стою на пороге чего-то важного. Словно стоит мне протянуть руку и соединить вместе какие-то точки, и они сложатся в рисунок.

Мрачным зимним утром собираюсь на работу, на скорую руку завтракаю и натягиваю дождевик, готовясь к пробежке под проливным дождем от дверей до машины. Открыв парадную дверь, вижу, что дорожка от крыльца до калитки залита водой, которая стоит на ней по крайней мере на целый дюйм. Я не уверена в полной водонепроницаемости своих ботинок, поэтому к калитке продвигаюсь прыжками, ожидая, что ледяная жижа вот-вот хлынет мне в носки. По улице текут ручьи, вода перехлестывает через решетки ливневой канализации, собирается во вмятинах и впадинах неровного асфальта.

– Эй!

При звуке мужского голоса я поднимаю голову и всматриваюсь в пелену дождя, пытаясь понять, ко мне он обращается или нет.

– Эй! Тесса! – Кто-то в черном стоит на той стороне улицы, у самого дома Карли. Он меня и окликнул.

Пригнувшись, чтобы спрятать от дождя лицо, я перебегаю на ту сторону. Подойдя ближе, понимаю, что это Винс, брат Карли. Прохожу по короткой гравийной дорожке и поднимаюсь на крыльцо, где он стоит под навесом, с которого также текут струи дождя.

– Привет, – говорю я. – Еще раз спасибо тебе за мое окно.

– Не за что. Слушай, ты Карли не видела?

– Нет, с пятницы не видела, когда вы оба у меня были. Но в субботу мы с ней переписывались.

– Она должна была зайти вчера вечером, но так и не появилась, – говорит Винс, стирая дождь с лица. – Она у нас, конечно, девушка занятая, но папкин день рождения вот так, ни за что ни про что, не пропустила бы. По крайней мере позвонила бы.

– Вчера был день рождения твоего отца?

– Ага. Собрались у нас, картошки со стейками поели. Карли говорила, что придет.

Я чувствую легкий укол тревоги.

– Она вчера поехала в Дорсет из-за истории, над которой сейчас работает. Но, по-моему, должна была вернуться еще к вечеру. Хотя вообще-то погода такая мерзкая, так что, может, она решила заночевать в каком-нибудь «Би-энд-Би»[4].

– Она бы написала мне, если б знала, что не приедет. А так мне пришлось врать па и ма. Наплел им, будто у нее машина сломалась. Чтобы они не беспокоились – родители, они ведь такие, сама знаешь.

– Может, у нее мобильник разрядился или сигнала нет, – предположила я.

– Да, наверное… Ну ладно, мне на работу пора, а то поздно уже.

– Мне тоже, – отвечаю, взглядывая на часы. – Оставь мне свой номер, я тебе перезвоню, как только что-нибудь узнаю.

Мы обмениваемся номерами телефонов, и я спешу назад, к взятой напрокат машине, так задумавшись о том, что могло случиться с Карли, что даже забываю про дождь, который снова вымачивает меня с головы до ног.

Пока добиралась до работы, моя тревога за соседку разрослась в настоящую панику. Въехав во двор садового центра, я выключила двигатель и некоторое время сидела в машине, собираясь с мыслями. Карли не отвечает на мои звонки и сообщения и, оказывается, пропустила день рождения отца. Что-то здесь не так. Или она попала в аварию, или… Или что? Может ли Фишер быть причастен к ее исчезновению? Неужели он что-нибудь с ней сделал? Неужели он опасен?

Внезапно я вздрагиваю от стука в окно. Поднимаю голову и вижу лицо Бена. Он открывает дверцу, проскальзывает на пассажирское сиденье и закрывает ее за собой. Я стараюсь не обращать внимания на бабочек у меня в животе, которые оживляются всякий раз, стоит ему только подойти ко мне поближе.

– Сезон дождей в Барнете, – говорит Бен.

– Погода спятила, – соглашаюсь я.

– Не знаю, стоит ли сегодня открываться, – продолжает босс. – Кто в здравом уме поедет в садовый центр в такой день, как сегодня?

– Зато я могла бы заняться посадкой растений.

– Ага. Очень увлекательное дело.

– Почему бы и нет? Ты же знаешь, мне оно нравится.

Бен улыбается.

– Вот поэтому Джез вечно поет тебе дифирамбы.

– Почему?

– Он считает тебя добросовестной работницей, у которой к тому же и голова на плечах сидит как надо.

– Рада, что кто-то думает, будто это так. Лично я считаю, что ее слегка не докрутили. – Кладу руки на шею и делаю вид, будто хочу слегка подкрутить свою голову.

Босс качает головой и улыбается.

– Как все прошло вчера со Скоттом? Ты с ним поговорила?

Опускаю руки на руль и стискиваю его, вспоминая нашу вчерашнюю беседу.

– Чем меньше о нем говорить, тем лучше. – Давление у меня начинает зашкаливать, стоит подумать о Скотте и его Элли. Как они приперлись ко мне вчера вечером, как высокомерно и бесчувственно вели себя со мной…

– О, извини, – говорит Бен. – Наверное, зря я это предложил.

– Да нет, всё в порядке. Мне все равно пришлось бы поговорить с ним, раньше или позже. – Отпускаю руль и кладу руки себе на колени. – Теперь по крайней мере эта необходимость больше не висит у меня над душой, и я знаю, что он обо всем этом думает.

– То есть?

– Что я сошла с ума и нуждаюсь в помощи профессионалов.

– Ничего себе!

– Ага. Но в данный момент меня больше беспокоит моя соседка.

– Соседка? Почему?

– Помнишь Карли?

– Карли?

– Ну, ты знаешь. – Я морщусь, вспоминая, как Бен застал меня в разгар ссоры с ней. – Неприятная сцена в кафе, на той неделе.

– А, журналистка? Которая к тебе приставала? Та еще штучка!

– Да, она. Так вот, мы с ней заключили что-то вроде соглашения. Перемирие, если хочешь. Карли помогает мне узнать, что не так с Фишером. Но я боюсь, как бы она не попала в беду из-за меня.

– А что случилось?

Вкратце рассказываю о том, как Карли с братцем заявилась ко мне домой чинить окно в пятницу и как она убедила меня взять ее к себе в помощники.

– Подожди-ка. Отмотай немного назад, – просит Бен. – Она сама вошла в твой дом?

– Да, но это все не так ужасно, как кажется, – говорю я, а сама удивляюсь, почему сейчас защищаю соседку, хотя сама в свое время чуть со злости не лопнула, когда обнаружила ее у себя дома. – Раньше мы с ней присматривали за домами друг друга, когда ей или нам случалось уезжать. Она знала, что я храню запасной ключ под цветочным горшком на крыльце.

– Но это все равно не дает ей права…

– Я знаю, знаю.

– Тесса, – начинает Бен таким тоном, который заряжает меня новым беспокойством. – Если она может так запросто войти в твой дом, то разве не могла именно она, Карли, привести твоего мальчика к тебе и оставить его у тебя на кухне?

– Что? Нет! – Я подношу руку ко рту и машинально начинаю грызть ноготь. – Какой в этом смысл?

– А кто еще мог войти в твой дом? – возражает босс. – К тому же у нее есть мотив.

– Какой мотив? Зачем ей… – И тут меня осеняет, да так неожиданно, что все десять моих пальцев взлетают ко лбу. – Ради истории?

– Конечно.

– Я не знаю, Бен. – «Неужели она действительно могла пойти на что-то столь ужасное?» – У нее, конечно, большие финансовые проблемы сейчас. Она говорила мне, что если не сдаст историю в ближайшее время, то потеряет дом.

– Ну вот тебе и мотив. К тому же она вполне похожа на человека, который мать родную продаст ради удачной статьи.

– Ч-чё-орт!.. – А что, если я с самого начала гналась не за той дичью? Что, если Фишер вообще не имеет к этому никакого отношения, а все это устроила Карли, пользуясь им и его сыном как приманкой для меня и прессы? – Мне, наверное, надо с ней поговорить, да? Но она не отвечает на звонки. И вообще куда-то пропала.

– Давно?

– Вчера она должна была поехать в Крэнборн, но с тех пор я ничего от нее не слышала. Думаю, мне надо пойти и еще разок навестить ту домоправительницу. Она – единственный человек, кто, как мне кажется, может пролить хотя бы немного света на все, что происходит.

– Так поезжай к ней сейчас.

– Не могу. Я же на работе.

– Растения можно посадить и в другое время. А это дело срочное. Оно ждать не может.

– Да, но…

– Поезжай. Если хочешь, я составлю тебе компанию.

– Нет, она и так ужас до чего нервная. Увидит нас вдвоем – ни за что не впустит. Она и со мной одной вряд ли говорить будет.

– Попробовать все же стоит.

– А ты точно не против?

– Иначе и предлагать бы не стал.

– Я этот день потом отработаю, – обещаю я.

– А как же!

Наклоняюсь вперед и без всякой задней мысли чмокаю его во влажную от дождя щеку. Вполне естественная реакция, как мне кажется. Но Бен берет меня за руку и прижимает губы к костяшкам моих пальцев. А затем кладет мою руку мне на колени и выходит из машины под проливной дождь.

– Сообщи мне, как у тебя дела. И будь осторожнее, – говорит он мне, и дверца захлопывается за ним с глухим стуком.

– Да, конечно. – Машу ему рукой, но он уже растворился в пелене дождя.

Чем больше я узнаю об этом деле, тем более запутанным и противоречивым оно мне кажется. А что, если Бен прав? Что, если за всем этим стоит сама Карли? Наверное, это не исключено, но я просто не знаю, кому верить…

Глава 29

Вот я и снова здесь, перед дверью бывшей домоправительницы Фишера, только на этот раз она и на звонок не отвечает. Время почти девять утра, так что Мерида, может быть, уже на работе, хотя в прошлую пятницу, когда я была здесь примерно во столько же, она была дома. Так что, наверное, просто не отвечает. Я снова жму на звонок и жду. Тишина. Я боюсь, что Винс обратится в полицию, если Карли в ближайшее время не даст о себе знать, и тогда мои неприятности начнутся с новой силой.

Я отступаю с крыльца на мокрый тротуар и поднимаю голову к окну, за которым в прошлый раз видела Мериду Флорес. Ледяной дождь хлещет мне прямо в лицо, смачивает ресницы и стекает по щекам. Я не обращаю на это внимания. Сегодня занавески у нее раздвинуты. А комната за ними темна. Наверное, ее все же нет дома. Надо мне уехать обратно, вернуться на работу, набраться терпения и ждать, когда Карли сама мне позвонит. Если теория Бена верна, то моя изобретательная соседка, вполне возможно, нарочно скрывается от меня.

Прежде чем уйти, еще раз поднимаю голову к окну Флорес и на всякий случай – вдруг она меня все-таки видит? – складываю перед собой руки, словно в молитве. Как еще привлечь ее внимание, я не знаю. Пусть она увидит мое отчаяние. И тут мое сердце пропускает удар: у окна появляется расплывчатая фигура. Это она. Она дома. На мгновение наши взгляды смыкаются. Флорес быстро кивает мне и тут же исчезает. Значит ли это, что она согласна меня впустить?

Я снова подхожу к двери и, затаив дыхание, жму на кнопку звонка. На этот раз хозяйка дома отвечает.

– Тесса Маркхэм, – говорит она утвердительно.

– Здравствуйте, – отзываюсь я, судорожно пытаясь придумать, что бы еще сказать такого дружелюбного, чтобы не напугать ее, а наоборот, расположить к себе. – Я пришла к вам за помощью, – добавляю. – Мы можем поговорить? Всего несколько минут…

Дверь вдруг начинает жужжать, вибрируя на петлях. Я толкаю ее, и она подается под моей рукой, открывая моему взгляду на удивление хорошо освещенный и даже нарядный общий подъезд, перила и другие деревянные детали которого источают сильный лимонный запах полироли для мебели. Пол, ступеньки, стены – все выдраено до блеска, нигде ни пылинки, ни соринки.

Пока я поднимаюсь по крутой лестнице с ковром, одна из двух дверей на верхней площадке открывается, и в просвет между дверью и косяком я вижу миниатюрную фигурку: это Мерида Флорес. Она смотрит на меня сверху вниз, а я на нее – снизу вверх, почти по вертикали.

– Здравствуйте, – еще раз повторяю я, приходя в волнение от того, что вижу наконец эту неуловимую женщину, в чьих руках, вполне возможно, находятся ключи ко всем загадочным событиям, происходившим в моей жизни в последнее время.

На мой взгляд, Мериде чуть больше сорока лет. Ее темные волосы беспощадно стянуты в длинный хвост над самой шеей, она в черных джинсах и темно-красном свитере. Одной рукой держится за золотой крестик без всяких украшений, висящий у нее на цепочке на шее.

Когда я оказываюсь на верхней ступеньке лестницы, Флорес делает шаг назад, в свою квартиру, и жестом приглашает меня внутрь. Набрав полную грудь воздуха, я решаюсь и вхожу: она проводит меня через маленькую темную прихожую в гостиную, комнату с большим эркерным окном, прямо под которым стоят стол из темного дерева и два стула. Это то самое окно, через которое мы смотрели друг на друга всего минуту назад. Как и в подъезде, в квартире пахнет лимонной полиролью.

Из-за низких темных облаков и проливного дождя на улице здесь, в комнате, темно, как ночью. Флорес щелкает выключателем, но со светом становится только хуже – очень уж странные тени отбрасывает абажур на стены комнаты. Мы продолжаем стоять, лицом к лицу, сложив на груди руки; ее худые пальцы продолжают теребить крестик.

– Спасибо, – произношу я наконец, – что вы позволили мне войти. – Говорю медленно, членораздельно, поскольку не знаю, хорошо ли она понимает английский. Я все еще удивлена тем, как легко мне на этот раз удалось попасть внутрь – прежде, когда я видела Мериду, она всегда так стремительно убегала, что и теперь я ожидала большего сопротивления с ее стороны. Но я не спрашиваю, почему она так поступила, – не хочу давать ей повод передумать.

Флорес едва заметно кивает.

– Меня зовут Тесса, хотя вы, конечно, уже знаете это, – продолжаю я.

– Меня зовут Ангела, – говорит она тихо и с заметным акцентом.

– Ангела? Я думала, вас зовут Мерида… Мерида Флорес?

– Да, я Ангела Мерида Флорес. У нас, испанцев, по две фамилии – одна от отца, другая от матери, понимаете?

– О да, конечно, просто я этого не знала.

– Пожалуйста, садитесь. – Хозяйка делает жест в сторону зеленого дивана из искусственной кожи, который угрожающе скрипит подо мной, когда я пристраиваюсь на его краешек. Сама она опускается на стул, тот, что ближе ко мне.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов, – начинаю я.

– Вы сказали, что вам нужна помощь.

Несмотря на то, что мотивы Карли мне по-прежнему не ясны, я все же решаю начать разговор с ее исчезновения.

– Да. Пропала моя соседка. Вчера она поехала навестить доктора Джеймса Фишера.

При упоминании его имени Ангела бледнеет и трясет головой.

– Это нехорошо, – бормочет она.

– Нехорошо? – повторяю я за ней. Никакой любви к Карли у меня, понятное дело, нет, но тут я начинаю по-настоящему беспокоиться за ее безопасность. – Почему нехорошо? Фишер мог ей навредить? Он опасен?

– Доктор Фишер? Опасен? Нет.

– Тогда почему вы сказали, что это нехорошо? Когда я назвала его имя, вот только что, вы сразу испугались.

– Я боюсь не доктора Фишера. Не думаю, чтобы он причинил кому-нибудь вред, – говорит Флорес.

– Вы ведь у него раньше работали, правда? Вы уверены, что он никому не может причинить вреда? Моя соседка… – Я так и не могу заставить себя назвать Карли подругой. – Она поехала повидаться с ним, а теперь никто не может ее найти. Она не берет трубку телефона.

– Доктор Фишер – строгий человек, но он не насильник и не убийца. Он не опасен. Он ничего не сделает вашей соседке, я уверена.

– А почему вы ходите за мной по пятам, Ангела? Я вас несколько раз видела, и каждый раз вы убегали.

Моя собеседница закрывает лицо руками. Что она делает? Думает? Плачет? Непонятно.

– Что с вами? – спрашиваю я.

И тут у меня в мозгу как будто что-то щелкает. Я встаю на ноги и делаю шаг к ней, чувствуя, как от волнения у меня холодеют руки и ноги.

– Гарри тогда сказал, что его привел ко мне ангел. Вас зовут Ангела. Это были вы? Это ведь вы привели Гарри в мой дом?

Флорес отнимает руки от лица, но смотрит не на меня, а себе в колени. Судя по ее лицу, в ней сейчас борются противоречивые чувства.

– Мать Гарри, это она называла меня своим ангелом. Упокой Господь ее душу. – Она крестится. – А Гарри повторял все за ней и тоже называл меня ангелом. Такая семейная шутка.

– Так это были вы!

– Миссис Фишер была чудесной женщиной, – продолжает Ангела. – Мне было так грустно, когда ее не стало… И для мальчика это было ужасно, вот так потерять мать.

– Но зачем же вы привели его ко мне? – спрашиваю я, глядя на нее сверху вниз. – Ведь это были вы, правда?

– Да, правда. Это я привела Гарри в ваш дом.

Я ошарашена этим признанием настолько, что даже не знаю, как реагировать.

– Но почему? Зачем вы это сделали? И с тех пор вы ходите за мной, а может быть, даже начали еще раньше… Все это как-то связано с доктором Фишером, ведь так?

Наконец собеседница поднимает на меня глаза.

– Тесса, простите. Я не знала, что в газетах о вас начнут говорить такие ужасные вещи. Я не знала, что из-за Гарри у вас будут такие сложности. Но она хотела, чтобы я это сделала. Я пообещала, что сделаю это для нее.

– Для кого? Кому вы обещали? Это как-то связано с Карли? Она предложила вам деньги?

Рука Ангелы снова взлетает к кресту у нее на груди.

– Хорошо, сядьте, пожалуйста, и я все вам расскажу.

Послушно возвращаюсь к скрипучему дивану и с сильно бьющимся сердцем сажусь, не зная, что же сейчас откроет мне эта женщина.

Глава 30

– Доктор Фишер и его жена, они раньше жили здесь, в Лондоне, в доме недалеко отсюда, – начинает Ангела. – Меня они взяли домработницей, когда жена забеременела. А когда родился сын, Гарри, переехали в Крэнборн, в Дорсете. Переехали потому, что доктор Фишер нашел там работу, и еще потому, что хотели растить мальчика подальше от большого города, на свежем воздухе. Я тоже поехала с ними, работала у них лет шесть. Приглядывала за Гарри, когда миссис Фишер вышла на работу. Она стала работать на ресепшене в одной клинике с мужем. А потом, в начале этого года, заболела, очень, очень сильно. Ее врач сказал, что она не выкарабкается. Времени оставалось мало. Она была очень, очень больна.

Киваю – ведь я уже знаю о ее болезни. Пресса выдоила тему болезни и смерти жены Фишера досуха: как же, человек только что овдовел, а тут еще такое горе, сына украли… Но зато когда мальчик нашелся, то и радость была двойная.

– Ее доктор говорил, что можно попробовать операцию, – продолжает Флорес, – но риск был очень высок. Она решилась. Ведь без операции она все равно умерла бы. Доктор Фишер не хотел, чтобы она оперировалась, боялся, что операция лишь ускорит ее конец. Но она настояла, твердила, что это ее единственный шанс, хотя он и был против. За день до того, как ее взяли в больницу на операцию, она позвала меня в гостиную, где лежала на диване, укрытая одеялами, хотя в комнате было тепло, в камине горел огонь, и все такое. Она стала маленькая, как птичка. При виде ее мне захотелось плакать, но я сказала себе: «Ангела, ты должна быть сильной. Этой леди не нужны сейчас твои слезы. Вот и продолжай быть сильной. Останься ее ангелом до конца».

Флорес так рассказывает о болезни матери Гарри, что у меня самой ком встает в горле. Уж я-то знаю, каково это – сдерживаться и быть сильной ради кого-то другого. Чтобы этот кто-то не увидел, что внутри у тебя буквально все рвется на части. Чтобы он мог опереться на тебя и подготовиться ко всему, что еще придется перенести. Но я отгоняю свои грустные воспоминания.

– Однако я никак не ожидала услышать то, что сказала мне тогда миссис Фишер, – говорит Ангела. – Я даже решила, что разум стал ей изменять, что это все из-за лекарств, которые она принимала. В том, что она сказала, не было никакого смысла.

– А что она сказала? – спрашиваю я, подавшись вперед.

– Она взяла с меня обещание. Она хотела, чтобы я взяла Гарри и отвезла его к вам.

– Жена Фишера просила вас это сделать? – Я не понимала, что Ангела хочет этим сказать.

– Я ей и говорю: «Нельзя же просто так взять и отдать своего ребенка чужому человеку. А как же его отец?» И еще я сказала: «Меня посадят в тюрьму, если я заберу вашего ребенка». И тогда она дала мне листок бумаги. Подождите, я вам сейчас его покажу. – Ангела встает и ненадолго выходит из комнаты.

Пока она ходит, я пытаюсь переварить то, что только что услышала от нее, и все же никак не могу понять, с чего это умирающей женщине вздумалось отправлять своего ребенка ко мне, совершенно постороннему человеку. Единственное, до чего я додумалась, – это что Фишер мог быть плохим отцом и она, зная это, пыталась оградить от него сына. Но даже если так, то почему я?

Через несколько секунд хозяйка дома возвращается.

– Вот, – говорит она и протягивает мне сложенный вчетверо листок голубой бумаги фирмы «Бэзилдон Бонд». – Миссис Фишер дала мне ваш адрес и назвала ваше имя – Тесса Маркхэм. А еще она заставила меня поклясться, что я отвезу к вам Гарри после ее смерти. Я спросила у нее, кто вы. Может быть, подруга? Или родственница? Она сказала, что это не важно. Я возразила, что как раз важно. Очень, очень важно. Она сказала, что я должна сказать Гарри, что вы будете его новой мамой. Что если я этого не сделаю, то она боится, что попадет в ад. Она сказала, что случилась ужасная вещь и только я могу ее исправить. Только я.

Ангела кладет руку себе на грудь и так широко распахивает глаза, как будто до сих пор не верит в то, что миссис Фишер могла обратиться к ней с такой просьбой.

– Она заставила меня поклясться Девой Марией. Я не хотела, но она умоляла меня это сделать. Она так крепко держала меня за руки… Я смотрела на нее и видела перед собой маленькую, хрупкую женщину, легкую, как перышко. Нельзя было поверить, что у нее может быть столько силы. Но она так крепко держала меня за руки, что на них остались следы. Не знаю, что тогда на меня нашло, но я поклялась ей Девой Марией, что сделаю то, о чем она меня просит. Миссис Фишер, она была католичкой, как и я. Наша вера, она очень сильная. Доктор Фишер, тот ни в какого Бога не верит – говорит, что он человек науки. Но миссис Фишер, она говорила, что ее муж очень упрямый человек и что даже случись ему захотеть поверить в Бога, то он скорее наступил бы на горло своим собственным желаниям и чувствам, чем признал бы, что был неправ.

Разворачивая голубой листок, исписанный бисерным почерком жены Фишера, я уже жду откровения:



12 октября 2017 года

Я, Элизабет Фишер, прошу Ангелу Мериду Флорес взять моего сына, Гарри Фишера, и отвести его в дом к Тессе Маркхэм, где и оставить на ее попечение. Тесса должна стать его новой матерью. Сим удостоверяю, что Ангела делает это по моей просьбе и не должна подвергаться никаким обвинениям.



Под этой короткой запиской стоит мое полное имя, адрес и подпись жены Фишера. Но она явно была не в себе, когда писала это, и я абсолютно уверена, что эта короткая записочка не избавит Ангелу от необходимости отвечать за содеянное. Невозможно забрать ребенка у его овдовевшего отца и не ответить за это, и не важно, сделано это с согласия покойной матери или нет.

– Что же такое случилось, из-за чего Элизабет Фишер боялась попасть в ад? – спрашиваю я. – Что она натворила?

– Миссис Фишер ничего мне больше не сказала. Я спрашивала ее об этом, и не один раз, но она уже так устала… Глаза у нее так и закрывались, а под конец она махнула так рукой – иди, мол, – а сама тут же уснула. А потом у меня больше не было случая поговорить с ней наедине, и еще мне почему-то казалось, что доктору Фишеру не надо знать, о чем она меня просила. Сначала я решила, что ничего не буду делать, пока не поговорю с ней после операции. Думала, может, она рассказала мне все это в бреду. И вообще все придумала. Не знаю. Но после операции она так и не проснулась. А через несколько дней умерла. Это было так печально… У меня просто сердце разрывалось за малыша Гарри, да и за его отца тоже. Я так старалась, чтобы им хорошо было у себя дома. Но доктор Фишер, он словно помешался от горя. И тогда я сказала себе, что не стану делать того, о чем просила меня мать мальчика. Нельзя отнимать ребенка у отца.

Флорес вздыхает и продолжает рассказывать:

– И вдруг, на второй день после ее смерти, доктор Фишер вызывает меня к себе в кабинет и говорит, что мои услуги ему больше не нужны. Вот так прямо и говорит. Холодно так. Окончательно. Как будто я – никто. Грязь у него под ногами. Как будто не жила в его доме и не работала для его семьи все эти годы. «А как же Гарри?» – спрашиваю его я. Мне было так жаль бедного малыша! Каково это, за один раз потерять и мать, и своего ангела? Я же для него как… как член семьи. А он мне как сын. Я умоляла доктора Фишера позволить мне остаться еще на несколько месяцев, пока Гарри не отойдет немного после смерти матери. Говорила ему, что мне не надо денег, что я просто так останусь и буду заботиться о мальчике. Но он ничего не хотел слушать. Горе лишило его рассудка. Он заплатил мне деньги за шесть месяцев и заявил, что я должна убраться из его дома до конца следующей недели. То есть вы понимаете, он мне даже недели не дал, чтобы найти себе новое место. Мне так не хотелось покидать Гарри! Я до сих пор по нему скучаю… Вот здесь болит, когда думаю о нем.

Ангела кладет обе руки себе на верхнюю часть живота.

– А еще я все время думала о том, что сказала мне миссис Фишер. Мне было так страшно! Несколько недель я не могла решиться. Мне не хотелось выполнять свою просьбу, но ведь я же поклялась покойнице Мадонной. И мне совсем не хотелось, чтобы она попала в ад. Страшно было брать на себя ответственность за ее душу. Вот я и решила, что все-таки сделаю это. Через шесть недель после того, как доктор Фишер велел мне уходить, я взяла Гарри из его дома и привезла в ваш. Но это такой ужас… мне кажется, что от этого всем стало только хуже. Зря я ей это пообещала. Не надо было мне этого делать. Я так виновата… – Она подносит обе ладони к лицу и сильно трет лоб кончиками пальцев. – Вы пойдете в полицию? Они ведь меня арестуют, правда? Меня должны наказать за то, что я сделала.

То, что рассказала Флорес, просто не укладывается у меня в голове. Может, она не в себе? Или просто лжет? Но такую дикую историю ни с того ни с сего не выдумаешь, к тому же женщина должна быть чертовски хорошей актрисой, чтобы так убедительно изображать горе. Нет, скорее всего она говорит именно правду, хотя это ничего для меня не объясняет. Если все случившееся – задумка жены Фишера, а сам он не имеет к этому никакого отношения, то почему тогда все сходится?

– Я не пойду в полицию, – говорю. – Не сейчас. Но со временем, может быть, и придется.

Ангела кивает.

– Хорошо, спасибо.

– Можно, я оставлю это у себя? – спрашиваю я, думая, что записку Элизабет Фишер все-таки можно будет использовать как свидетельство, если возникнет нужда.

Моя собеседница сначала мешкает, но потом кивает.

– Да, возьмите.

– Почему все же Элизабет Фишер хотела отдать мне своего сына? – спрашиваю я. – Может быть, вы знаете? Может быть, доктор Фишер склонен к жестокости? Это единственная убедительная причина, которая приходит мне в голову.

– Нет-нет, он не жестокий, нет. Доктор Фишер – хороший отец. Строгий, ребенка не балует, но чтобы бить – этого тоже никогда не было. Он любит сына, в этом я уверена.

– И зачем нужно было приводить Гарри именно ко мне? – спрашиваю я. – Миссис Фишер меня не знала, даже никогда не видела. Она должна была объяснить вам, почему так решила. Назвать хоть какую-то причину.

Но Ангела трясет головой.

– Никаких причин она мне не называла, только заставила поклясться, вот и всё. Вы должны понять, она была очень больная, очень слабая. Ей трудно было говорить, каждое слово отнимало у нее силы.

– Есть еще одна вещь, которая меня беспокоит, – продолжаю я.

– Беспокоит?

– В тот день, с Гарри, как вы вошли в мой дом?

– Я извиняюсь, – говорит Ангела и качает головой. – Это ужасно, что я влезла в дом без вашего разрешения.

– Ничего, – говорю. – Я не сержусь на вас. Просто хочу знать, как именно вы вошли.

– Открыла дверь ключом. Он у вас лежит под горшком с растением. Нехорошо это – оставлять его там, опасно… Вас так когда-нибудь ограбят.

– Но как вы узнали, что он там есть? – Действительно, глупо с моей стороны оставлять его там. Сначала Флорес им воспользовалась, затем Карли.

– Я много раз проходила мимо вашего дома, все думала, как я привезу туда Гарри. И видела, как ваша соседка, леди из дома напротив, заходила к вам. Она брала ключ из-под горшка.

Я только рот разеваю от удивления.

– Карли? Женщина с длинными темными волосами?

– Да, она заходила к вам в дом, когда вы были на работе. Она у вас убирается, да?

– Нет. Нет, черт возьми, она у меня не убирается. Она моя соседка – та самая, которая пропала, помните, я вам говорила? – Просто поверить не могу, что Дин входила в мой дом без моего ведома. Какая наглость!

Откидываюсь на спинку дивана, пытаясь переварить все, что сказала мне Ангела. Ясно, что Карли скорее всего не раз и не два входила в мой дом, шныряла по комнатам, пыталась нарыть про меня какую-нибудь гадость. Или, как предположил Бен, у нее были другие цели, еще похуже? Неужели это она стоит за всем этим? Может, это она манипулировала Элизабет Фишер, создавала историю на пустом месте? Неужели она могла так низко пасть? Меня начинает пробирать нервная дрожь.

Мерида Флорес вскакивает со своего места, подходит ко мне и стискивает мои ладони обеими своими.

– Простите меня, – просит она. – Простите за то, что я зашла в ваш дом. За то, что привела туда Гарри. Я не должна была это делать.

– Всё в порядке, Ангела, – отвечаю я, все еще думая о только что вскрывшемся двурушничестве Карли. – Я вас простила, правда. – По крайней мере я сама так думаю. Хотя не могу сказать, что мои мысли полностью подчиняются мне в данный момент. Слишком уж много вылилось на меня за один раз.

Глава 31

За углом дома Ангелы сажусь в снятый напрокат автомобиль, думая о том, что узнала от этой женщины. Прежде всего я испытываю огромное облегчение, когда до меня доходит, что это точно не я похитила Гарри. Подсознательно я уже боялась, что все-таки схожу с ума, что у меня наступают провалы в памяти. Червячок сомнения постоянно жил во мне, но теперь, после признания Флорес в том, что это сделала она, мне стало легче. Я снова могу себе доверять. Однако дилемма – как быть дальше – все-таки остается. И похоже, что выбора у меня нет: если я хочу узнать правду, надо снова ехать в Дорсет и разговаривать с Фишером. Эта мысль приводит меня в ужас и одновременно подбадривает. На этот раз наверняка. На этот раз я точно узнаю всю правду.

Но прежде всего звоню Карли. От злости у меня даже сводит кишки: как она посмела шляться по моему дому, когда я была на работе?! Сколько раз она туда заходила? И что делала там? Рылась в моих вещах? Пыталась найти что-нибудь против меня, свидетельство какого-нибудь преступления, которое я якобы совершила? У, гадость какая… убью ее, когда поймаю! Но тут я вспоминаю, что в эту самую минуту моя соседка, возможно, подвергается серьезной опасности, и меня тут же охватывает чувство вины. Мой звонок снова уходит на голосовую почту. Я даю отбой – хватит уже сообщений.

Ну что же, значит, выбора у меня нет: придется под страхом ареста ехать в Крэнборн. В полицию я пойти не могу – пока не могу. Пока не поговорю с Фишером. Ангела говорила мне, что он не опасен, так что надо будет постараться изо всех сил и разговорить его. Если он разозлится и откажет, я не побегу прочь, как в тот раз; я покажу ему записку его жены – ту, которую она дала их домработнице. Тут уж он от меня не отвертится. И в полицию тоже не сможет позвонить, ведь тогда я покажу письмо им, и пусть они во всем разбираются.

Но есть и еще одна дилемма – Скотт. С одной стороны, мне страшно не хочется еще раз пытаться вовлекать его в это дело. В конце концов, он свои чувства выразил ясно. Меня Скотт считает чокнутой и больше всего хочет, чтобы я оставила его в покое и не нарушала их с Элли новообретенную идиллию. Однако я хочу, чтобы он узнал, что это не я взяла Гарри. Теперь, когда Ангела сама во всем призналась, может быть, Скотт все же поймет, что был со мной несправедлив.

Чтобы не дать себе передумать, звоню ему. Тоже попадаю на голосовую почту. Значит, он увидел мой номер на экране и перенаправил звонок. Вот ублюдок! Я определенно начинаю видеть бывшую любовь всей моей жизни в совершенно новом свете.

– Привет, Скотт. Это я, Тесса. Кажется, тебе было интересно узнать, кто оставил Гарри у нас в доме в прошлое воскресенье. Это была домработница Фишера. Она сама мне рассказала. Так что не стесняйся принести извинения за то, что напрасно меня обвинил. Вообще-то я собираюсь сегодня наведаться к Фишеру, и тебя приглашаю, чтобы ты воочию убедился, что я вовсе не сумасшедшая похитительница детей, как ты думал. Адрес вышлю эсэмэской – вдруг ты все же захочешь подъехать. Я абсолютно уверена, что все это как-то связано с работой Фишера в клинике Балморал в то время, когда там родились Сэм и Лили. Я заставлю его все мне рассказать. Если захочешь помочь, позвони.

Зная Скотта, я почти уверена в том, что он сначала проиграет это сообщение Элли и они еще раз скажут друг другу, какая я фантазерка. Зато потом он не сможет обвинить меня в том, что я ничего ему не сообщила. Тут мне приходит в голову послать ему копию письма Элизабет Фишер. Может быть, хотя бы так он убедится, что я ничего не выдумала.

* * *

Несколько миль, отделяющие меня от работы, проезжаю на адреналине: сердце колотится, шины визжат, дворники скребут по стеклу; угрюмое небо висит так низко, что кажется, руку протяни – и достанешь.

В «Моретти» нахожу Бена в его кабинете. Он сидит за письменным столом и разбирает бумаги. Когда я появляюсь, босс поднимает голову, улыбается и делает мне знак подойти.