— Да вот же, вот! — Бошку присел и стал совать палец в норки медведок. — Его это следы, видишь? На ходулях он, понял?!

– Немного грустно всё это, – сказала она, садясь в машину.

— И впрямь, — проговорил Киту. — Ямки через весь пустырь тянутся.

Билли в последний раз взглянула на старый дом. Прошло уже несколько недель с тех пор, как она, Симона и Аладдин разоблачили Мартина-«привидение». Мама выздоровела, и Билли – с помощью Юсефа – рассказала ей обо всём, что с ней случилось.

Теперь и Птицелов увидел, что «норок» слишком много. Двумя неровными рядами они огибали оплавленный памятник, тянулись вдоль улицы и исчезали в кустарнике, который рос на обширном пустыре, где раньше был оперный театр. Иногда ямки пересекались едва заметными следами босых ног. Эти отпечатки узеньких, почти детских ступней Птицелов узнал сразу.

Мама без конца извинялась, что не верила историям Билли о том, что происходит в доме по ночам.

— Убью, гада! — прорычал Киту, взводя курки дедовского дробовика.

– Тебе, наверное, было так страшно! – раз за разом повторяла она и крепко-крепко обнимала Билли.

— Если догонять, то сейчас, — рассудил Бошку. — Не могли они далеко уйти. Думаю, не дальше болот.

Билли не противилась. Потому что ей действительно было страшно. Почти всё время.

— Идем, — сказал Птицелов, потирая рукавом лезвие тесака.

В тот день Юсеф приехал меньше чем через двадцать минут после звонка Билли. Приехал не один, а со знакомым полицейским. Они выслушали рассказ Билли и её друзей о том, что они сделали и что им удалось узнать. И увезли Мартина в город, в полицейский участок. Юсеф потом рассказал, что Мартин сам изложил свою историю. Многие его действия были незаконными, и ему, вероятно, будет грозить наказание.

— Сейчас, — отозвался Бошку. — Только Хлебопека с Колотуном свистну…

Странно было бы оспаривать утверждение, что Мартин творил недопустимые вещи, но Билли было невольно жаль его.

Он вставил пальцы в лягушачий свой рот и оглушительно свистнул. Из-под полуобрушенного свода собора вырвалась стая нетопырей, заполошно заметалась в белесых сумерках и потянулась к лесу.

– Мне всё‐таки кажется, он думал, что делает что‐то хорошее, – сказала она Юсефу.

Хлебопек и Колотун появились не сразу. Зевая и почесываясь, подбадривая друг дружку тычками, они вылезли из подвала бывшей парикмахерской, вооруженные, готовые к походу.

– Согласен. Но от этого его поступки не становятся более законными или правильными. А вдруг та малышка, например, утонула бы? Представляешь, какой ужас?

Бошку придирчиво оглядел свое воинство: два тесака, два ружья, один лук. Годится.

Когда всё закончилось и мама снова вернулась домой, Билли с Аладдином съездили к Элле и обо всём ей рассказали. Элла слушала молча.

— Куда идем? — осведомился Хлебопек, подслеповато озираясь.

– А я‐то была уверена, что в доме водятся привидения, – заметила она.

Хлебопек страдал куриной слепотой, но по лесу мог ходить и с закрытыми глазами, знал там каждую травинку.

– Но их там нет, – решительно возразила Билли. – Просто Мартин творил всякие странности.

— Вон у него дочку увели, — кивнул Бошку на Киту. — А у него, значит, подружку, — кивок в сторону Птицелова.

Когда мама выздоровела окончательно, они с Билли долго обсуждали, что делать с обоими домами. Мама сказала, что очень хотела бы остаться жить в Охусе.

– Я знаю, что тебе пришлось тяжело, – сказала она Билли. – Но всё же думаю, что для нас с тобой будет благом покинуть Кристианстад. Там столько печальных воспоминаний! То хорошее, что там есть, мы заберём с собой. А всё прочее я с удовольствием брошу. Что скажешь?

— Лию! — ахнул Колотун.

Билли долго думала и наконец сказала, что согласна, но у неё два условия.

– Проси чего пожелаешь! – Мама широко улыбнулась.

— Жалко ее, хорошая была девка, — заключил Хлебопек.

Во-первых, Билли будет и дальше ходить в школу в Кристианстаде. А во‐вторых, ей хотелось избавиться от старой приютской мебели и привезти мебель из города. Мама сразу согласилась и с тем и с другим.

— Ты брось ее хоронить, — накинулся на него Птицелов. — Жива ведь еще!

И вот они сидели в набитой под завязку машине и ехали в Охус. В свой новый дом. Билли ещё спросила маму о Юсефе. Может, у них роман и Юсеф будет жить с ними? На это мама ответила:

— Да я чего? Я ничего, — забормотал Хлебопек.

– Мы с Юсефом просто друзья. Посмотрим, что будет дальше. Может быть, он станет больше чем приятелем. А может быть, и нет.

Когда они заезжали на участок, Аладдин уже ждал их, сидя на ступеньках. Подбегая к машине, он улыбался во весь рот и махал рукой.

— Пойдемте, сынки, а? — проговорил Киту, заглядывая охотникам в глаза. — Может, догоним еще?

– Это от мамы с папой, – сказал он маме Билли и протянул ей пластиковый пакет.

— Догоним, — рассудительно откликнулся Бошку. — Отчего не догнать…

– Как приятно! Спасибо! – рассмеялась мама.

Они двинулись вдоль цепочки следов. Пересекли площадь, углубились в кустарник на пустыре. За пустырем начинался лес, который по привычке именовали Императорским парком. От настоящего парка остались лишь редкие деревья. Все остальное заросло карликовыми уродцами с жесткой листвой. По весне уродцы цвели алым цветом. Сейчас цветов не было. Откуда они возьмутся — осенью-то?

Аладдин и Билли носили коробки наверх, в комнату Билли. Мама с Юсефом занялись остальными вещами. Когда Билли с мамой выбросили всю старую мебель и перекрасили стены и потолок, дом сразу преобразился. Стал гораздо светлее и уютнее. Внешние стены дома всё ещё оставались пятнистыми, но краска перестала отслаиваться. Здесь уже побывал маляр.

Охотники шли споро. Птицелов старался не отставать, но ему приходилось приноравливаться к шагу старика Киту, который ковылял, опираясь на дробовик. Да и у самого Птицелова бок побаливал, не шибко разгонишься. Но о боли он не думал. Сейчас в мыслях у него была только Лия, которая не хотела жить. И потому, даже дома сидя, ждала…

– Мне кажется, краска отслаивалась потому, что её не счистили, когда дом перекрашивали, – объяснил он. – Если красить прямо по старой краске, всегда есть риск, что новая не ляжет.

Так обстояло дело со стенами. Мама постановила, что фасад они обновят следующей весной. Пока Билли распаковывала вещи, Аладдин сидел у неё на кровати и листал газету.

Птицелов споткнулся, столь поразительна была осенившая его догадка.

– Твой папа был стилягой, – заметил он, глядя на фотографию, которую Билли поставила на тумбочку.

Но разве это возможно? Сидеть и ждать, когда появится Лесоруб?..

Птицелов покрепче сжал тесак: только бы добраться до этой твари…

Билли рассмеялась. Только Аладдин употребляет слова вроде «стиляга». Тут её позвала мама:

Лес совсем поредел и отступил от тропы. Сама тропа стала шире и прямее, поднимаясь в гору. И покрывала ее теперь не палая листва, а мерцающая в сумеречном свете пыль.

– Билли, можно тебя на минутку? Как по‐твоему, подойдут для гостевой комнаты картины, которые нам подарили бабушка с дедушкой?

– Иду! – Билли стала спускаться по лестнице.

Дядька Киту рассказывал как-то, что за Императорским парком начинается дорога, которая, если достаточно долго идти, обязательно приведет к Норушкиному карьеру. Когда-то в нем добывали мел для строительства. А перед самой войной мел добывать перестали, и в карьере поселились норушки. Их было видимо-невидимо. Больше, чем сейчас нетопырей. Сам Киту знал об этом лишь по рассказам матери, которая девчонкой любила с подружками бегать к карьеру, глазеть на птиц. После бомбежек, чумной эпидемии, нашествия упырей и других бед в те места перестали ходить даже охотники. Незачем. Вряд ли там осталось вообще что-либо живое, тем более съедобное.

Она услышала, как Юсеф с мамой говорят о чём‐то в гостевой комнате, и направилась туда.

Тогда‐то оно и случилось. Проходя мимо гостиной, Билли застыла как вкопанная. Она действительно видела то, что видела, или ей показалось? И хочет ли она знать ответ на этот вопрос? Но было уже поздно.

А потом с Севера понаехали солдаты и штатские. Понавезли каких-то машин громадных, решетчатых столбов. День и ночь над карьером стояла пыль и дым коромыслом. Местных не подпускали и на пушечный выстрел. Проныры-разведчики сказывали, что машинами этими дырку в земле пробивали. Глубокую-преглубокую. Но когда Отцов на Севере скинули, дырку долбить перестали. А штатские и солдаты разбежались.

Она медленно обернулась и заглянула в комнату, где сидела тогда с Симоной, Аладдином и Мартином. Ей не показалось. Лампа на потолке медленно качалась взад-вперёд.

И вот теперь следы человека с топором, совершенно отчетливо различимые в белой пыли, вели именно к Норушкиному карьеру.

— Вот он! — вдруг шепотом крикнул Бошку, останавливаясь.

Шедший следом Хлебопек сослепу ткнулся ему в спину.

«Где? Где? Где?» — наперебой забормотали Колотун, Птицелов и Киту.