– У вас в гостиной танцуют чечетку! У нас не хватило бы места даже для шимми. – Она снова смеется. – Не пойми меня неправильно, у нас отличная квартира, к тому же мы на шестом этаже. За последние годы у нас дважды затапливало первый и второй этажи. Вы в какой зоне?

Я не имею ни малейшего представления, о чем она говорит. Почему вообще она так много говорит? Интересно, она вообще вспоминает про вчерашний поцелуй?

– Когда надвигается ураган, важно знать, в какой ты зоне. Первая зона хуже всего. В последний раз, когда был ураган, наши соседи несколько дней не могли выйти на улицу. Хорошо, что мы тогда уехали к кузине Исе в Нью-Джерси. Наверное, у вас тут уже нет зон, значит, дом не затапливает, а жильцов не эвакуируют. Правда, от отключения электричества это не спасет.

– Тут отключают электричество? – изумляюсь я. Я думал, такое бывает только в Бангкоке.

Соджорнер смеется:

– Похоже, ты ничего не знаешь про этот город.

– Не знаю. Для меня это город из фильмов. Где из мостовых идет дым.

– Не дым, а пар.

– Серьезно? Это не спецэффект?

Она снова смеется:

– Так тут отапливают дома. Пускают по трубам горячий пар. Идем, я тебе покажу.

Соджорнер берет меня за руку и ведет за собой сквозь толпу. Ладонь у нее теплая, сухая, шершавая. Тепло от ее руки разливается по моему телу до самого паха. Чечетка закончилась. Все хлопают. Я неохотно присоединяюсь, Соджорнер тоже, но она хлопает искренне. Мы останавливаемся у радиатора под одним из окон. Она отпускает мою ладонь. Мне хочется лишь одного: снова взять ее за руку. Она наклоняется ко мне, и я чувствую, что от нее пахнет ананасом и манго.

– Конечно, у вас тут новые модные радиаторы, – говорит она.

Ее губы совсем рядом с моими.

– Но работают они так же, как наши. Пар поступает по вот этой трубе и наполняет радиатор, так что дом отапливают как он сам, так и труба.

– Ага, – говорю я, не отрывая глаз от ее шеи.

– Радиаторы новые, поэтому их можно отключить. Вот здесь, видишь?

Она снова смотрит на меня. Да, вижу. Глаза у нее всех оттенков коричневого, от желтоватого до почти черного.

– Наши нельзя отключить, так что приходится открывать окна. Иногда в квартире так жарко, что мы открываем окна, даже если на улице метель.

– Не очень приятно, наверное, – говорю я, чтобы хоть что‐то сказать.

– Чем именно занимаются твои родители? Если они могут позволить себе такую квартиру и платят за миллион твоих занятий в зале. Я там даю уроки, я хожу не постоянно и все равно с трудом могу за все платить. А ты там почти живешь.

Я не знаю, что сказать.

– Так чем они занимаются?

– Они открывают фирмы. Самой успешной была «Санпау». Дурацкое название, я знаю. – Я уже не верю в то, что говорю. Была ли она успешной, когда родоки ее продали? Или стала потом? И если она и правда была успешной, то почему сейчас у них нет денег? – Это дешевые генераторы, работающие от солнечной энергии. Люди используют их в кемпингах. Когда ты покупаешь такой генератор, ты платишь еще и за то, чтобы второй такой же генератор отправили людям, которые живут в отдаленных уголках планеты и не могут сами себе его купить. В другой раз они продавали системы конденсации для сбора воды даже в самых засушливых местах. Они придумали кучу таких фирм.

– Похоже, они делают доброе дело.

– Да. И они не богачи. Обычно все свои деньги они вкладывают в новую фирму и в открытие разных фондов – для ликвидации безграмотности, для борьбы с малярией… – Я осекаюсь. Может, они поэтому разорились? – Они сняли эту квартиру и устроили вечеринку, чтобы собрать деньги. Видишь, как Дэвид по очереди подходит ко всем гостям? Он пытается завоевать как можно больше людей.

Мы смотрим, как Дэвид говорит с пожилыми мужем и женой. Они завороженно его слушают.

– Твой отец умеет использовать свое обаяние.

Я киваю.

– Ему приходится это делать. Тут полно самых настоящих богачей.

– И эти старички тоже богаты?

– Ага. Почему, – начинаю я, – ты меня по…

– А Сид танцует? – спрашивает Роза, и я подпрыгиваю от неожиданности.

– Конечно.

– Потанцуешь со мной? – спрашивает Роза, протягивая Соджорнер ладошку.

Роза оборачивается, улыбается мне и уводит Соджорнер. На миг я задумываюсь о том, какой была бы моя жизнь, если бы Розы не было. Я никогда еще так сильно этого не хотел. Что бы она ни замышляла, я ей не позволю. Я снова пытаюсь придумать способ предупредить всех вокруг насчет Розы, не говоря прямо: «Моя сестра – психопатка».

Соджорнер танцует так же изящно и легко, как боксирует. Олли и Вероника тоже танцуют, стараясь двигаться как можно нелепее, но я вижу, что на самом деле они отличные танцоры. Вскоре к ним присоединяются Салли и Лизимайя. Я иду к лестнице, кивая и улыбаясь людям, которых вижу в первый раз в жизни. Кто‐то берет меня за локоть.

– Потанцуй со мной.

Даже не оборачиваясь, я понимаю, что это Соджорнер. Я улыбаюсь, потому что не могу отважиться на какие‐то слова. Мы возвращаемся в центр гостиной. Я повторяю все ее движения, словно на тренировке, на ринге. Я вижу одну только Соджорнер, и от этого мне легко и радостно. Если вера в Бога и правда дарит людям такие же ощущения, я готов ходить с ней в церковь каждое воскресенье.

Глава двадцать пятая

Мы с Лейлани, Вероникой, Олли и Джейми идем в «Кофе Нуар», где работают Вероника и Олли. Там все их знают. Бармен бесплатно наливает в рюмки Джейми, Олли и Веронике какой‐то зеленый напиток. Мы с Лейлани пьем воду. Олли и Джейми спорят, кто из них больший ньюйоркец.

– Я могу себе позволить здесь жить только потому, что это квартира моего дяди! – говорит Олли. – А он, в свою очередь, снимает ее у государства, и у него фиксированная арендная плата!

– А наш государственный дом снесли! Теперь моя мама живет в Квинсе, в районе, который едва можно найти на гребаной карте!

– Уймитесь уже, – закатывает глаза Лейлани. – У меня от вас голова разболелась.

Олли и Джейми, склонившись друг к другу, переходят на шепот. Их губы так близко, что они вполне могли бы поцеловаться.

– Они до утра не уймутся, – театральным шепотом сообщает Лейлани. – Похоже, это любовь.

– Вы точно не хотите выпить? – спрашивает Вероника. – Потрясающе вкусно.

Я качаю головой, Лейлани тоже отказывается.

– Лейлани на публике не пьет, – громко шепчет Вероника. – Боится, что ее сфотографируют, и тогда проблем не оберешься.

Странно думать, что Лейлани вроде как знаменитость.

– Тебе правда нравится Сид? – спрашивает Вероника, слишком близко придвигаясь ко мне. От нее пахнет чем‐то приторно-сладким.

– М-м.

– Они вместе тренируются, – говорит Лейлани. – Сид тоже занимается боксом. У нее уже было два любительских боя.

Интересно, откуда Лейлани об этом знает, думаю я, но потом вспоминаю, что они сидели рядом в корейском ресторане.

– Бокс, – говорит Олли, передергивая плечами.

– И что, она выиграла? – спрашивает Вероника.

– Оба раза, – отвечает Джейми.

– Вот почему у нее такие красивые плечи, – говорит Вероника. – Надо и мне заняться боксом, я хочу такие же плечи. – Она изображает пару боксерских ударов. – Она тебе поэтому нравится? Потому что она боксер?

Я не хочу говорить о Соджорнер. Эти разговоры могут разрушить то хрупкое нечто, которое у нас есть. Мы один раз целовались, мы держались за руки, мы танцевали. А сейчас ее лучшая подруга сидит напротив меня.

– Я думаю, она тебе нравится, потому что она темнокожая. Ты ведь считаешь, что она очень экзотичная, правда, Че? – говорит Лейлани. Она улыбается, явно пытаясь меня поддразнить, но меня словно ударили по лицу.

– Конечно же нет, – говорю я.

Я никогда не называл Соджорнер экзотичной. И вообще я говорил о ней только с Джорджи. Неужели я и правда так думал? Кожа у Соджорнер темнее, чем у всех девушек, которые мне когда‐либо нравились. Темнее, чем у всех, кого я когда‐либо встречал.

– Небось кайфуешь от того, как твои бледные руки смотрятся на ее черной коже? – спрашивает Олли.

– Нет, – отвечаю я. Они все смотрят на меня. И Джейми тоже. Смотрит так пристально, словно пытается заглянуть мне в душу и разузнать, не собираюсь ли я обидеть ее лучшую подругу.

Мы едва касались друг друга, но да, я кайфовал. Как иначе? Ведь это Соджорнер.

– Олли, в тебе многовато злобы, когда ты напиваешься, – говорит Вероника.

Мне кажется, что я вижу под ногами наметившуюся трещину, по одну сторону которой Лейлани с Олли, а по другую – Вероника.

– Я никогда не напиваюсь!

Вероника смеется.

– Ага! Но насчет злобы у тебя возражений нет! Сид нравится Че. Людям нравятся другие люди. – Она переводит взгляд с Олли на Джейми и обратно. Допивает остаток зеленой жидкости из рюмки и машет своему приятелю, чтобы тот налил еще.

Это действительно злые вопросы. Но вдруг в них есть доля правды? Вдруг я в самом деле считаю, что Соджорнер потрясающая, потому что она не похожа на других девушек, которые мне нравились? Но она на них похожа. Джорджи указала мне на это. Мне всегда нравились высокие, крепкие, мускулистые девушки.

– Иногда люди просто нравятся друг другу.

– Говорит белая девушка, – подытоживает Лейлани. – Я многим нравлюсь потому, что они думают, раз я кореянка, то непременно целомудренная, невинная и хрен знает что еще. – Она закатывает глаза. – Одна девица как‐то попросила меня надеть мой национальный костюм. Ну и бред.

– Кто эти люди? – спрашивает Олли. – Ты? Целомудренная? Они тебя вообще видели?

– Ты даже не похожа на кореянку, – добавляет Вероника. – Ты не кореянка, ты здесь родилась. У тебя мама белая.

– Опять за свое? Ронни, ты что, недостаточно белая?

– Подожди, ты хочешь сказать, что считаешь меня просто белой девушкой, а не… не… – Вероника подыскивает нужное слово, – не индивидуальностью? – Последнее слово она произносит, явно ликуя, будто ей удалось наголову разбить противника.

Олли грустно смотрит на нее. Может, Вероника и думает, что Олли на ее стороне, но я ясно вижу, что это не так. Джейми закатывает глаза.

– Если бы ты меня действительно любила, – продолжает Вероника, осушив очередную стопку, – ты бы не замечала, какого цвета у меня кожа!

Олли и Лейлани переглядываются. Джейми хмыкает.

– Раз я все еще с тобой, у меня и правда пунктик на белых девушках. – Лейлани оборачивается к Джейми и Олли. – Но сейчас я не готова это слушать. Идем.

Они встают. Олли покачивается, опирается на Джейми. Я тоже собираюсь подняться с места.

– Увидимся, Че, – говорит Джейми. – Тебе придется прочитать ей лекцию.

Они уходят, а я снова опускаюсь на свой стул, чувствуя себя белее, чем когда‐либо.

– Что? – спрашивает Вероника, встает со стула, но тут же снова садится. – Ну черт возьми. Ну почему Лейлани всегда все сводит к расе? Она ведь даже не настоящая кореянка.

– Это твое мнение. – У меня горят щеки. Ужасно, что Лейлани считает, что я такой же, как Вероника. Хорошо хоть, Джейми так не думает. Но меньше всего на свете мне сейчас хочется читать лекцию Веронике.

– Но она не кореянка.

– Лейлани похожа на обоих родителей. У нее многое от отца. Она говорит по‐корейски. Она бывала в Корее. Корея для нее много значит.

Вероника отмахивается от моих слов.

– Все всегда считают, что она белая. Ей приходится говорить, что это не так. Если бы она сама не настаивала, что она кореянка, никто бы этого не узнал.

– Если Лейлани говорит, что она американская кореянка, значит, для нее это важно. Поставь себя на ее место. – Прояви эмпатию.

Вероника пристально смотрит на меня.

– Ты давно знаешь Лейлани? Минуты три примерно? Сейчас я кое‐что расскажу тебе о Лейлани Макбранайт: она обожает драму. Псевдокорейское происхождение только добавляет драмы. Вот как сейчас: оно дало ей шанс красиво хлопнуть дверью. Ее отец вырос здесь, не в Корее. Его усыновили! Он рос в обычной американской семье. Он впервые побывал в Корее, когда ему было лет двенадцать. Я лучшая подруга Олли, а не она. Почему тогда они ушли вместе? Почему они всегда вместе?

Я хочу, чтобы она поскорее заткнулась. Она выпивает очередную рюмку, и тут я понимаю, что нам с ней придется платить по счету. Вот дерьмо.

– Не все в мире крутится вокруг расы. Люди могут просто быть людьми, понимаешь?

– А как же Олли? – спрашиваю я.

– А что с Олли?

– Ты думаешь, что Олли парень?

– Что? Нет, конечно. Олли – это Олли.

– А как быть с теми, кто хочет узнать, мальчик Олли или девочка?

– Сказать им, что это просто глупо.

– А Олли про себя все знает?

– Угу.

– То есть мы сами – единственные, кто знает, кто мы такие на самом деле. Правильно? А другие люди этого не знают, так?

Вероника кивает. Но я не уверен в том, что говорю. Это очень зыбкая почва. Например, даже если я скажу, что я ковбой, все равно ковбоем не стану. Тут что‐то другое – и я никак не могу понять, что именно.

– Раз Лейлани говорит, что она американская кореянка, значит, так и есть.

Вероника выпивает еще рюмку.

– Если бы Лейлани позволила всем вокруг считать, что она белая, ей стало бы проще?

– Я же тебе сказала, ей нужна драма. Ей нравится чувствовать себя особенной.

– И по этой же причине Олли не называет себя ни мальчиком, ни девочкой?

– Это другое.

– Разве? А тебе не кажется, что, если тебя постоянно спрашивают, кто ты такой, ты вряд ли чувствуешь себя особенным? Скорее, это бесит.

Вероника понемногу сдувается. Может, она поняла, что я имею в виду, а может, сейчас отключится.

– Но Лейлани и правда особенная, – говорит она, словно это что‐то плохое. – Она умнее, уравновешеннее, она во всем лучше. Она основала «Неофит», когда ей было лет семь. Все, что она делает, она делает лучше всех. Я даже не понимала, какая я тупая, пока не встретила ее. Мне просто хочется выиграть спор. Хоть раз в жизни. Но в этот раз я снова проиграла. Да?

Я киваю. Почему Лейлани не бросит Веронику?

– Я все всегда порчу. Она от меня уйдет.

Вероника краснеет. Она плачет. Я протягиваю ей салфетку.

– А еще она сексуальнее, чем я, – говорит она между всхлипами. – Я все время о ней думаю!

Бармен приносит стакан воды. Я уже начал думать, что Вероника такая же, как Роза, но это не так. Роза никогда не думает, что кто‐то лучше, чем она.

– Твоя сестра вовсе не странная, – вдруг говорит Вероника.

Я вздрагиваю от неожиданности. Только я подумал о Розе – и вот мы уже и правда ее обсуждаем.

– Вы с Лейлани говорили о ней все эти ужасы, потому что накурились, да? Она ведь такая милая девочка. Зря вы болтаете о ней такое. К тому же она здорово танцует. Мы будем вместе танцевать.

– Ты пьяна.

Вероника смеется:

– Немного. Мы ссоримся, только когда напиваемся.

– Лейлани не пила.

– Когда одна из нас напивается. Вот черт. Ты прав. Я пытаюсь быть умнее ее, только когда напиваюсь. Олли меня просто убьет, когда я вернусь домой. Расскажет мне, что именно я сделала неправильно, почему это было неправильно и все такое, а я буду думать, почему Олли не может все время всех забавлять и смешить. Я ужасный человек.

Она вытирает лицо насквозь мокрой салфеткой.

– Никто не может все время быть забавным. Ты сейчас совсем не забавная.

– Это было грубо! – говорит Вероника и при этом улыбается. – Но ты прав. Им нравится выкапывать всякое дерьмо из самых глубин и трепаться об этом, а мне… мне это неинтересно. Меня от этого тошнит. Скажи, белые девушки тебе тоже нравятся? Или только черные? Как тебе кажется, я красивая?

Ей интересно, что я думаю. Розу это не волнует. Почему же я чувствую, что разочаровался в Веронике? Может, она была бы интереснее, если бы чуть сильнее была похожа на Розу. Не дай бог.

Глава двадцать шестая

Я возвращаюсь домой. Почти все гости уже разошлись. Джин, Лизимайя и родоки сидят на диване, пьют вино и неистово жестикулируют. Они коротко приветствуют меня и тут же возвращаются к своему важному разговору. Я распахиваю дверь в свою комнату и обнаруживаю там Розу в нарядном платье с вечеринки: она сидит у меня на постели, скрестив ноги. Даже если бы я успел поставить засов, Розу бы он не остановил. Мне нужен замок с ключом. Я поворачиваюсь к ней спиной, притворившись, что проверяю что‐то на компьютере, и включаю телефон на запись. Затем поворачиваю кресло к ней.

– Где Сеймон?

– Сюзетта повела двойняшек домой.

– Двойняшек? Сеймон ведет себя так, словно они больше не двойняшки.

– Что за глупости, Че. Нельзя перестать быть двойняшкой.

– Почему они с Майей не разговаривают?

Роза пожимает плечами:

– Наверное, поссорились. Так бывает у сестер. Мне понравилась вечеринка. Мне понравились Олли и Вероника. Особенно Олли. Мне нравится, что Олли не мальчик и не девочка. Я никогда еще не встречала таких людей. Это совсем не то же самое, что трансвеститы в Бангкоке. Тем нравится, когда к ним обращаются в женском роде. Олли говорит: «Олли – это Олли, не она, не он, не они и уж точно не оно. Потому что никого нельзя называть «оно»». Олли говорит, что большинство людей делают какие‐то свои выводы, а потом злятся, что ошиблись. И никто так никогда и не предположил, что Олли – и не девочка, и не мальчик. Меня это не разозлило. А тебя?

– То, что Олли и не мальчик, и не девочка? Нет. Меня это сбило с толку.

– Олли говорит, что родители не переживают на эту тему. Когда Олли было пять, мама Олли купила Олли лак для ногтей и корону, потому что Олли этого хотелось. Папа Олли платил за уроки танцев. Они сказали Олли, что если Олли не хочет, то может не быть мальчиком или девочкой.

– Похоже, у Олли отличные родители.

– Ты не думаешь, что Олли немного того, раз других таких больше нет?

Я чувствую, что меня словно кольнули иголкой. Когда она задает такие вопросы… нельзя поддаваться. Нельзя говорить то, что поможет ей увильнуть от данных ею же обещаний, иначе потом она, невинно хлопая глазами, скажет: «Но ты же сам говорил… Я думала, это значит…»

– Каждый человек так или иначе не такой, как все, – говорю я.

Роза смотрит на меня так, словно обдумывает, стоит ли ей запомнить, а потом использовать для своих целей мое выражение лица.

– Я тоже не такая, как все, – шепчет она. – Я почти такая же, как Олли.

Я молчу. Они оба не такие, как все, но по‐разному. Олли не чудовище.

– Я точно девочка, – продолжает Роза, встряхнув кудряшками. Она сейчас говорит со мной тоном, который обычно приберегает для родоков и всех на свете, кроме меня. Звонким, беспечным, девичьим голоском. – Я точно «она». Как тебе кажется, ты мальчик?

Я киваю.

– Но я не такая, как другие девочки. Или другие мальчики. У меня есть то, чего нет почти ни у кого.

Она ждет, что я спрошу, что же это. Я не буду этого делать.

– Ты на меня сердишься?

– Да. Ты все время меня достаешь. После того, как ты убила Апиньину морскую свинку, ты обещала, что такое не повторится.

– Я не убивала Апин…

– Роза, чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы мы с тобой снова стали друзьями. Ты ничего мне не рассказываешь. Ты знаешь мои секреты. Я тоже хочу знать твои секреты.

– Я не все твои секреты знаю.

Роза улыбается так, что волосы у меня на теле встают дыбом.

– Это правда. Но ты не делишься со мной никакими своими секретами. Так нечестно.

– Роза, я тебе не доверяю. Ты заставляешь своих друзей делать то, чего они не хотят делать. Ты готова на все, лишь бы настроить Сеймон против Майи.

– Майя злая. Если бы она умерла, было бы гораздо проще. Сеймон хочет, чтобы она умерла.

– О господи, Роза, ты не можешь убить Майю.

Роза молчит.

– Если ты ее убьешь, тебя посадят в тюрьму.

Роза молчит.

– Ты умная. Но даже самых умных убийц ловят. Почитай про них.

– Я уже читала. Про тех, кого поймали. Но есть множество нераскрытых убийств.

Теперь молчу я. Розино лицо совершенно ничего не выражает. Не видно ямочек. Ни тени улыбки. Брови не нахмурены. Рот у меня наполняется желчью. Я никогда не думал, что она кого‐нибудь убьет. Ей десять лет.

– Ты хочешь, чтобы в жизни у тебя было как можно меньше ограничений?

Роза кивает.

– Как тебе кажется, что случится, если ты убьешь Майю? Ты не такая, как все. Ты стараешься скрыть это от окружающих, но все равно некоторые люди не хотят находиться с тобой рядом.

– Например, Майя, – хмурится Роза. – Но у меня уже лучше получается притворяться такой, как все. Ты видел, как я вела себя на вечеринке. Я со всеми разговаривала и всем понравилась. Гости говорили Салли и Дэвиду, что я очень талантливая.

– Может, они говорили это из вежливости. Я уверен, что кому‐нибудь ты показалась воображалой. Наверняка многие гости не могли дождаться, когда ты уже перестанешь бить чечетку. Кто‐то решил, что ты какая‐то странная. А у кого‐то при виде тебя волосы на руках встают дыбом.

– Например, у тебя?

«Да, – хочу сказать я. – Особенно сейчас, когда ты спокойно рассуждаешь об убийстве, при этом и голос, и лицо у тебя такие бесстрастные, словно ты робот. Ты меня до смерти пугаешь». Но вместо этого я говорю:

– Я знаю тебя всю жизнь.

– Ты думаешь, я дьявол?

Я хохочу, словно говоря: «Что за бред». Но это не бред. Мне слишком часто кажется, что некоторые люди – чистое зло, что они исчадия ада и что их уже не переделать: им остается лишь сгореть в аду.

– В тебе мало эмпатии. Есть множество теорий о том, почему некоторые люди не проявляют эмпатию. Учитывая твое окружение…

– Я такой родилась, – перебивает она безапелляционным тоном. – Но дело не в том, что мне чего‐то не хватает. Я умнее других людей. Эмпатия не дает понять, как устроен мир. Можно сказать, что она размывает изображение.

– Нет, – шепчу я, – все не так. – Если я скажу, что у нее холодные глаза, это прозвучит слишком театрально. Но это правда. Ледяные голубые глаза. Как у нашего прапра-пра-черт-знает-какого-дедушки на фотографии. – У тебя повреждена или недоразвита островковая доля. Ты не умнее других. Ты бесчувственнее.

– Я не такая, как все. Я думаю, что я лучше других. Ты думаешь, что нет. Но мы оба считаем, что я не такая, как все.

– Да.

– Если я кого‐то убью, то, возможно, не получу от этого удовольствия.

Я не знаю, что на это сказать.

– Или получу удовольствие, но, сделав это раз, больше не захочу этим заниматься. Ты ведь знаешь, мне быстро все наскучивает.

– Я видел, как ты часами убивала муравьев.

Роза пожимает плечами:

– Это было весело. Веселье не может наскучить.

– Тебе кажутся веселыми неподходящие вещи.

– Ты считаешь, что весело бить людей.

– Это другое. Боксеры хотят драться. Они на это согласны.

– Ты говоришь, что со мной что‐то не так, потому что я люблю насилие, но ты тоже любишь насилие.

– С тобой что‐то не так, потому что тебе на всех плевать. Мне не плевать. Я заботился о тебе всю твою жизнь. Когда ты была маленькой, я менял тебе подгузники. Я держал тебя на руках, ухаживал за тобой, оберегал тебя, учил. Я люблю тебя. Несмотря на все, что о тебе знаю. А ты меня любишь?

Я хочу узнать, испытывает ли она хоть что‐то ко мне, к Салли или Дэвиду. Повлияли ли на нее все те годы, что мы ее любим?

– Ты мне полезен. Ты гораздо интереснее, чем Салли и Дэвид. Они просто приносят деньги. Раньше приносили. Поэтому они были мне нужны. Когда Макбранайты перестанут их содержать и они разорятся, я буду жить на деньги бабули с дедулей. Пока не начну зарабатывать сама. Нельзя жить без денег.

Я могу думать только о том, как пылко согласился бы с этим утверждением дядя Сол.

– Ты вообще кого‐нибудь любишь?

– Я не уверена, что понимаю, что такое любовь. Это как добро. Никто не может мне объяснить, что это такое. Я люблю мороженое. Люблю шахматы и математику. Люблю получать то, что хочу. Люблю, когда мне что‐то сходит с рук. Но людей я не люблю. Люди могут быть мне полезны или бесполезны. Ты мне полезен, Че. Но вряд ли это любовь.

– Это не любовь.

– Ты любишь Сид?

Я не отвечаю.

Роза расплывается в самодовольной улыбке.

– Мне нравится, когда меня любят. Мне нравится, что меня любят другие люди. Так мне проще заставить их сделать то, что мне нужно.

Теперь она улыбается такой же доброй, очаровательной улыбкой, как Дэвид. Показывает обе ямочки. Глаза у нее теплеют. Я чувствую, что вот-вот улыбнусь в ответ, и сжимаю губы. Она улыбается еще шире. «Видишь, как легко мне очаровать любого? Стоит только показать ямочки».

– Чего ты хочешь, Роза?

– Хочу делать все, что мне нравится. Но многое из того, что мне нравится, делать нельзя. Мне нравится, когда людям страшно, когда им больно, когда они пьяны, когда злятся. Меня это забавляет.

– Почему?

Она пожимает плечами.

– Потому что ты не чувствуешь боли?

– Я чувствую боль! Если нас уколоть, разве не идет кровь?

– Шейлок? Да ладно. Я думал, ты ненавидишь Шекспира.

Роза снова пожимает плечами:

– Многим он нравится. Некоторые вещи полезно знать. Даже если это глупые, скучные вещи.

– Я говорю о другой боли, Роза. О душевной боли. Если бы я сказал, что не люблю тебя и не хочу иметь с тобой ничего общего, тебя бы это никак не задело.

– Задело бы. Кому бы я стала задавать настоящие вопросы? Кто бы мне помогал? Ты единственный меня понимаешь.

– Ты только что сказала, что я тебе просто полезен. Так почему я должен что‐то для тебя делать?

– Я без тебя пропаду, – отвечает она. У нее в глазах стоят слезы.

Я знаю, что она может заставить себя заплакать, когда нужно, но все равно доволен.

– То есть сейчас я тебе нужен. Но так будет не всегда. Так почему я должен тебе помогать?

– Потому что иначе мне придется обратиться к кому‐нибудь другому. Наверняка Сид согласится мне помогать. Я ей нравлюсь. Но она не обязана этого делать. Она мне не сестра. А ты обязан помогать мне и объяснять мне правила. Потому что они бессмысленны.

– Роза, я готов и дальше тебе помогать, но только перестань меня доставать.

– Как мне понять, что я тебя достаю?

– Для начала перестань хотеть, чтобы кто‐нибудь умер.

– Это нечестно. Я бы хотела, чтобы и Лейлани тоже умерла. Я могу хотеть все, что захочу. Каждый человек кому‐нибудь желает смерти.

Я желаю смерти Розе.

– Перестань подлизываться к Соджорнер…

– Она рассказывает мне про Иисуса. То есть про любовь и эмпатию. Ты должен радоваться, что я изучаю такие вещи.

– Хватит изучать Библию. – Не хочу, чтобы она нашептывала всякие гадости на ухо Соджорнер.

– Я говорю ей, что вы с ней должны быть вместе.

– Мне все равно. Держись подальше от Олли и Вероники.

Роза выпячивает нижнюю губу:

– Но мы собирались вместе танцевать! Зарабатывать деньги!

Я качаю головой:

– Не приближайся к моим друзьям.

– Что еще?

– Не настраивай родоков против меня.

– Не смешно.

– Еще бы. Никто и не обязан тебя смешить.

Роза не отвечает, но я прекрасно знаю, что она думает: именно это просто обязаны делать все вокруг.

– Если я пообещаю, что отстану от твоих друзей и от родоков, ты пообещаешь, что не бросишь меня?

Я недоуменно смотрю на нее:

– Не брошу тебя?

– Мне нужно, чтобы ты отвечал на мои вопросы и помогал мне быть нормальной. Я без тебя пропаду.

– Ты это уже говорила.

– Ты не бросишь меня, пока не окончишь университет?

– Нет, это слишком долго.

– Пока я не окончу школу? На это уйдет не больше восьми лет, – уверенно говорит Роза. – Мне нужно, чтобы ты помог мне пережить школу. На танцах две девочки шепчутся обо мне. Я не знаю, как заставить их перестать.

– Я обещаю, что буду помогать тебе. Я всегда буду отвечать на твои вопросы.

Роза протягивает мне ладошку, и мы обмениваемся рукопожатием. Я едва сдерживаю тошноту.

– Обещаешь не лезть к моим друзьям и не настраивать против меня Салли и Дэвида?

– Обещаю.

– И никого не обижать?

– Этого я не могу обещать. Я не всегда понимаю, что именно обижает людей. У них есть чувства, а у меня нет. Обещаю, что я не причиню никому физического вреда. Нарочно.

Я киваю:

– И убивать ты тоже не будешь.

– Я уже пообещала, что не буду убивать и не буду никого заставлять убивать. Я не нарушала эти обещания.

– Пообещай снова.

– Хорошо. Я не буду никого убивать. Если только не придумаю, как уйти от наказания.

Она ухмыляется, словно говоря: «Видишь? У меня есть чувство юмора».

– Это не обещание.

Роза пожимает плечами:

– Я пошутила. Я уже пообещала, что не убью Майю. Не убью Сид, Лейлани, родоков или еще кого‐нибудь, кто тебе небезразличен.

– Или кого‐нибудь, кто мне безразличен.

– Ладно. К тому же я очень маленькая. Как я могу кого‐нибудь убить? – Роза закатывает глаза, словно изумляясь, какой я глупый, и слезает с моей кровати. – Спокойной ночи, Че.

Она чмокает меня в щеку и выскальзывает за дверь. Я пытаюсь хоть как‐то осмыслить наш разговор. И не могу. Я чувствую себя так, словно меня избили до полусмерти. Что она мне пообещала? Не лезть к моим друзьям. Слишком расплывчато. Она потом скажет, что не думала, что к кому‐то лезет. И не понимала, что тот, к кому она лезет, мой друг. Не настраивать против меня Салли и Дэвида. Тоже расплывчато. «Откуда мне было знать, – скажет она, – что они так отреагируют?» Еще она пообещала никому не причинять физического вреда. Умышленно. Потом скажет, что не хотела этого делать. А как насчет обещания никого не убивать? «Если только не придумаю, как уйти от наказания».

Я не смогу заснуть. Я достаю телефон. Пришла куча сообщений. Лейлани зовет на очередной показ – как ни в чем не бывало, словно не она обвинила меня в том, что Соджорнер мне нравится только из‐за цвета кожи. Джейсон докладывает новые подробности своих ссор с родителями. Джорджи интересуется, удалось ли мне сбежать от пьяной девицы. Назим пишет, что ему меня не хватает: я один способен оценить то, как он одержал верх над Джорджи, – и сейчас он расскажет, как это было. Я думаю спросить у Джорджи, может ли она поговорить, – мне надо обсудить с ней все, что произошло, – но тут приходит сообщение от Соджорнер: «Мне понравилось с тобой танцевать».

Я смотрю на экран. Прикоснуться к нему – все равно что прикоснуться к ней. «Да. Мне тоже. Понравилось». Я замираю. Набираю текст, который боюсь отправить, а затем, не успев остановить самого себя, отправляю: «Я счастлив, что ты меня поцеловала». Я смотрю на экран телефона, надеясь на ответ. У меня вспотели ладони. Что, если она не ответит? Приходит сообщение от Назима, еще одно от Джорджи. Я их даже не открываю.