— Куртка! Вы сказали, у вас найдется что-то для меня.

Ларч помчался в спальню и почти сразу вернулся с длинным, толстым шерстяным пальто серого цвета.

— Возьми! Но не оставляй здесь своих вещей. Ничего! Избавься от них где-нибудь в другом месте.

— Кицунэ, черный ход! — прошептал Фрост.

Женщина-лиса метнулась в темноте к задней двери, выскользнула в ночь и тут же растворилась в сиянии луны и звезд. Оливер, затаив дыхание, смотрел в дверной проем, одновременно надевая пальто и забрасывая за плечо ружье. Фрост схватил его парку, разбросанные по комнате вещи, глянул в окно, выходящее на улицу, тоже ринулся к черному ходу… и наткнулся на Кицунэ.

— Пока ни следа. Но конечно, они и тут будут рыскать. Повсюду.

Зимний человек колебался не больше секунды, а потом вышел из дома вслед за Кицунэ. Оливер замешкался. Оглянулся на Ларча. Ему не хотелось уходить. В некотором смысле, он уже нашел то, что искал с тех пор, как они с Фростом в первый раз пересекли Завесу. Волшебство. Свободу от жизненных перспектив, что так тяготили его. Какая-то часть его души страстно желала остаться — посидеть немного в доме, потом осмотреть деревню, побродить по окрестностям…

Бросив тоскливый взгляд на бесчисленные книжные полки Ларча, он снова почувствовал укол зависти. Наконец глубоко вздохнул, кивнул англичанину и вышел за дверь.

Холод обжигал. Хотя огонь в камине Ларча давно погас, домик все-таки хранил тепло. А снаружи бушевал пронизывающий ветер. Оливер почувствовал, как его колотит дрожь. Чтобы согреться, он застегнул пальто и поднял воротник.

Фрост показался слева от него, Кицунэ — справа. Оба с тревогой смотрели по сторонам. Увидев Оливера, зимний человек кинулся к нему, обгоняя порывы северного ветра, и они вдвоем поспешили к Кицунэ. Фрост по-прежнему держал в руках старую одежду Оливера. После того, что Ларч сделал для них, они не могли выбросить ее вблизи его жилища. Правда, Оливер был уверен в том, что кирата, войдя в дом, все равно учуют запах своей добычи. Но уповал на то, что этого не случится.

До рассвета оставалась лишь пара часов. Деревню окутывала тишина. Лишь ветер свистел в садовых деревьях да под стрехами крыш самых высоких домов. Они быстро двинулись на восток — мимо постоялого двора, мимо здания, похожего на крытый рынок. Впереди Дорогу Перемирия пересекала другая, поплоше. Обычный грязный проселок, годный разве что для повозок и телег. Она ответвлялась от главной дороги, и по обеим ее сторонам стояли дома, выглядевшие гораздо более плачевно, чем те, что красовались вдоль Дороги Перемирия.

Беглецы молча шли между домами. Кицунэ останавливалась, принюхиваясь, — при свете луны ее меховой плащ блестел, как огонь, — и снова направлялась вперед, ручейком струясь в полумраке. Они достигли угла большого дома. Рядом был разбит цветник — Оливер отогнал мысль о том, как плохо приходится цветам в такую погоду… И тут Кицунэ опять замерла.

Фрост, казалось, не сразу это заметил — слишком уж сосредоточенно обозревал окрестности. Оливер инстинктивно схватил его за плечо. Ладонь обожгло таким холодом, что он, зашипев, отдернул руку.

Этого оказалось достаточно. Зимний человек сердито оглянулся на Оливера, но заметил Кицунэ. Ее словно парализовало, как будто сам Джек Фрост заморозил женщину-лисицу на месте. Непохоже было, что она собирается на кого-то напасть, — в позе, скорее, чувствовались настороженность и страх. Глаза расширились, грудь быстро-быстро вздымалась и опускалась.

— Неужели нам придется… — мрачно произнес Оливер.

Она оскалилась. Его голос — или, может быть, сами слова — вывели ее из транса, в котором она пребывала.

— Они рядом, — прошептала Кицунэ, глядя на Фроста. — По крайней мере один, прямо впереди. А может, и двое. Остальные тоже близко. Здесь нет другого пути?

Зимний человек покачал головой — так медленно, что даже сосульки не зазвенели. Из его глаз струился бледно-голубой туман, собираясь маленькими облачками вокруг лица.

— Убежать нельзя. Мы либо погибнем, либо сумеем остаться в живых. И путь наш лежит впереди.

Она печально склонила голову и еще раз глубоко втянула ноздрями ветер, несущий запах их врага. Потом скользнула к Оливеру и коснулась ремня, на котором висело зачехленное ружье:

— Меч в ножнах — не оружие, а украшение.

Оливер снял с плеча ружье и расстегнул чехол. Вытащил ружье, убедился, что оно заряжено. Достал горсть патронов и рассовал по карманам пальто. Потом кивнул Кицунэ, сообщая о своей готовности.

Кицунэ подняла капюшон, скрывая свои нефритовые глаза:

— Будь осторожен.

И, едва отвернувшись, уже изменилась, уменьшилась, упала на четвереньки. Лиса метнулась от дома через узкую, выбитую колесами дорогу к фермам, лежавшим к северу. Фонари на Дороге Перемирия не горели, и все вокруг освещалось лишь булавочными вспышками золота на ночном небе. Издали Кицунэ казалась темной тенью, стелющейся у самой земли. Из своего укрытия Фрост и Оливер смотрели, как Кицунэ юркнула в темноту меж двух коттеджей на той стороне дороги.

Зимний человек повернулся к Оливеру, мрачно кивнул ему. И тогда поднялся ветер. Он завертелся вокруг Фроста, подхватил и понес. На лету его ледяное тело рассыпалось на льдинки и снежинки, и вот уже только метель вихрем закрутилась над головой Оливера и взвилась в небо. Там, в темноте, над крышами домов и коттеджей, зимний человек побушует немного в ночи, а потом спустится, чтобы ждать его по ту сторону дороги.

С самого начала Оливер понимал, что он — обуза для своих спутников, но только теперь осознал, насколько тяжелая. «Их могут убить из-за меня», — подумал он. Оливер помог им обоим спастись, когда они встретили демона вишневого дерева, но теперь-то он знал, что Приграничные не вели бы себя так, не будь его с ними. У Кицунэ были нюх и хитрость, у Фроста — способность растворяться в ночи, сливаясь с ветром. А у Оливера — только ружье, которым он не особенно хорошо владел.

«Так зачем им беспокоиться обо мне?» — подумал он. Фрост уже отдал ему свой долг, что бы сам зимний человек ни думал по этому поводу. Все они являлись беглецами, и это их как-то сроднило. Но без него и тот и другая справились бы гораздо лучше.

Конечно, они соратники. Но были ли они друзьями? Неужели это так просто?

«Хорошо. Мы связаны друг с другом. А значит, я не могу допустить их гибели. Мне нельзя оставаться помехой».

Пока эти мысли сверлили мозг, пальцы инстинктивно перекинули ремень, на котором висело ружье, через голову, чтобы не упало ненароком и все время было наготове. Обеими руками Оливер крепко сжал холодный металл и вышел из укрытия. В спящей деревне царила такая тишина, что звук собственных шагов гулко отдавался у него в ушах. Стараясь не сбиваться с дыхания, он торопливо, но не переходя на бег продвигался вперед, внимательно оглядываясь кругом. К северу стояло еще домов двадцать или тридцать, а потом деревня заканчивалась, только где-то вдалеке мелькали огоньки фермерских домиков.

На юге простиралась Дорога Перемирия и виднелся перекресток — наверняка центр этого селения. На площади располагались конюшня и двухэтажное здание с чем-то вроде супермаркета на первом этаже. Вывеска слегка поскрипывала на ветру. А где-то вдали выводили свою странную, одинокую мелодию колокольчики «музыки ветра».

Деревенская площадь была пуста.

В горле у Оливера пересохло, но он не замечал этого. Облизав губы, он замедлил шаг. Поводя стволом ружья из стороны в сторону, он внимательно оглядывал улицу, ближайшие дома, площадь.

Улица тоже была безлюдна.

Все оставалось неподвижным, кроме качающейся вывески магазина да флюгера на крыше того же здания. Ветер взметнул пыль на дороге, запорошил глаза. Оливер заморгал, стряхивая песок и по-прежнему держа ружье наперевес. Он не понимал, в чем дело. Ведь Кицунэ учуяла их. Кирата действительно были здесь.

И преследовали их.

Он сделал полный разворот, топчась на месте и оглядываясь по сторонам. Воротник пальто терся о небритую щеку. Внезапно в голове всплыло воспоминание, похожее на выцветшие кадры домашней кинохроники: маленький Оливер стоит на крышке унитаза и внимательно наблюдает, как бреется отец, удивляясь и любопытствуя. Когда Оливер был малышом, отец любил его. Подбрасывал, дул на живот, щекотал и крепко обнимал. По выходным, когда папа не брился, отцовская щетина щекотала его. Иногда даже царапала. Но Оливер не обращал на это никакого внимания.

Ночной кошмар вернулся. Мама в салоне и отец за окном — посреди шевелящейся песчаной пустыни. Большая часть сна забылась, но эти детали он помнил. И еще выражение отцовского лица. Страх. Но не за себя.

Оливер знал, что должен вернуться домой. Даже если он сумеет найти себе место в этом мире, он в долгу перед Джулианной, Колетт и даже перед отцом. Он обязан сообщить им, что жив-здоров, и нет повода за него беспокоиться.

Его охватило горькое чувство. Оливер усмехнулся. Разве Макс Баскомб станет беспокоиться? Старик, должно быть, расстроен, наверняка испытывает ярость, глубокое разочарование. Но не беспокойство.

Оливер вытряхнул из головы эти фантомы сознания, посетившие его в самый неподходящий момент. Он посмотрел в темный промежуток между коттеджами, туда, где его, несомненно, ждали Фрост и Кицунэ. Их не было видно. Он сделал несколько шагов вбок, не сводя прицела ружья с деревенской площади. Потом снова двинулся вперед, медленнее и осторожнее, чем раньше. Оливер уже привык к ружью и чувствовал себя спокойнее, сжимая его в руках. Но, будь рядом его товарищи, он бы чувствовал себя намного лучше.

И в тот самый момент, когда он достиг обочины знакомого проселка, дверь в домике слева распахнулась и на пороге появился кирата. Чудовищу пришлось согнуться, чтобы не удариться о притолоку. В свете звезд оранжевые полоски на его шерсти ярко блестели, черные же полосы сливались с темнотой. Эффект получался поразительным — создание казалось воздушным, почти эфемерным.

Чудище стояло против ветра, но ему не было нужды ловить запах. Оно увидело Оливера.

Кирата распахнул пасть и зарычал, словно извергая ужасные угрозы, и ночная тишина вокруг ожила. С южной стороны деревни раздался ответный рев. Оливер побежал. Обернувшись на бегу, он увидел, что из-за угла площади появились и другие Охотники. На кирата были грязные штаны из мешковины, едва доходившие им до щиколоток. Обуви кирата не носили — их ступни больше напоминали огромные лапы. Мышцы на лапах рельефно выступали, когда они мчались к Оливеру по улице — прыжками, а после рысью.

Оливер летел как стрела.

Пробежав между домами тем же путем, что уже проделали его друзья, он покрепче сжал ружье. Пустой чехол болтался за спиной. Ворвавшись на задний двор (Оливер по-прежнему бежал на восток), он не увидел ни следа Фроста или Кицунэ. Посмотрел в небо, пытаясь обнаружить хотя бы намек на метель. Лихорадочно огляделся в надежде увидеть лису, пробегающую по саду или прячущуюся под кустом. Но спутников нигде не было.

Он остался наедине с Охотниками.

Рычание кирата эхом разносилось вокруг. Они были повсюду, и некоторые совсем близко. Через плечо Оливер заметил двоих, которых увидел первыми еще на дороге. Он гнались за ним, петляя меж домов, по задним дворам, топча когтистыми лапами грядки и цветочные клумбы. Один упал на четвереньки и несся еще стремительнее других. Оливер усилием воли заставил себя не оглядываться, боясь споткнуться и упасть. Глядя вперед, он бежал быстрее.

Ему казалось, что когти кирата уже раздирают его плоть.

Впереди, за маленьким простеньким домиком с высокими окнами — видимо, школой, — открылась игровая площадка. На ней торчали в рядок горка, веревочные качели с деревянным сиденьем, три доски, перекинутые через бревна.

И там же стояли еще два кирата. Ветер ерошил их шерсть. Один из них, повыше и более гибкий, чем остальные, был черно-белого цвета. Оливер огляделся в поисках хоть какой-нибудь лазейки. Слева огороды, за ними — пустошь. Справа — коттеджи и Дорога Перемирия, на которой он окажется как на ладони. Но опаснее, чем сейчас, все равно уже не будет, поэтому он свернул к пустоши, еще острее ощущая свою уязвимость.

В мозгу мелькали образы, которые он тысячу раз видел по телевизору: большие хищные кошки в джунглях набрасываются на добычу и разрывают на части, волочат окровавленные внутренности по высокой траве…

Крик бился глубоко в горле, но не мог вырваться наружу. Ноги болели, грудь разрывалась, сердце готово было выскочить наружу. Пальцы, сжимавшие ружье, побелели от ужаса.

Кирата почти догнали его.

Дикий рев разрывал ночную тишину прямо над головой.

Над головой?..

Оливер споткнулся, остановился, посмотрел вверх. Кирата сидел на крыше коттеджа. Тигрочеловек приготовился к прыжку. Оливер вскинул ружье, приложил приклад к плечу, присел и нажал на курок.

Выстрел пробил дыру в тигриной груди, из раны хлынула кровь, забрызгав Оливера. Медная вонь заполнила ноздри. Руки дрожали, но Оливер ни на секунду не ослабил хватки. С его губ слетало невнятное бормотание — то брань, то молитвы.

Путь к Дороге Перемирия был открыт, но Оливер знал, что там его поджидает еще больше тигролюдей, и, вероятно, другие тоже на подходе. Первые преследователи уже почти настигли его. Бежать было некуда. Оказавшись в ловушке между двумя коттеджами, он повернулся и вскинул ружье, страшно сожалея, что у него нет оружия получше, и мечтая о том, чтобы чудовища оставили ему время перезарядить магазин.

Он был окружен. Оставалось пять патронов. А потом он умрет. И то если кирата дадут ему возможность сделать эти пять выстрелов.

Петляя, он помчался к Дороге Перемирия, резко поворачивая то вправо, то влево. Он знал, что выбора не осталось. Двое кирата, выследившие его первыми, выскочили из-за угла дома слева. Оливер присел, чтобы выстрелить, и сам удивился, каким спокойным было его дыхание, когда он нажал на курок. Ружье дернулось в руках, выстрел эхом разнесся среди коттеджей. Бежавшего впереди кирата задело в плечо. Полетели ошметки шкуры, костей, брызнула кровь; зверь взвыл от боли, чуть ли не заглушив грохот выстрела.

«Еще трое».

Но второй кирата был быстрее, чем первый. Он несся прямо на Оливера на всех четырех лапах, низко припадая к земле, из-под когтей летели клочья дерна. Двое других огибали дом справа, но пока ему было не до них. Низкое рычание, похожее на звук автомобильного мотора, вырвалось из горла тигрочеловека. Он был уже в двух шагах от беглеца.

Оливер прицелился, но не рассчитал. Монстр оказался слишком быстр. Поняв это, Оливер содрогнулся. Он вдавил курок, и туча пыли взметнулась всего в одном футе правее кирата.

Стрелять еще было поздно. Оливер поднял ружье перед собой, словно мог им как-то защититься. Ударить, как битой, или всадить между челюстей. Это подарило бы ему всего несколько секунд, но в этот момент оказалось, что ему страстно хочется продлить жизнь хотя бы на эти секунды.

— Прости, — тихо прошептал он, сам не зная, у кого просит прощения. Возможно, у Джулианны. Может, у родных. Или у самого себя…

Кирата прыгнул, разверзнув пасть и разрывая когтями воздух. Оливер вскинул ружье, готовясь отразить удар…

И тут на кирата сбоку напала лисица, появившись словно из ниоткуда, — такая маленькая и незаметная по сравнению с внушительной, паровозной мощью тигрочеловека. Но Кицунэ была ловкой и быстрой. Прыжок — и ее челюсти сомкнулись на горле противника. Мгновение казалось бесконечным. Оливер видел, как Кицунэ извивается в воздухе, упирается лапами в голову чудовища, рвет его горло зубами. И вдруг из горла кирата фонтаном хлынула кровь. Оба зверя свалились на землю. Кицунэ перекатилась и в ту же секунду вскочила на лапы, приготовившись к бою. Медно-рыжий мех сверкал в лунном свете.

Кирата пытался встать на две ноги. Алчные желтые глаза хищника тускло светились в темноте. Клочки шерсти и кожи свисали с горла, кровь из раны хлестала, как вода из водосточной трубы во время ливня. Зашатавшись, кирата рухнул на землю.

Оливер глядел на Кицунэ. У него перехватило дыхание. Лиса коротко рявкнула, не глядя на него. Обернувшись, он увидел еще двоих, в том числе белого тигра. Они мчались справа.

Оливер вскинул ружье, выстрелил и попал в ногу оранжево-черного кирата. Разлетелись клочья шерсти и осколки раздробленной кости. Рыжий тигр упал, но белый приближался. У Оливера оставался один патрон, и он знал, что от этого выстрела зависит все.

Но в этот миг на тигра налетел ураганный ветер, снежный вихрь, возникший прямо в узком пространстве между двумя домами. От удивления, а может, и от страха кирата зарычал — ветер отбросил его назад. Тигр упал на четыре лапы, стряхнул с глаз снег и, сопротивляясь урагану, снова ринулся на Оливера с Кицунэ.

Зимний человек возник рядом с ним, приняв свою человеческую форму. Снежный ураган тут же стих. Фрост протянул левую руку и схватил зверя за шкирку. Кирата зарычал и повернулся, выпуская когти, чтобы напасть… И тогда Фрост всадил удлинившиеся пальцы-кинжалы правой руки в глаза зверя, пронзив ему мозг.

Мертвый кирата упал на запорошенную снегом землю.

Ураган стих, лишь обычный ночной ветерок шелестел в ветвях деревьев.

Оливер хотел было что-то крикнуть, но Кицунэ — уже не лиса, а женщина — встала рядом и зажала ему рот маленькой ладонью. Другой рукой она подталкивала его вперед. Оливер замешкался, пытаясь получше перехватить ружье, но оно выпало из рук. Он собирался наклониться и поднять оружие, но Кицунэ не дала ему сделать это.

— Беги! — обжег ухо горячий шепот. — Здесь Марра!

Зимний человек уже бежал впереди, показывая дорогу. Они помчались втроем. Покинув поле битвы между двумя коттеджами, Оливер обернулся на Дорогу Перемирия и увидел нескольких кирата, которые устремились им вслед. Но тут позади тигролюдей раздался странный утробный зов. Кирата остановились и обернулись на голос, оставив погоню по команде вновь прибывшего.

Тот, кто окликнул их, был выше человека: семи или восьми футов ростом. Из человеческого тела росла голова барана, увенчанная тяжелыми рогами — чернее, чем сама ночь.

Завернув за угол, Оливер продолжал бежать. Кицунэ чуть ли не волокла его за собой, держа за руку. Несшийся впереди Фрост остановился и схватил под уздцы пару оседланных коней. Тут Оливер понял, где были спутники в то время, когда он думал, что они бросили его, оставили умирать.

Аристократический образ жизни, который Оливер вел дома, странным образом подготовил его к этим испытаниям. Когда-то, давным-давно, все люди умели обращаться с мечом, стрелять из ружья или скакать верхом, но в современном мире такие занятия стали уделом богатых. Конечно, до сегодняшнего дня ему приходилось стрелять лишь по мишеням. И он никогда не садился на лошадь, чтобы уйти от погони. Однако умел быстро вскочить в седло.

Он легко запрыгнул на спину коня и схватил поводья, проклиная себя за то, что выронил ружье. Кицунэ взобралась на стоявшую рядом кобылу.

— Скачите на восток, в Перинфию. Держитесь подальше от дороги! — приказал зимний человек из темноты и исчез, растворившись среди снега и ветра, взвившись под небеса.

Сзади послышалось рычание. Другое раздалось с крыши дома прямо перед ними. Подняв глаза, Оливер увидел на крыше кирата, готовящегося к прыжку.

— Скачи! — крикнул он Кицунэ и отпустил поводья.

Лошади оказались резвыми и хорошо знали местность. Они помчались таким галопом, словно всю жизнь только того и ждали. Тигролюди бросились в погоню, но вскоре отстали. И вот уже Оливер с Кицунэ скакали в ночи одни, стремясь на восток, прочь от деревни Бромфилд, к городу, где каждый встречный мог оказаться врагом.

От возбуждения Оливер все же не смог сдержать крик. Он оглянулся на Кицунэ. Капюшон плаща слетел с ее головы от ветра, и черные волосы взлетали, будто ворон взмахивал крыльями. Она рассмеялась при виде восторженности своего спутника, и в ее улыбке — впервые — не было ни лукавства, ни тайн.

А горизонт на востоке уже очертила полоска цвета кобальта, первый предвестник зари.

Глава 13

Холливэлл заснул в своем кресле и проспал там всю ночь, ворочаясь с боку на бок от неудобства. Новости Си-эн-эн то и дело всплывали со дна сновидений. В начале девятого его разбудили дневной свет и боль в затекших мышцах. Долгая ночь и не принесший отдыха сон, словно сговорившись со старыми костями Теда, заставили его почувствовать себя дряхлым старцем. Он должен был идти на работу во вторую смену, то есть к двум часам дня. Поэтому успел принять душ и приготовить себе завтрак — омлет с беконом и сыром. Такое удовольствие он позволял себе раз в неделю.

И еще он все утро поглядывал на часы.

Тед не слишком надеялся, что детектив шерифа из округа Уэссекс, штат Мэн, сможет наладить сотрудничество с парижской полицией. Но посчитал, что, если удастся вытерпеть до одиннадцати или двенадцати часов, Полицейское управление Сан-Франциско, возможно, отнесется к предложению чуть более благосклонно. Конечно, парижские копы сразу согласятся сотрудничать, узнай они, что у Холливэлла есть парочка убийств, где жертв тоже ослепили. Но Холливэлл не знал ни слова по-французски и благодаря некоторому опыту общения с французами понимал, как они на такое незнание среагируют.

Поэтому после завтрака он опять уселся перед телевизором и включил Си-эн-эн, надеясь, что в новостях скажут что-нибудь еще. Услышал короткое сообщение о тех же преступлениях: новым было лишь то, что обе жертвы — дети. Никаких кровавых подробностей. Но как именно их ослепили, хотел бы он знать. Прежде всего нужно было найти человека, который мог бы ответить на этот вопрос.

Лишь когда стрелки часов стали приближаться к полудню и Холливэлл направился к телефону, собираясь поделиться информацией с Сан-Франциско, он сообразил, что звонок будет не бесплатным. Не считая звонков Саре, с которой говорил довольно редко, Тед никогда не звонил по межгороду. Дальний вызов обойдется недешево, поэтому глупо было бы звонить из дому. Пусть платит Управление шерифа — тем более что выудить сведения может оказаться нелегко, и тогда разговор затянется.

Принимая такое решение, Холливэлл испытал странное чувство: он готов был заплатить за звонок из дома, лишь бы не отвечать на вопросы Джексона Норриса. Шериф, конечно, имел полное право осведомиться, как идут дела. В конце концов, это, черт возьми, шерифское расследование, а не его. Но Холливэлл понимал: расследование стало означать для него нечто большее, нежели просто работу. Он, незаметно для себя самого, начал воспринимать это дело как личное. Тайна исчезновения Оливера Баскомба и его сестры Колетт — причем брат исчез даже дважды — не давала ему покоя. Свидетели, видевшие Баскомба с женщиной в меховой шубе, говорили, что его спутница — азиатка, но Тед не исключал возможности, что они ошиблись и с Оливером была Колетт.

Он отдал бы все, что угодно, за разговор с любым из них, особенно с братом. Оливер Баскомб наверняка смог бы разъяснить ему большинство загадок. Самой важной среди них являлось, безусловно, установление личности убийцы Алисы Сент-Джон и отца самого Баскомба. Разумеется, преступления в Париже и Сан-Франциско могли оказаться простым совпадением. Да иначе и быть не могло. Во всех новостях сообщаюсь, что жертв ослепили, но это еще не значило, что им вырвали глаза. И даже если убийства в штате Мэн идентичны тем двум, они не могут являться делом рук одного и того же человека. Иначе получается полный абсурд.

Холливэлл нуждался в ответах и начинал понимать, что нужны они ему самому — его интерес не чисто профессионален. С другой стороны, он не мог присвоить себе расследование. Обо всех своих находках он был обязан сообщать шерифу в докладах.

Качая головой, Холливэлл, все еще озадаченный собственным настроением, сдернул с вешалки толстую зимнюю куртку. Напялив ее, проверил, в порядке ли табельный пистолет в кобуре и на месте ли удостоверение полицейского и ключи.

Когда он прибыл в управление, до начала смены оставалось полтора часа, но ему удалось проскользнуть мимо приемной и комнаты помощника шерифа незамеченным. Холливэлл делил свой кабинет — большую угловую комнату с высокими окнами и лязгающей железной батареей — с двумя другими детективами. Но сейчас кабинет был пуст. Тед просмотрел бумаги и почту в своем ящике, оставил несколько писем на потом и поднял телефонную трубку. Деревянный стул затрещал под ним — так же, как вчера, и позавчера, а возможно, уже несколько десятилетий, с того самого дня, как управление закупило мебель. Он набрал телефон справочной и запросил номер Полицейского управления Сан-Франциско, Калифорния, — «а лучше отдел по расследованию убийств, если у него есть отдельный номер», — и записал продиктованные ему цифры на уголке настольного блокнота таким стертым карандашом, что можно было подумать, будто им играли в минигольф.

У отдела по расследованию убийств в Сан-Франциско действительно имелся отдельный номер. Трубку сняли после первого же гудка. Коп на другом конце провода оказался детективом по имени Бек. Холливэлл представился.

— Чем могу быть полезен, детектив Холливэлл?

— Если хотите, можете перезвонить сюда и убедиться, что я тот, за кого себя выдаю, прежде чем мы начнем разговор.

Холливэлл уже сталкивался с этим раньше. Пытаясь раскрутить полицейских на информацию, которой ни у кого еще не было, репортеры порой говорили по телефону все, что угодно. Только бы напасть на «горяченькое».

— Нет, все в порядке, — ответил Бек, немного хрипло, но так отчетливо, словно находился в комнате рядом с Холливэллом. — Определитель номера уже показал: шериф округа Уэссекс. Код двести семь — это штат Мэн. Ну, что там у вас?

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов, — сказал Холливэлл. — Но дело пойдет быстрее, если я просто расскажу вам о расследовании, над которым работаю. У нас есть труп, пожилой мужчина за пятьдесят. Убийство. Преступник вырвал ему глаза. В соседнем округе убита девочка. Почерк преступления тот же.

По телефонным проводам до него донесся легкий вздох отвращения, и Бек воскликнул тихо, но отчетливо:

— Господи…

— Вы догадываетесь, почему я вам звоню…

Бек мрачно усмехнулся:

— Вы увидели сообщение в новостях и захотели узнать, как именно была убита наша жертва.

— Именно. На Си-эн-эн просто сообщили, что жертва ослеплена.

— Хорошо, детектив. Перейдем к делу. Сначала — главное. Никаких следов насильственного вторжения в дом, никаких свидетелей. Ни чужих автомобилей на стоянке, ничего. Обычный ребенок, девятилетний мальчик, страдающий легкой формой аутизма. Семья принадлежит к среднему классу, отец — оператор на местном отделении Эй-би-си. В момент убийства дома была только мать, но у нас на девять-один-один записан ее голос, и никто не считает ее виновной. Но если не она, то кто же? Дом был заперт на все замки. Джейсону давно полагалось спать, но мальчик никак не засыпал и совсем задергал мать. Просил почитать ему еще полчасика. Хотел послушать, чем закончится глава в книге под названием «Волки из Уиллоби-Чейз». Тяжеловатое чтиво для девятилетнего… И вот мать входит в комнату с книжкой и видит, что ее мальчик лежит на кровати, а подушка залита кровью, хлещущей из его глазниц.

Да, так все и произошло. Преступник вырвал ему глаза. Медэксперт все еще пытается определить, каким инструментом воспользовался убийца, но, я должен сказать, он нисколько не деликатничал. Мы с напарником первыми прибыли на место. Выглядело все так, будто этот тип просто… выковырял ему глаза десертной ложкой. Причиной смерти стала остановка сердца. У девятилетнего мальчика. Травма, болевой шок… У малыша случился инфаркт.

Бек закашлялся, а Холливэлл почувствовал, как по телу пробежал холодок. Сердце заволокло мрачной тоской: он вспомнил Алису Сент-Джон.

— Никаких зацепок? — с надеждой в голосе спросил Холливэлл.

Бек помолчал. А когда заговорил снова, в голосе появилась некоторая осторожность, словно он подумал — а не следует ли все-таки проверить, кто такой Холливэлл.

— Их немного, — ответил он наконец. — Физических улик никаких. То есть, как я уже сказал, никакого взлома. Мы начали было подозревать мамочку, потому что у нас не оставалось другого выхода, но тут дежурный принес «Лос-Анджелес таймс». Его жена увидела газету у сестры, к которой ходила в гости. Она обратила внимание на крохотную заметку об убийстве в Париже, в колонке зарубежных новостей. Обстоятельства преступления — ребенок в постели перед сном, никаких следов насильственного вторжения в жилище — показались мне достаточно похожими, так что я проверил. Сходство оказалось почти полным.

Тед Холливэлл работал в полиции много лет. По голосу Бека он понял, что тот чего-то недоговаривает. Он почти слышал эти лакуны в его рассказе. И чувствовал, что знает, чего недостает.

— Он забрал их с собой, да?

— Прошу прощения?

Холливэлл вздохнул. Он знал, что не ошибается. Это был абсурд, но предчувствие говорило совсем иное. Он рассказал Беку об убийстве Алисы Сент-Джон — оно произошло на глазах у множества людей и тем самым резко отличалось от случаев в Париже и Сан-Франциско. Однако картина убийства Макса Баскомба, хоть он и не был ребенком, почти полностью подпадала под описание. Холливэлл поделился с Беком скудной информацией об известных ему случаях, хотя и знал, что это ничего не прояснит. А потом вернулся к своему вопросу.

— Убийца забрал их. Ведь так? В обоих наших случаях, с Баскомбом и малюткой Сент-Джон, глаз на месте преступления не обнаружили. При запертых дверях и так далее.

Молчание на том конце провода сказало ему все, что он хотел знать. Холливэлл глубоко вдохнул и откинулся на спинку стула. В пустой комнате снова раздался скрип. В мозгу пылало множество вопросов. Они метались в его голове, не находя ответов.

— Но как это может быть? — спросил детектив Бек, и Холливэлл не сомневался, что тот обращается не к нему, а к некоей космической силе, которая, как он верит, услышит его. — Не подождете минутку? — вдруг спросил Бек. И, прежде чем он перевел телефон в режим ожидания, Холливэлл уловил слова детектива: — Лейтенант! У нас еще один случай.

Последняя фраза эхом звучала в его ушах целых две минуты, пока он ждал, когда Бек снова возьмет трубку. Наконец тот вернулся, и Тед чуть не заорал:

— Еще один случай? О чем это вы, детектив Бек? Послушать вас, так можно подумать, что таких случаев уже черт знает сколько!

— Нам звонили не только вы.

Холливэлл прищурился и посмотрел на пустой, темный компьютерный монитор, словно тот мог внезапно загореться и выдать какое-то объяснение.

— Сколько?

— Один, совершенно точно, — в Праге. Другой — в Торонто. Два в Луизиане, но они могут и не иметь к этому отношения. И еще сиротский приют в Германии, в пригороде Мюнхена.

Холливэлл почувствовал тошноту. Он согнулся, упершись локтями в стол и проводя рукой по редеющим волосам:

— Сиротский приют?! Там был не один…

Бек предвидел вопрос.

— Все. Двадцать семь детей, от полутора до одиннадцати лет.

Холливэлл зажал рот ладонью и невидяще уставился в дальнюю стену комнаты.

— Алло? — окликнул его Бек.

— Я здесь. Простоте. Просто… слишком трудно. Я давно работаю в полиции, но двадцать семь ребят…

— Тридцать три, если считать всех, включая ваших. Плюс один взрослый. Странно, не так ли?

Холливэлл рассмеялся, и смех гулко зазвенел в его ушах.

— Странно? Проклятье, это уже не просто странно! Одному человеку такое определенно не под силу. Значит, здесь какой-то заговор. Может, все идет через Интернет? Собралась шайка психов, пообщалась в чате или где там еще, потом они идут на улицу, делают свое дело, сообщают остальным…

— Может быть. — Похоже, он не слишком убедил Бека. — Я буду практически счастлив, окажись разгадка такой простой. Но как объяснить, что во всех случаях нет никаких признаков насильственного вторжения, никаких физических улик? Ваш случай — пока единственный, в котором есть свидетели. Если преступников много, хотя бы один из них должен был наследить, оставить хоть что-нибудь, что следователи могли бы взять на вооружение.

С этой логикой Холливэлл поспорить не мог. Ни один из детективов не хотел признать, что поставлен в тупик, но это вытекало из их разговора. Вмешательство спецслужб, в том числе ФБР, — лишь вопрос времени. Когда возникает подозрение в серийных убийствах, тем более — выходящих за пределы одного штата, ФБР обязательно сует в заварушку свой нос. Раньше это вызвало бы раздражение у Холливэлла, но теперь он был рад любой помощи.

И он знал, что все расследование в конце концов сойдется на нем и Управлении округа Уэссекс. Оба местных случая уникальны: в одном жертвой стал взрослый, а в другом имелись свидетели. Кроме того, именно здесь пропали люди, связанные с этим делом. Убийство Баскомба в этом смысле единственное в своем роде.

Брат и сестра Баскомбы исчезли, словно по волшебству, без всяких средств передвижения, а Оливер, вдобавок, — в разгар метели. Этим их исчезновение напоминало исчезновение убийцы, не оставляющего за собой ни малейших следов.

Окончив разговор с Беком, Холливэлл повесил трубку. Шериф Норрис не особенно удивился, когда детектив коротко постучал в дверь и тут же вошел. Джексону каждый день по несколько раз звонили из юридической конторы Макса Баскомба. Коллеги покойного давили на шерифа, желая скорее получить итоги следствия. Юристы жаждали тихого расследования и скорых результатов, и им хотелось, чтобы Джексон Норрис обеспечил все это.

Похоже, им придется разочароваться.



Земля на западной границе Перинфии пылала огнем.

Утро еще не наступило, и даже заря не занялась по-настоящему, когда мчавшиеся во весь опор Оливер и Кицунэ увидели на горизонте темные башни города. Башни взметнулись прямо из ефразийской земли, безо всяких там предместий и пригородов. Дорога Перемирия рассекала зеленые равнины, а потом, без предупреждения, возникали сумрачные шпили и величественные здания. Издали, да еще и в темноте, их можно было принять за какую-то стену или огромные ворота. Но когда они подъехали ближе и небо цвета индиго поменяло оттенок на кобальтовый, Оливер с удивлением обнаружил, что Перинфию вообще не окружала стена — лишь сторожевые башни, отстоявшие друг от друга примерно на полмили.

К югу от Дороги, на расстоянии вдвое большем, чем им оставалось ехать до города, они увидели участок пылающей почвы. Здесь выходил на поверхность земли вулкан — черное жерло иссекли трещины, в них светился адский огонь пылающей магмы. Потоки жидкого пламени то и дело выплескивались в воздух, и весь периметр этой вулканической ямы, где не росли ни трава, ни другие растения, представлял собой кольцо огня в несколько футов высотой.

Когда до Перинфии осталось около мили, Оливер направил коня к группке деревьев и натянул поводья. Кицунэ последовала за ним. Лошади заговорщически фыркали, словно осуждая воров, которые обрекли их на несколько часов трудного пути.

— Почти рассвело, Оливер. Времени на отдых нет. Взойдет солнце, и мы не сможем проникнуть в Перинфию незамеченными, — сказала ему Кицунэ.

Глаза ее широко раскрылись в тревоге, лицо разгорячилось от быстрой езды. Ветер спутал длинные волосы, и они непослушной копной рассыпались по капюшону, ниспадая на плечи. И хотя тон ее голоса был предостерегающим, в глазах светилось обычное озорство, словно никакие обстоятельства не могли его погасить.

Но Оливер испытывал только беспокойство.

— Думаю, ни черта нам не удастся проскользнуть незамеченными. Сторожевые башни слишком близко. Это невозможно.

Он покачал головой и помимо воли снова оглянулся на оставшийся позади инфернальный вулканический пейзаж.

— Что же это все-таки за дьявольщина? — спросил он, махнув рукой в сторону горящей земли.

Зрелище было очень неприятным.

Кицунэ в нетерпении нахмурила брови:

— А я-то думала, Фрост уже все тебе объяснил… По эту сторону Завесы ничто не может существовать иначе, нежели в пространстве, параллельном заповедным местам на той стороне. Когда заповедники в вашем мире уничтожаются или застраиваются, то опустошается, разрушается и часть земли здесь. Наш мир сжимается. Часто такое разрушение оставляет после себя кусок выгоревшей земли, рану в Завесе. Со временем раны затягиваются, но здешний мир становится меньше.

Конь под Оливером забеспокоился, тихо всхрапнул, будто его что-то встревожило. Оливер крепче сжал в руках поводья и внимательно всмотрелся в смутные очертания города на востоке. Силуэт самой высокой башни уже озарял рассеянный свет солнечных лучей, хотя само светило еще не появилось из-за горизонта. На таком расстоянии невозможно было судить с полной уверенностью, но казалось, что на сторожевых башнях все спокойно.

— Едем? — спросила Кицунэ.

Оливер кивнул, но тут же, нахмурившись, оглянулся по сторонам:

— Хорошо. Вот только где Фрост?

Листья березы, под которой они укрывались, зашелестели от внезапного порыва ветра. Оливера окатило волной морозного воздуха, и ему сразу стало зябко. Изо рта пошел пар, закружилось несколько снежинок, словно слетевших с дерева. Лошади забили копытами, одна из них фыркнула.

— Я здесь, — ответил Фрост, и вихрь начал превращаться в маленький смерч из снега и льда. Потом ветер затих, а перед ними предстал зимний человек.

Кицунэ плотнее завернулась в плащ, чтобы защититься от холода, который принес с собой Фрост.

— А я все гадала, когда ты вернешься. Думала, может, ты решил покинуть нас навсегда…

Зимний человек смерил ее мрачным взглядом. Из его глаз тек туман. Потом взглянул на Оливера, зазвенев сосульками волос. После долгого перерыва знакомый звук показался очень приятным.

— Я отправился вперед, чтобы определить наилучшее место для входа в город. Нам придется сделать круг, чтобы войти с юга. — Фрост повернулся к Кицунэ. — Караул сменяется на рассвете, надо этим воспользоваться. Значит, надо торопиться. Лошадей придется отпустить.

Оливер ахнул:

— Разве это разумно? Что, если придется бежать?

— Наше появление покажется не таким подозрительным, если мы пойдем пешком.

— Что значит «наше приближение»? — спросила Кицунэ. — Ведь ты можешь превратиться в ветер и без риска бродить где угодно.

— Верно. Но когда мы окажемся в стенах города, вам двоим предстоит проделать кое-какую подготовительную работу. Вы можете смешаться с жителями. А я — нет.

Взявшись за луку седла, Оливер спешился.

— Хватит болтать. До смены караула не больше двадцати минут. Надо идти.

Оба Приграничных смотрели на него, словно изумляясь резкому тону. Оливер развеселился. Как бы ни изумляло его все окружающее, включая двоих товарищей, благоговейный ужас, который он испытывал с того момента, как впервые пересек Завесу, уменьшался с каждым часом. Оливер считал, что это к лучшему. Ведь благоговейный ужас в трудный момент может привести к колебаниям, а колебания — к гибели.

Кицунэ тихо засмеялась и слезла с лошади. Потом потянулась к уху животного и что-то прошептала. Оливеру было любопытно, могут ли Кицунэ и лошадь понимать друг друга, но спрашивать не стал.

Путники покинули рощицу и направились через зеленые поля к Перинфии. Зимний человек быстро шагал рядом со спутниками. Они побежали по тропинке, которая наискосок пересекала Дорогу Перемирия, стараясь преодолеть открытое пространство как можно быстрее. Слышались только топот Оливера, звяканье сосулек на голове Фроста да свист ветра. Тропинка проходила как раз за участком выжженной вулканической земли. Из глубин ямы шел такой вонючий серный запах, что Оливеру пришлось дышать ртом. Он пожалел, что не может вообще перестать дышать.

Они мчались, пригибаясь и выбирая участки с самой высокой травой, то и дело поглядывая на город. Там начали загораться огни: ранние пташки приветствовали приход зари. Но сторожевые башни оставались погруженными во мрак и тишину.

К городу приближались под углом, но затем, по знаку Фроста, свернули на прямой путь. Он пролегал как раз меж двух сторожевых башен, расположенных примерно в четверти мили друг от друга. Небо продолжало светлеть, и Оливеру показалось, что в верхнем окне правой башни он увидел какую-то темную фигуру. Слева не было заметно никакого движения, но внезапно до Оливера дошло, какую поразительную ошибку они совершают.

— Сущий идиотизм! — прошептал он. — Вам обоим совершенно незачем показываться, вы же выглядите очень подозрительно. Сейчас меня не нужно защищать. Нас всех поймают…

— Оливер! — предостерегающе воскликнул Фрост.

— Уходи отсюда. И ты, Кицунэ, тоже. Когда мы так бежим, мы привлекаем лишнее внимание. Доверьтесь мне. Просто уйдите.

Не успел он договорить, как зимний человек уже превратился в воронку из снега и льда и унесся вместе с ветром, пробежавшим по лугу. Кицунэ подняла капюшон, одним неуловимым, плавным движением трансформировалась и, став лисой, тут же исчезла в высокой траве.

Оливер остался один в ста ярдах от городской черты. Солнце начало всходить. Не обращая внимания на сторожевые башни, он поднял воротник и пригнулся, стараясь защититься от ветра. Зашагал торопливым шагом, не переходя на бег, — обычный прохожий, сожалеющий о том, что решился выйти на прогулку. Конечно, он ни секунды не надеялся, что это сможет усыпить бдительность любого стража, который его заметит. Ни в поле, ни на дороге не показывалось ни души — значит, такого рода прогулки за пределами Перинфии были явлением необычным. Вопрос заключался в том, насколько рьяно заняты власти поиском Вторгшегося.

Конечно, гораздо лучше было бы остаться вовсе незамеченным, чем думать о том, каким может оказаться ответ на этот вопрос. Поэтому, склонив голову, он шагал вперед и шепотом молился. Все тело буквально зудело под взглядами устремленных на него глаз — хотя, скорее всего, ему лишь мерещилось. «Паранойя», — подумал Оливер. Щеки у него разгорелись, ладони в карманах покрылись холодным потом.

Несмотря на холодный ветер, он вспотел. Горло сжималось, пульс участился. Облизывая губы, он глянул под ноги — и вдруг с удивлением обнаружил, что каблуки его ботинок уже не приминают мягкую траву, а ступают по мощенному булыжником тротуару. В глубине души мелькнула искра надежды, но он отсчитал еще двадцать шагов и лишь затем решился поднять голову.

Он оказался посреди улицы. Вдоль тротуаров стояли рядком ухоженные дома, в основном из бурого камня, с гранитными лестницами и высокими арочными окнами. Все вокруг напоминало Старую Европу, без конкретных указаний на ту или иную страну; впрочем, грубоватость каменной кладки домов и цветочные ящики под окнами наводили на мысль о Голландии. Цветы источали такой приятный аромат, что Оливер даже остановился.

По обе стороны улицы тянулись ряды уличных фонарей, уже потушенных. Солнце поднималось все выше, заливая ярким утренним светом левую сторону улицы, а правую оставляя в тени. Оливеру страстно хотелось выйти на свет, но приходилось держаться теневой стороны.

С улицы он видел лишь верхушки сторожевых башен, мимо которых только что прошел, но не окна. Оливер был напряжен, как струна. Он каждую секунду ожидал окрика или другого знака, означавшего, что его заметили. Но все было тихо.

В доме через дорогу открылась дверь. Он испугался, но сделал глубокий вдох и быстро зашагал дальше. В этот момент он был единственным пешеходом на улицах Перинфии.

Женщина вышла из дома на той стороне улицы — старая, горбатая, в черном траурном платье. У нее был длинный, крючковатый нос, а глаза казались крошечными белыми бусинами. Встретившись со старухой взглядом, Оливер вздрогнул. Противные глазки буравили его.

Ее губы скривились в некое подобие улыбки, и Оливер почувствовал, как у него пересохло в горле. Он не сомневался: сейчас она заговорит с ним, спросит, что он делает на этой улице, где стоят одни жилые дома. У него нет никаких причин прогуливаться здесь, если он не местный житель и не вор. Но старуха лишь с любопытством осмотрела его и заковыляла на север, к центру Перинфии.

Оливер замедлил шаг, чтобы не догонять ее.

Улица уткнулась в перекресток — не только двух улиц, но и двух стилей. На запад отходила узкая улочка, скорее, переулок, по обе стороны которого стояли два здания, похожие на пагоды. Между ними виднелся залитый утренним светом двор. Несколько десятков человек стояли на коленях, приветствуя восходящее солнце. Среди них были и женщины в белых узорчатых одеяниях. А еще (сердце Оливера учащенно забилось) — солдаты в тяжелых доспехах. Большинство собравшихся казались азиатами, но далеко не все. Среди них попадались такие, кого и вовсе нельзя было назвать людьми. Например, огромная ящерица со странной мохнатой мордой и крохотными крыльями. Оливер поначалу принял ее за статую, настолько неподвижно она сидела.

Но вот солнечные лучи упали на ящерицу, и она зашевелилась — правда, очень медленно.

Были там и другие существа — маленькие коренастые человечки. Они открывали рты, как заведенные, точно распевая какие-то утренние гимны. А еще — кошки. Великое множество кошек. Оливер во все глаза смотрел на них, позабыв даже о солдатах. И лишь потом подумал: интересно, солдаты здесь по службе или каким-то образом участвуют в некоем ритуале, невольным свидетелем которого он стал?

Его внимание привлек скрип приближавшейся телеги. Возница сидел на высоком облучке — уродливый человечек в зеленой войлочной шляпе. Повозку, показавшуюся Оливеру очень древней, тащила пара вороных коней. Впрочем, здесь все было древним, старинным. При утреннем свете стали лучше видны высокие здания на улицах, простиравшихся к северу и востоку от перекрестка. Часы на башне пробили семь, но Оливер не был уверен, что здешнее время, с его слишком длинными днями и ночами, полностью совпадает с обычным. Город, расстилавшийся перед ним, казался гобеленом, сотканным из разных стран и эпох. Немножко викторианской Европы, лоскуток древней Азии, вполне солидный кусочек Америки двадцатых — тридцатых годов.

К своему огромному удивлению, на улице к северу от перекрестка Оливер увидел настоящий автомобиль — «Форд-Т»! Он тарахтел и подскакивал на булыжной мостовой.

— Ого! — прошептал Оливер и невольно улыбнулся. Страх, терзавший его всего несколько минут назад, испарился, уступив место восхищению.

Конечно, он помнил о том, что нужно разыскать Фроста и Кицунэ, но все же пошел именно по этой, северной улице. Было еще очень рано, но людей становилось все больше. Навстречу Оливеру протопали и удалились восвояси три огромных, лохматых создания, пол которых остался для него тайной, не меньше двенадцати футов ростом каждое. Один из них тащил тележку, как у рикши. На тележке лежали бочки и дощатые ящики, наполненные разнообразными овощами и фруктами. Зимние груши, бананы, яблоки — такие красные, каких Оливеру никогда еще не доводилось видеть, — пучки моркови и лука, ведра с перцем…

«На рынок идут», — подумал он.

Продолжая путь, Оливер встречал и других странных существ. В одном месте дорогу, шатаясь, переходил гоблин — в длинном сюртуке и белой сорочке, но без малейшего признака штанов. Он пьяно горланил какую-то песню, стараясь при этом избежать солнечных лучей и поскорее попасть в тень. Туда и сюда по улице носились красивые, изящные, гибкие существа в ярких цыганских одеждах, ростом не больше чем по колено Оливеру. Они играли в какую-то игру с чем-то, похожим на кусок простой бумаги, вот только бумага эта постоянно меняла форму, словно некий дистанционно управляемый шедевр искусства оригами. Постукивая копытами, мимо прошел красивый мужчина. На голове у него росли оленьи рога, а на рогах резвились какие-то бесенята. Один из них сделал неприличный жест в сторону Оливера, остальные тоненько захихикали.

Но большинство жителей Перинфии определенно являлись людьми, причем на первый взгляд вполне обычными. Они сильно различались и по стилю одежды, и по внешнему виду, но никто не обращал на это ни малейшего внимания. Все так спокойно занимались своими делами, что Оливер почти успокоился.

На следующем перекрестке он немного постоял, наблюдая, как пробуждается город. Он дошел до торгового центра. Вдоль улицы на каждом шагу открывались магазины, бары, рестораны. Одно из зданий по правую руку было настолько большим, что его можно было принять за собор. Но когда Оливер увидел, что дверь «собора» ведет уже к другому, просто огромному, входу — не меньше тридцати футов вышиной, — он понял, что это дом — или какой-то бизнес-центр — для великанов. Гораздо более крупных, тем те, что шли на рынок.

— Очевидно, никто не принимает тебя за чужака.

Оливер тихо вскрикнул и резко развернулся, готовый защищаться. Но это оказалась всего-навсего Кицунэ. Капюшон рыжего плаща был отброшен назад, и лицо освещало солнце. А Оливер даже не заметил, что и сам он перестал прятаться в тени.

Он глянул по сторонам, желая убедиться, что они не привлекли ничье внимание. Потом просверлил ее взглядом:

— Не делай так со мной. А то меня хватит инфаркт.

Солнце придало ее нефритовым глазам молочный оттенок.

— Сомневаюсь.

— А что ты имела в виду, когда…

Но тут он сам сообразил, что она имела в виду. Он бродил по южной части Перинфии уже минут пятнадцать или двадцать, но никто не проявил к нему никакого особого интереса. Никто даже не приглядывался к нему, если не считать той старой карги в черном.

— Значит, все в порядке.

Кицунэ нахмурилась:

— Пока — да. Вряд ли жители знают, как ты выглядишь, но полиции это известно. Бродить по городу и таращиться вокруг, как малое дитя, — не лучший способ остаться на свободе.

Оливер кивнул.

— Не могу с этим поспорить. И что теперь?

— До вечера ничего поделать нельзя. Нам нужно где-то укрыться. Особенно Фросту. Он не может долго оставаться в бестелесном виде. И нельзя допустить, чтобы его увидели здесь. Об этом немедленно узнают Охотники.

— Полагаю, ты уже нашла такое укрытие?

Ее глаза блеснули.

— Конечно.

Глава 14

Сжимая в руке тяжелый железный ключ, Оливер поднимался по лестнице на третий этаж гостиницы «Fleur de Lis»[37]. Это было старое здание в классическом парижском стиле: три этажа гостевых комнат вокруг внутреннего дворика с фонтанами, клумбами и скамейками, где можно сидеть и читать, наслаждаясь желанным покоем. Позади мягко шелестел плащ Кицунэ. Когда Оливер остановился на верхней площадке, Кицунэ тихонько встала рядом.

— Сюда! — показала она и пошла по коридору, пересеченному полосками падающего из окон света.

Окна некоторых номеров выходили на улицу, но Кицунэ попросила номер с видом на внутренний дворик. Теперь, следуя за ней в номер 36, Оливер думал, как повезло им с Фростом, что они встретили Кицунэ той ночью в лесу. Сейчас ему казалось, что это случилось давным-давно. Неужели прошло всего несколько дней?

У Кицунэ имелась причина, чтобы присоединиться к ним. Ведь она тоже из Приграничных, ее преследуют Охотники, как и Фроста. Впрочем, Кицунэ доказала, что является бесценным союзником — не только в бою, но и сегодня утром. Она выбрала гостиницу, опираясь на собственный опыт. И у нее, единственной из всех троих, водились ефразийские деньги.

У двери, ведущей в их комнату, она отступила в сторону, давая дорогу Оливеру. Ему нравилось ощущать тяжесть ключа в руке, да и сама ситуация была приятно обыденной и знакомой. Он повернул ключ в замке и толкнул дверь, а затем пропустил Кицунэ вперед — из вежливости и просто по привычке. Закрыв за ним дверь, она задвинула щеколду, набросила дверную цепочку и опустила ключ ему в карман.

Устало улыбаясь, Оливер осмотрел номер. Вместо штор висели только тонюсенькие шифоновые занавески, присобранные по обе стороны трех высоких окон. Дощатый пол матово сиял в рассеянных солнечных лучах. Все пространство заполняли мягкие, неуловимо-медовые оттенки, какие дает только непрямой солнечный свет. Спинку и изножье деревянной кровати украшала причудливая резьба, а на стенах, наряду с обычными для гостиниц картинами типа «Вечер в парке» и «Ваза с фруктами», висели полотна, изображающие сказочные долины и пещеры драконов.

Оливеру так понравилась комната, что он не заметил, как Кицунэ проскользнула в боковую дверь, отделявшую спальную комнату от ванной. Скрип водопроводного крана, резкий гул труб, звук текущей воды застали его врасплох. Он обернулся, и сердце наполнила до нелепости огромная радость.

— Водопровод?! — спросил он, не веря своим ушам, словно плеск воды мог оказаться чьей-то жестокой шуткой.

Он даже не надеялся, что в Перинфии можно будет принять настоящую ванну или душ. А зря — некоторые районы города соответствовали по крайней мере началу двадцатого века, и душ с ванной, конечно же, вполне могли тут иметься.

— А как ты думаешь, почему я выбрала именно этот отель? — отозвалась Кицунэ.

Оливер улыбнулся и пошел на голос. Он заглянул в открытую дверь, и улыбка сошла с его губ. Он бессознательно ахнул.

Кицунэ стояла на одной ноге, наклонившись вперед и пробуя воду. Совершенно нагая. Ее стройное, гибкое тело было прекрасно. Маленькая грудь, соски похожи на крохотные коричневые ягоды. Шелковые черные волосы скрывали ее лицо. Вода струилась по пальцам. У Оливера перехватило дыхание. Ее вещей, в том числе и рыжего мехового плаща, не было видно. «Наверное, в ванной есть какой-то шкафчик для одежды…» До сих пор он считал, что это лисья ипостась Кицунэ, ее способность к превращению действует на него магически. Однако сейчас она совершенно зачаровала его. Он стоял, чуть дрожа, и просто смотрел.

Когда вода достаточно согрелась, Кицунэ выпрямилась и краем глаза заметила Оливера. Мгновение она смотрела на него из-за прядей волос, не делая попытки прикрыться. Потом откинула волосы и дерзко взглянула прямо в глаза, улыбаясь весело и чуть-чуть маняще.

— Душистое мыло, — сказала она. — Я мечтала об этом со вчерашнего дня.

Как будто ничего необычного не случилось.

Она шагнула в ванну и задернула занавеску. Оливер услышал гудение труб и ответное стаккато душа. Не в силах оторвать взгляд от занавески, он вспоминал бронзовую фигурку Кицунэ, каждый изгиб ее тела, запечатлевшийся в сознании.

Прошло несколько секунд, прежде чем он сообразил, что слышит еще какой-то шум, более грубый. Словно кто-то царапал камнем по стеклу. Обернувшись, Оливер увидел воду, льющуюся по крайнему справа окну — несмотря на то, что внутренний дворик заливал солнечный свет. Стекло в раме дребезжало, крохотные дробинки града бились о него вместе с порывами ветра.

Фрост!

Оливер поспешил к окну, отворил его и сразу отскочил — в комнату ворвался мощный ледяной вихрь. Снежинки плясали в воздухе, закручиваясь в головокружительную воронку. Она неслась вместе с вихрем в дальний угол комнаты, подальше от окон.

Дюйм за дюймом из снежинок сложилась фигура зимнего человека.

Фрост был весь изо льда — тело сплошь из острых граней, волосы-сосульки.

Ледяной туман сочился из его глаз. Он бросил взгляд мимо Оливера на открытую дверь, из которой доносился шум воды. Какой-то намек на эмоцию, возможно неодобрение, мелькнул на его лице и исчез.

— Я побывал «У Амелии», осмотрелся. Конечно, в своей невидимой форме. Сейчас там темно, закрыто. Мы должны сделать все для того, чтобы никто не опознал Кицунэ и не донес Охотникам. А тебе нельзя показываться в городе. В любом появившемся в Ефразии новичке, скорее всего, заподозрят Вторгшегося, которого надо сдать властям. Чем меньше ты будешь разговаривать с людьми, тем лучше. Останемся здесь до темноты.

Оливер почесал в затылке и посмотрел в окно.

— Так долго?

— Ничего не поделаешь. Отдохните, поешьте. Кицунэ попросит, чтобы с кухни принесли еду. Пусть думают, что вы — любовники, которые хотят насладиться обществом друг друга.

Оливер вспыхнул, но подавил желание оглянуться на открытую дверь ванной, продолжая смотреть на Фроста.

— Хорошо, так и сделаем, — ответил он. — А заведение Амелии отсюда далеко?

Зимний человек покачал головой.

— Совсем близко. В четырех кварталах. Может, в пяти. Окружение там не слишком приятное, но для такого заведения — то, что надо. В Перинфии местность меняется с каждым поворотом.

Они поговорили еще минуту или две. Из душа вышла Кицунэ, закутанная в белый махровый халат. Белый цвет казался слишком резким и ярким на фоне ее кожи цвета кофе с молоком. Под халатом явно ничего не было. Пока двое Приграничных обсуждали необходимость остаться в комнате на весь день, Оливер изо всех сил старался не смотреть на нее, боясь встретить ответный взгляд. Воспоминание о наготе Кицунэ преследовало его.

Позже, когда они поели, — персонал «Fleur de Lis» и правда оказался таким услужливым, как предсказывал Фрост, — изнеможение дало о себе знать. Оливер знал, что в комнате только одна большая кровать — ни дивана, ни любой другой поверхности, на которой можно было бы достаточно комфортно прикорнуть. Несмотря на это, он намеревался устроиться на полу, постелив туда лишнее одеяло, которое он обнаружил, и одну из подушек с кровати. Кицунэ ничего не узнает.

Если она останется в том же махровом халатике, в котором вышла из ванной, он ни при каких условиях не ляжет с нею в одну кровать. Не то чтобы он думал, будто между ними может что-то произойти — в конце концов, он всего лишь самый обычный парень, а она такая экзотическая и, черт возьми… сверхъестественная, — но даже если произойдет, нелепость ситуации наверняка обернется его фиаско. А еще он думал о Джулианне. Свадьба так и не состоялась, но она по-прежнему оставалась его невестой. А присутствие Фроста смущало еще сильнее.

Однако компромисс, к которому они в результате пришли, оказался немногим лучше. Кицунэ облачилась в черную рубаху и штаны, которые носила во время путешествия, и настояла, чтобы Оливер укрылся одеялом, а сама завернулась в свой рыжий меховой плащ и калачиком улеглась на постели. Оливеру показалось, что ее забавляет его замешательство, однако не прошло и двух минут, как она провалилась в глубокий сон.

Но Оливеру никак не удавалось заснуть.

Фрост наблюдал за ними, стоя в самом темном углу комнаты — так неподвижно, словно и в самом деле замерз. Оливер лежал на боку, повернувшись спиной к Кицунэ и уставившись в стену. Сна не было ни в одном глазу. После еды он принял душ — чистые простыни приятно холодили кожу рук, — но все его нервы, казалось, обнажились от напряжения. Время от времени он делал глубокий вдох и заставлял себя закрыть глаза, пытаясь призвать сон. Эхо кошмара, увиденного им в доме Оливера Ларча, еще жило в сознании. Воспоминание о нем лишь добавляло новые мучения к тем, что уже терзали его.

Глаза его были зажмурены, когда он почувствовал у самого лица дуновение холодного воздуха. Открыв глаза, он увидел Фроста — тот присел на корточки у постели, внимательно разглядывая его. Звякнули сосульки — Фрост склонил голову набок, точно любопытная птица.

— Что тебя мучает, Оливер?

Он смотрел в бледно-голубые глаза, пытаясь найти нужное объяснение. Из-за близости зимнего человека — а может, и от собственных мыслей — его бил озноб. Все время путешествия, вернее, бегства от тех, кто хотел отнять жизнь у него самого и у его спутников, Оливер восторгался открывшимся ему волшебством. А еще — свободой, обретенной, по иронии судьбы, благодаря вторжению в его жизнь жестокости, ужаса и сверхъестественных сил. Но когда ему снились сны, они были о доме.

— Я слишком давно не был дома, — сказал Оливер, стараясь говорить потише, чтобы не разбудить мягко урчащую во сне Кицунэ. — Наутро после ночи, когда ты пришел ко мне, — той, когда за тобой гнался Сокольничий, — должна была состояться моя свадьба.

— Но те события свершились помимо твоей воли. Ты покинул невесту не по собственному желанию.

Желудок Оливера болезненно сжался.

— Нет. Но я обрадовался. Я сомневался в том, правильно ли я поступаю, с того самого дня, когда сделал ей предложение.

— Разве ты ее не любишь?