— Нам пора идти.
— Кто это был?
— Наша проблема.
— Кто это был?
Он вдруг почувствовал приступ злости.
— Не знаю!
— А что он хочет?
— То, чего я не могу ему дать.
— Что значит «не могу»? От этого зависит жизнь Гари! Оглянись вокруг! Они уже взорвали твой магазин!
— Спасибо, Пэм. Если бы не ты, я бы этого не заметил.
Он повернулся, намереваясь идти, но женщина вцепилась в него.
— Куда мы идем?
— Искать ответы.
4
Доминик Сейбр стоял на восточной стороне Ходжбро Пладс и наблюдал за тем, как полыхает книжный магазин Коттона Малоуна. Выкрашенные желтой флуоресцентной краской пожарные машины уже заняли свои места, и теперь огнеборцы поливали из брандспойтов окна, из которых с ревом рвалось пламя.
Проиграв войну 1992 года, президент Франьо Туджман предложил хорватским сербам вернуться под крыло Загреба. В обмен им была обещана автономия двух сербских областей (Книнской и Глинской), культурная автономия для всех сербов, оставшихся в Хорватии, программа ускоренной экономической помощи районам компактного проживания сербов. Лидеры Краины отказались. Они в принципе исключали возвращение под юрисдикцию Загреба.
Пока все шло хорошо. Малоун отправился в путь. Порядок рождается из хаоса — его лозунг, его жизнь.
Неуверенные в своих силах хорваты предложили руководителям Сербской Краины еще более широкую автономию. Переговоры на сей счет велись в российском посольстве в Хорватии. План Z-4 (Загреб-4) разработали четверо — посол России в Загребе, американский посол, а также сопредседатели Координационного комитета женевской конференции по бывшей Югославии — лорд Дэвид Оуэн (от Европейского Союза) и Торвальд Столтенберг (от ООН).
— Они перебрались на крышу соседнего дома, — послышался голос в наушнике переговорного устройства.
Я знаю об этом из первых рук — от тогдашнего нашего посла в Хорватию Леонида Владимировича Керестиджиянца, активного и умелого дипломата. Я беседовал с ним и в Загребе, и в Сараево (российского посольства там еще не было, Керестеджиянц занимался по совместительству и боснийскими делами). Он производил очень хорошее впечатление и говорил с нехарактерной для дипломатов откровенностью.
— Куда они идут теперь?
— К машине Малоуна.
Маленькое российское посольство открылось в Загребе в конце 1992 года. Там было всего несколько дипломатов, в четыре раза меньше, чем в посольстве в Белграде. Посол Леонид Керестеджиянц и советник-посланник Александр Грищенко много лет проработали на Балканах, в том числе и в посольстве в Белграде.
Точно в цель!
Пожарные метались по площади, подтаскивая всё новые рукава. Их главной задачей сейчас было не допустить распространения огня. А пламя тем временем резвилось вовсю. Дорогие редкие книги горели весело и споро. Скоро дом Малоуна превратится в груду пепла.
Вот какие у меня остались впечатления от бесед в нашей миссии.
— Все готово? — спросил он у стоящего рядом мужчины, одного из нанятых им датчан.
В угловом скромном кабинете посла настежь открыты окна, слышен птичий щебет. Здание посольства, к которому ведет узкая вздымающаяся в гору дорога, небольшое, зато находится в престижном районе. Атмосфера почти семейная. Кто-то из технических сотрудников щеголяет в спортивном костюме, мальчик катается на велосипеде с детьми. У посольских сотрудников была проблема: российской школы в Загребе не было, и жены уезжали с детьми домой, оставляя дипломатов одних.
— Готово. Я сам проверял.
В Загребе не было российского торгового представительства, как впрочем, и военного атташата, что особенно нелепо. О Хорватии в России знали совсем мало, потому что вся структура российских средств массовой информации в бывшей Югославии осталась в Белграде. В Загребе только-только появился корреспондент ИТАР-ТАСС.
Тому, что должно было вскоре произойти, предшествовала долгая подготовительная работа. Он совсем не был уверен в успехе — уж больно неосязаемой, иллюзорной казалась конечная цель, но если след, по которому шел Сейбр, куда-то приведет, он будет к этому готов.
Вот, что бросилось в глаза: не было привычной для многих российских представительств глубокой неприязни и презрения к стране пребывания. Наши дипломаты в Загребе с полным уважением относились к Хорватии, но приручить их хорватам не удалось.
Однако все зависело от Малоуна.
Наши дипломаты высоко ценили дружеское отношение Хорватии к России, ее выгодное геостратегическое положение как средиземноморской державы с хорошо развитой промышленностью (фармакология, судостроение, машиностроение). Они полагали, что, с экономической точки зрения, платежеспособный, обязательный, обладающий высокими технологиями хорватский бизнес — самый выгодный для России партнер на территории бывшей Югославии. «Не надо отталкивать просербской риторикой и Хорватию, и Словению, и Македонию, и Боснию», — повторяли наши дипломаты в Загребе.
Имя, полученное им после появления на свет, было Гарольд Эрл, и нигде, ни в одном из досье, не было ни намека на то, откуда взялась его кличка — Коттон. Малоун, которому уже исполнилось сорок восемь, был на одиннадцать лет старше Сейбра. Как и он, Малоун был американцем и родился в Джорджии. Мать Малоуна была коренной южанкой, отец — профессиональный военный, капитан, утонувший вместе со своей подводной лодкой, когда сыну было десять лет. Малоун пошел по стопам отца, окончив военно-морское училище и летную школу. Затем он резко изменил свою жизнь, получив за государственный счет юридическое образование и ученую степень в области юриспруденции. Его перевели в военно-юридическую службу, где он трудился девять лет. Тринадцать лет назад в его жизни произошел еще один крутой вираж. Малоун перешел в министерство юстиции и недавно созданную в его рамках группу «Магеллан», занимавшуюся наиболее щекотливыми международными расследованиями.
«Соседи» — «ближние» (политическая разведка — СРВ) и «дальние» (военная разведка — ГРУ) — явно не разделяли позиции посла и советника-посланника. Бросалось в глаза, что сотрудники обеих резидентур ненавидели российскую власть, которую представляли за рубежом. Вот, что меня тогда заинтересовало: какую информацию они отправляли в Москву? Какие рекомендации давали? Как сталкивались их шифровки с посольскими телеграммами?
Там он и работал до прошлого года, когда неожиданно для всех ушел в отставку в звании коммандера ВМС США, покинул Америку и, переехав в Копенгаген, купил магазин антикварных книг.
Кризис среднего возраста? Нелады с правительством?
Я изложил впечатления в «Известиях», где тогда работал. Написал, что линия фронта в бывшей Югославии рассекла и стройные ряды российских дипломатов. Наши посольства в Белграде и в Загребе придерживались противоположных точек зрения на причины конфликта и на то, почему война продолжается. Шифровки из Белграда и Загреба напоминали боевые донесения полевых командиров, находящихся по разные стороны линии фронта. Но была и разница. Российское посольство в Хорватии достаточно критично относилось к хорватским властям, а посольство в Белграде полностью поддерживало политику Слободана Милошевича.
Этого Сейбр не знал.
Затем последовал развод. Почему? Тоже неизвестно. Малоун был ходячей загадкой. Точно о нем было известно лишь одно: он — завзятый библиофил. Но ни один из психологических портретов этого человека, которые довелось читать Сейбру, не объяснял столь резких поворотов в его жизни.
Известно было, что когда истек срок пребывания в Белграде тогдашнего российского посла, президент Милошевич дважды обращался в Москву с просьбой оставить его в СРЮ. Работавшие в Белграде журналисты отмечали, что российский посол — в отличие от дипломатов других стран — избегал встреч с сербской демократической оппозицией. А именно эти люди через несколько лет сметут Милошевича и придут к власти… Российское посольство в Белграде выражало недовольство переговорами между Хорватией и Сербской Краиной, которые тут же происходили. Понятно было недовольство официальных сербских властей — им не нужна была договоренность с Хорватией. Не понятно было, почему российское посольство в Белграде так торопилось во всем поддержать Слободана Милошевича.
Все остальное, что удалось узнать о Малоуне, говорило в его пользу. Свободно говорит на нескольких языках, не имеет вредных привычек и фобий, отличается целеустремленностью и фанатичным упорством в достижении поставленной цели. Он также обладал фотографической памятью, чему Сейбр откровенно завидовал.
Компетентный, опытный, умный. Полная противоположность тем идиотам, которых нанял Сейбр, — этим четверым датчанам, безмозглым, аморальным и недисциплинированным.
Через несколько дней после выхода статьи я приехал в Министерство иностранных дел, чтобы взять интервью у Андрея Козырева, и спросил у него:
Он стоял на краю темной, заполненной людьми Ходжбро Пладс и смотрел, как пожарные делают свою работу. Ночной холодок пощипывал его лицо. Осень в Дании была лишь быстротечной прелюдией к долгой зиме, и он сунул крепко сжатые кулаки в карманы куртки.
Сжечь все, что Коттон Малоун заработал за прошлый год, было необходимо. Ничего личного. Чистой воды бизнес. И если Малоун не сделает того, что от него требуется, Сейбр убьет мальчишку без колебаний.
— Насколько мне известно, посольства в Белграде и Загребе придерживаются противоположных точек зрения. Эти посольские шифровки сходятся у вас на столе, и к мнению какого посольства вы больше склонны прислушиваться?
Стоявший рядом с ним датчанин — тот самый, что звонил Малоуну, — кашлял, но не произносил ни слова. Сейбр с самого начала ознакомил их с главным правилом: говорить только тогда, когда к тебе обращаются. У него не было ни желания, ни времени на пустую болтовню.
Он наблюдал этот спектакль еще несколько минут и наконец прошептал в микрофон переговорного устройства:
— Ну, тут есть некоторое преувеличение, — ответил Козырев. — Линия у всех посольств одна — это линия президента. Разумеется, посольство в Хорватии симпатизирует Хорватии, а посольство в Югославии — Сербии. Обязанность посольства в том и состоит, чтобы устанавливать хорошие отношения со странами пребывания, но, естественно, они не должны автоматически поддерживать и одобрять любую линию правительства этой страны. Это уже наша обязанность — здесь, в Министерстве, разобраться в потоке информации и правильно ее оценить.
— Всем быть наготове. Мы знаем, куда они направились, а вы знаете, что делать.
После разговора министр заметил, что читал мою статью. Он согласен со многими оценками. Я счел своим долгом сказать, что у него в Загребе очень сильная команда — и посол, и советник-посланник. Не знаю, правильно ли сделал. Может быть, министров, скорее, смущает похвала журналистов. Но лично я считал Козырева человеком здравомыслящим.
5
4.00
Если бы хорватские сербы приняли план, выработанный при российском посредничеством, они получили бы почти полную автономию — собственную налоговую систему, свою валюту, полицию. Краинские сербы имели бы право на двойное гражданство — хорватское и югославское.
Малоун припарковал машину напротив Кристиангаде — особняка Торвальдсена, стоящего на восточном берегу острова Зеландия, омываемого проливом Эресунн. Он проехал двадцать миль от Копенгагена на своей «мазде» последней модели, которую обычно парковал на площади перед бывшим королевским дворцом Кристианбург.
Франьо Туджман принял этот план, скрепив зубы. Хорваты прислали сербам проект документа, под которым должны были стоять три подписи — Туджмана, Милошевича и Ельцина. Иначе говоря, для краинских сербов Россия стала бы гарантом безопасности и всегда могла потребовать хорватов к ответу.
После того как они с Пэм спустились с крыши, Малоун некоторое время смотрел на пожарных, пытающихся справиться с бушующим в его доме огнем. Он понимал, что книгам пришел конец, и даже если пламя не сожрет их все до единой, оставшиеся будут безвозвратно испорчены жаром, копотью и водой. Наблюдая эту картину, он пытался справиться с поднимавшейся яростью, напоминая себе еще одну истину, которую затвердил много лет назад: нельзя ненавидеть врага. Ненависть затуманивает разум. Нет. Он не должен ненавидеть. Он должен думать.
У сербов появилась возможность остаться на своей земле и нормально жить. В какой-то момент руководители Сербской Краины были готовы пойти на компромисс, но Слободан Милошевич сказал «нет». Он запретил краинским сербам даже брать план в руки. Президент Милошевич убрал из руководства Краины «соглашателей» и заменил их твердолобыми и послушными аппаратчиками. Краина отказалась подписать документ и тем самым подписала себя смертный приговор.
Но с Пэм это было не так просто.
В Загребе я оказался в июне 1994 года. С Туджманом поговорить не удалось, а с главой правительства Хорватии беседовал. Вот, что записал в дневнике.
— Кто здесь живет? — спросила она.
— Друг.
Премьер-министр Хорватии Валентин — с большим политическим прошлым. В 1971 году его — студенческого лидера, как и будущего президента Туджмана и многих других видных хорватов, посадили за хорватский национализм. До назначения премьером он возглавлял одну из крупнейших в Хорватии фирм. На чиновника не похож: умное лицо за стеклами сильных очков. Всем гостям из Москвы внушает, что Хорватия — выгодный торговый партнер.
По дороге сюда Пэм пыталась выудить из него максимум информации, но Малоун отделывался скупыми, ничего не значащими фразами, отчего ее злость только нарастала. Прежде чем иметь с ней дело, он должен был пообщаться с кем-то другим.
— Если бы к нам приехал Виктор Черномырдин, мы показали бы ему предприятия, которые свободно конкурируют с американскими и немецкими фирмами. Показали бы ему и побережье, где есть свыше тысячи островов и островков — это рай для летнего отдыха.
Темный дом являл собой классический образец датского барокко: трехэтажный, построенный из блоков песчаника, увенчанный элегантно изгибающейся медной кровлей. Одно его крыло было обращено вовнутрь острова, другое смотрело на море. Торвальдсены возвели его триста лет назад, после того как придумали превращать тонны ничего не стоящего торфа в топливо для производства стекла. Следующие поколения Торвальдсенов заботливо ухаживали за ним на протяжении веков, и со временем эмблема «Адельгаде Гласверкер» — два кольца, подчеркнутые прямой линией, — превратилась в символ самой известной в Дании стеклодувной компании. Во главе нынешнего конгломерата стоял патриарх семьи, Хенрик Торвальдсен, — человек, благодаря которому Малоун сейчас жил в Дании.
Хорватии осталось девяносто пять процентов всей береговой линии бывшей Югославии. Туризм должен стать главным источником валютных поступлений. В прежние времена Хорватия, по словам главы правительства, давала шестьдесят процентов всех валютных поступлений единой Югославии.
Он быстрым шагом направился к массивной входной двери. Перезвон колоколов, прозвучавший посреди ночи совершенно неуместно, возвестил о его прибытии. Малоун нажал на кнопку звонка еще раз, а потом принялся колотить в дверь кулаком. В одном из верхних окон зажегся свет. Затем — в другом. Через несколько секунд он услышал, как открываются засовы, и дверь распахнулась. Хотя лицо смотревшего на Малоуна мужчины было заспанным, он был аккуратно причесан, выглядел аристократически вежливым, а на его халате не было ни единой складки.
— Мы могли бы жить только за счет моря, — говорит премьер. — Мы выращиваем вдвое больше продовольствия, чем нужно для внутреннего потребления. Своими трудовыми традициями мы обязаны тому, что долго жили под австрийцами и немцами. В сравнении с Сербией мы процветающее государство.
Джеспер, домоправитель Торвальдсена.
Премьер-министр сбил инфляцию, что позволило ввести новые деньги. Курс доллара пошел вниз, и правительство выкачивало валюту у населения, которое спешило избавиться от дешевеющего доллара.
— Разбудите хозяина, — сказал Малоун по-датски.
— Мы не получили и доллара международной помощи, но мы сумели добиться финансовой и экономической стабилизации даже во время войны. Если бы не война, Хорватия стала бы первой восточноевропейской страной, достигшей западноевропейского уровня жизни. Мы — республика, ориентированная на экспорт.
— А на каком основании я должен принимать столь решительные меры в четыре часа утра?
Здесь легче тем, у кого есть дополнительный заработок, или тем, у кого есть связи с деревней. Частный бизнес успешен не только в перепродаже, но и в производстве. Но жизнь нелегкая из-за огромных затрат на оборону.
Отвечая на мой вопрос относительно расходов на оборону и масштабов военно-промышленного комплекса, премьер-министр ответил:
— Взгляните на меня. — Малоун был покрыт грязью и копотью, смешавшимися с потом. — Ну что, убедительно?
— Я склонен думать, что да.
— Мы тратим на армию пятнадцать процентов бюджета. Если учесть еще и косвенные военные расходы, скажем, на зарплату военнослужащим, то уровень военных расходов составит тридцать процентов бюджета. Это нормально для воюющей страны. В Хорватии не было крупных военных производств. Но благодаря высокому технологическому уровню мы сравнительно быстро научились выпускать почти все, что нам нужно. Когда будет отменено эмбарго на поставки нам оружия, мы начнем покупать его за рубежом, это будет и разумнее, и дешевле…
Хорватская диаспора — два с половиной миллиона человек — хорошо укоренилась в Австрии, Германии и Латинской Америке, но не спешит помогать родине. В политической жизни Загреба бывшие эмигранты заметны, а денег дают мало.
— Мы подождем в кабинете. Мне нужно воспользоваться его компьютером.
В отличие от сербских руководителей Франьо Туджман демонстративно поддержал внутриполитический курс президента Ельцина и желал укрепления экономического сотрудничества с Россией. Туджману нужна была поддержка России и ее понимание хорватских проблем.
В минуту откровенности хорваты говорили:
— Ну, почему русские нас так не любят? Почему у вас существует предубеждение против хорватов? Чем сербы лучше нас?
Первым делом Малоун залез в свою электронную почту, чтобы выяснить, нет ли новых сообщений, но там ничего не оказалось. Тогда он вошел на защищенный сервер группы «Магеллан», воспользовавшись паролем, который предоставила ему его бывшая начальница, Стефани Нелли. Хотя Малоун уже являлся отставником и не числился более в списке сотрудников министерства юстиции, Стефани в благодарность за то, что он недавно сделал для нее во Франции, выделила ему прямой доступ к служебной линии связи. Даже несмотря на разницу во времени (в Атланте сейчас было десять вечера понедельника), он знал, что его послание будет немедленно переправлено ей.
Заместитель министра иностранных дел Анжелко Силич определил отношение к России как к «крупному славянскому государству». Хорватия — славянская (что для многих в России новость), но не православная страна.
В комнату, шаркая шлепанцами, вошел Торвальдсен. Малоун заметил, что старый датчанин успел одеться. Его низкорослая, сгорбленная фигура — результат старой травмы позвоночника — была облачена в безразмерный свитер тыквенного цвета. Седые волосы торчали в разные стороны, густые кустистые брови непокорно топорщились. На лбу и возле рта залегли глубокие морщины, а дряблая, нездорового цвета кожа говорила о том, что этот человек редко бывает на солнце.
Резиновая лодка скользила по воде легко, широкое весло плюхало по воде, разгоняло зеленоватую жижу. Несмотря на уверения местных насчет спокойной воды, Ган все же старался держаться поближе к берегу – на мелководье крупные твари вряд ли обитают. Несколько раз весло цеплялось за камни, царапало дно, скрежетало, тогда мужчина направлял лодку подальше от кромки береговой линии. Надя сидела, задумавшись, на носу, изредка зачерпывая пригоршней воду. В мыслях она была где-то далеко от этого места, периодически хмурилась и покачивала головой. Попытки мужчины расшевелить девушку, попытаться разговорить успехов не имели, и он оставил ее в покое.
Малоун знал, что так оно и есть: датчанин не любил выходить из дома. На континенте, где унаследованные богатства исчислялись миллиардами, имя Торвальдсена неизменно занимало верхнюю строчку списка самых богатых людей.
Самым заметным предметом в кабинете заместителя министра иностранных дел был национальный флаг. Его для устойчивости заткнули за дверную ручку, а уже к флагу привязали какое-то вьющееся растение. Окна распахнуты, но ставни закрыты, чтобы спастись от солнца. Анжелко Силич молод, подвижен. Он улыбается и говорит зажигательно:
— Что стряслось? — спросил он.
Большая удача, что им удалось заполучить у Миши именно резиновую лодку. На разбухшей деревянной посудине грести было бы намного утомительнее. На воде было холодно, Надя куталась в прохудившийся тулуп, взятый ими в доме в Цимлянске. Ган не мерз – ритмичная работа веслом прогоняла озноб, разогревала мышцы. Он не торопился – силы вполне могут еще понадобиться, кто знает, с чем им придется столкнуться на берегу и в станице. Вспоминалось прошлое, когда он с отцом точно так же выходил поутру на похожей резиновой лодке на рыбалку на озере Абрау, только сзади крепился двухтактный мотор с ручным запуском и махать веслами почти не приходилось. Зато было так же тихо, лишь едва слышно шелестел утренний бриз в камышах у берега да раздавались редкие всплески рыб на поверхности. Тогда он, еще подросток, дремал в лодке, укрывшись брезентовым плащом, сквозь полуопущенные веки поглядывая на покачивающийся в пяти метрах поплавок. Счастливое было время, даже несмотря на то, что приходилось вставать в такую рань в выходные.
— Я хорват из Далмации со средиземноморским темпераментом.
Вдоль берега за песчаной полосой с разбросанными по ней камнями тянулись изрезанные крутые холмы. Кое-где глина осыпалась, обнажая неровные края незаживающих ран в земле. Над кромкой холмов иногда нависали деревья, их корни струились по отвесным склонам, как уродливые водопады, цепляющиеся за камни и глину. Местами в прогалинах лежал снег, но его было немного – на юг серьезные холода приходили обычно позже, обильные снегопады начинались только в январе, а иногда зимы и вообще были почти бесснежными. Цимлянское водохранилище также еще не замерзло – коркой оно покроется позже.
— Хенрик, это Пэм, моя бывшая жена.
Он — молодой дипломат. Преподавал в университете, затем занялся туристическим бизнесом, в котором достиг больших успехов:
Торвальдсен улыбнулся женщине.
За спиной остались хутора Крутой и Саркел – дома с воды почти не были заметны, жил ли там кто сейчас, было неизвестно, но они не заметили никого на берегу. Беглецы плыли, и, казалось, само время остановилось. Ган все время сверялся с мятой, полустершейся картой. Пока она не врала, время не сильно изменило это место – очертания берега остались прежними. Есть ли конечная цель у их путешествия? Найдут ли они схрон? Стоило ли пускаться в такой далекий путь? Скоро они получат ответы, если смогут добраться до места. А с другой стороны, эта цель вела их сквозь время и пространство все последние дни, ничего другого у них не было. Так ли уж важно именно это место в Хорошевской? Они могли поселиться в любом из городков, которые остались позади, вряд ли щупальца Тайной Канцелярии протянулись так далеко. А след они давно замели. Но тайник манил богатствами, он мог оказаться их убежищем на долгие годы. Мужчине уже давно хотелось зажить спокойной жизнью, без этой проклятой службы на благо Южного Рубежа. Сможет ли?
— Весьма рад знакомству!
— Когда началась война, президент Туджман призвал всех хорватов предоставить себя в распоряжение государства. Я послал президенту письмо с предложением использовать меня там, как президент считает нужным.
— У нас нет времени на любезности, — не слишком вежливо ответила она. — Нам нужно спасти Гари.
Здание хорватского парламента находится на площади напротив бывшей резиденции Туджмана. В Загребе рассказывали, что в момент обретения независимости сербы запустили по зданию ракетой «земля-воздух». Ракета попала прямо в кабинет президента, но самого Туджмана в нем не оказалось. В здании парламента висит редкий по нынешним временам портрет молодого маршала Тито. Его почитают как одного из выдающихся хорватов.
Впереди, за выступом, показалась небольшая бухточка. На холме справа угадывались остатки каких-то строений, и Ган понял, что они приплыли. Вскоре дно резиновой лодки зашуршало по камням. Мужчина резво спрыгнул на скользкие камни, чуть не грохнулся, крепко ругнулся. Воды здесь было по щиколотку, толстая подошва и высокие ботинки спасли от ледяной влаги. Ган помог спуститься Наде, и они поскорее выбрались на мокрый песок побережья. Лодку мужчина оттащил подальше на берег – вдруг еще понадобится – и спрятал в зарослях вечнозеленого серебристого лоха, растущего неподалеку. Рюкзак закинул за спину и кивнул спутнице.
Торвальдсен посмотрел на Малоуна.
В здании парламента я познакомился со Стипе (Степаном) Месичем (нынешним президентом Хорватии). Это колоритная личность с редеющей прической ежиком, подстриженной бородой, густыми бровями и низким лбом, похожим на дикобраза.
— Ты выглядишь столь же ужасно, сколь возбужденной выглядит она.
Юрист по образованию, Месич в начале семидесятых принял участие в хорватском национальном движении, которое требовало равноправия республики в Югославии («хорватская весна»). Месич возглавил партию «Хорватское демократическое содружество». Он стал главой республиканского правительства и последним главой единой Югославии. Он ушел в отставку 5 декабря 1991 года.
– Далеко отсюда? – Ган чуть не вздрогнул, Надя молчала уже не один час.
— Возбужденной? — ощетинилась Пэм. — Я только что едва выбралась из горящего дома, у меня похитили сына, меня рвало в самолете, и я не ела уже два дня!
Стипе Месич был одним из тех, кто подготовил почву для создания независимой Хорватии. Но, видя, что происходит ревизия истории, что не усташей, а партизанское движение называют антинародным, он выступил против Туджмана и вышел из правящей партии. Его незамедлительно обвинили в предательстве и убрали с должности заместителя председателя парламента.
– Если верить карте, а смысла не верить нет, то полчаса ходу.
— У меня найдется чем перекусить. — Голос Торвальдсена звучал невозмутимо, словно подобные вещи происходили с ним каждую ночь.
— В правящем «Христианском демократическом содружестве» были разные течения, — объяснил Месич свой поступок, — но прежде мы все были объединены одной идеей — выйти из тоталитарной системы и завоевать независимость. Но теперь мы задаемся другим вопросом: какую Хорватию мы хотим создать?
— Мне не нужна еда! Мне нужен мой сын!
Недалеко валялась полусгнившая моторная лодка, через дыры в корпусе проросли молодые скрюченные деревца. Прямо отсюда начинался глубокий овраг, обрамленный холмами, усеянными деревьями с давно облетевшей листвой. Низко нависшие темно-серые тучи закрывали полуденный свет, мрак в глубине оврага не рассеивался. Они побрели к холму справа – полого уходила вверх насыпь, поросшая кое-где чертополохом. Сорняк цеплялся за ноги, и идти приходилось медленно, скатиться по насыпи вниз совсем не хотелось.
Хорватия — страна с чертами авторитаризма, с однопартийным режимом, которому свойственны самодовольство, похвальба, эгоцентричность, замкнутость, отсутствие способности к самокритике. Внешний мир интересует только в той степени, в какой дело касается ее собственных интересов. Хорватские политики придерживаются птолемеевской концепции мироздания, в которой остальной мир вращается вокруг Хорватии. Инакомыслие приравнивалось к антигосударственной деятельности.
Малоун рассказал Торвальдсену о событиях последнего часа, а в заключение добавил:
Мужчина взял девушку за руку и вел за собой по узкой полоске проступившего на насыпи песчаника. Глухо завыл в овраге неведомый зверь, заухали птицы. Ган поежился – кто знает, какая дрянь тут обитает, не хочется послужить обедом мутировавшему зверью. В десяти шагах выпорхнуло что-то будто из-под земли, Ган прыгнул за камень, увлекая за собой и Надю. Девушка зашипела от неожиданности, он знаками велел молчать. Крылья хлопали, набирая высоту, мужчина осторожно выглянул из укрытия. Очень похоже на степного орла, только вроде размах крыльев пошире. Не хотелось проверять, насколько опасна птица.
Характер режима лучше всего живописуют неспособные к оригинальному мышлению, к разумному изложению своей позиции, неспособные расположить к себе личности, которых возносят на вершину власти. Таких людей немало в загребском истеблишменте. Это результат монополии правящей партии.
– Переждем минут десять, – шепнул Ган.
Принимая в Загребе государственного секретаря США Мадлен Олбрайт, президент Туджман внушал ей:
– Что там было?
— Католическая Хорватия должна сломать мусульманский зеленый полумесяц, который тянется на Ближний Восток, и православный сербский крест, который доминирует над всем регионом. Вы должны помочь мне создать чисто западное государство, в котором торжествуют традиционные европейские ценности.
– Птичку потревожили.
— Боюсь, что дома больше нет.
Олбрайт, с плохо скрываемым отвращением, выслушав хорватского президента, сказала, что на Западе нет места для стран, которые проводят или оправдывают этнические чистки.
Надя показала на обрез за спиной спутника, тот отрицательно мотнул головой.
— Но это, как я понимаю, волнует тебя в последнюю очередь?
«Франьо Туджман, — писала Олбрайт, — пытался выставить Хорватию западной демократией, но на самом деле он управлял страной с помощью насилия и коррупции».
– Звук может привлечь кого пострашнее. Располагайся, заодно передохнем немного. – Мужчина бросил рюкзак на стылую землю, приглашая сесть.
Малоун уловил модуляцию фразы и едва заметно улыбнулся. Именно это ему нравилось в Торвальдсене: что бы ни случилось, он всегда на твоей стороне.
Запомнилась встреча с хорватами, чьи родственники пропали или оказались в сербском плену. Объединение семей заключенных и пропавших без вести защитников Хорватии почему-то разместилось в военном училище. Эмблема объединения — кирпичная стена на фоне земного шара: весь мир должен знать правду о хорватских жертвах. Поговорить с российскими журналистами собрались несколько немолодых женщин и хмурый крепкий мужчина.
– Как думаешь, – после минутного молчания нарушила тишину девушка, – у тебя получится все забыть?
Пэм металась по комнате, словно посаженная в клетку львица. Малоуну показалось, что с тех пор, когда они разговаривали в последний раз, она похудела на несколько фунтов. Пэм всегда была стройной, с длинными рыжеватыми волосами, и время не заставило потемнеть ее светлую, покрытую веснушками кожу. Ее одежда была помята — так же, как и ее нервы, и тем не менее выглядела она блестяще, как и годы назад, когда он женился на ней, поступив на работу в военно-юридическую службу США. С внешним обликом Пэм все было в порядке, а вот с тем, что творилось внутри нее, — гораздо сложнее. Ее глаза покраснели от слез, и в них светилась ледяная ярость. Умная, современная женщина, сейчас она была растеряна, ошеломлена, зла и очень напугана. Ничто из этого не шло им на пользу.
— Мы хотим узнать судьбу наших близких, если они живы, или похоронить достойно, если они мертвы, — говорил заместитель председателя общества Зденка Фаркаш, у которой убили двоюродного брата в Сербской Крайне. — Мы построили кирпичную стену вокруг штаба войск ООН в Загребе, чтобы привлечь внимание Отдела по правам человека к судьбе наших близких. На каждом кирпиче имя пропавшего. А на обратной стороне кирпича мы хотели бы написать имя сербского военного преступника.
— Чего ты ждешь? — спросила, словно выплюнула, она.
У одной из женщин сын вступил в хорватскую военизированную полицию, отправился воевать с сербами и пропал без вести. Это не единственная потеря в семье:
– Что забыть? – Ган все понял, но ему не хотелось отвечать, ему вообще не хотелось касаться этой темы, глубоко в сознании он пытался поставить блок, закупорить эти воспоминания, пока не придет время все разложить по полочкам.
Малоун посмотрел на монитор компьютера. Система защиты пока не дала согласия на вход в систему, но, несмотря на то что он являлся отставником, его послание должно было быть немедленно передано Стефани.
– Забыть всех тех, кого убил. – Надя была неумолима.
— Мой муж был командиром отряда местной самообороны в Герцеговине. Он был чистый, честный человек и не разрешал убивать невинных людей. А его убили.
Так и случилось.
– Или ты, или тебя… – озвучил Ган прописную истину их мира, но девушка прервала:
Они держат в руках фотографии пропавших. В основном это молодые ребята шестнадцати-восемнадцати лет, которые отправились воевать, наслушавшись дома разговоров о вековечных врагах — сербах, которым нужно дать отпор. Матери рожали сыновей не для того, чтобы их убили. Но мало кто думает о том, что воспитание в духе ненависти — самый короткий путь к могиле.
— Так вот ты какой! — со злостью проговорила Пэм. — Твой дом поджигают, в тебя стреляют, а тебе все нипочем! Оглянись! Посмотри, в какой заднице мы по твоей милости очутились!
– Ты же понимаешь, что я про тех, кого ты убирал по заказу Кардинала – они тебе ничем не угрожали.
Катарина Шолич, седая плачущая женщина, пережила такое, что врагу не пожелаешь:
— Миссис Малоун… — заговорил Хенрик.
– Надя… Не сейчас. – Мужчина устало поморщился. – Как-нибудь потом.
— Я потеряла четырех сыновей. Одного увел наш сосед в июне 1991 года, и никто не знает, что стало с моим мальчиком. Второй погиб во время боев за город Вуковар. Третьего избили до смерти. Четвертый сам бросился в реку, чтобы не попасть в руки сербов. У меня сиротами осталось пятнадцать внуков.
– Как-нибудь потом, – эхом отозвалась девушка и снова замолчала.
Семьи, которые кого-то потеряли, приходят в объединение и заполняют стандартный бланк. Родные пропали у трех тысяч семей. Постоянно происходит обмен пленными. Возвращающиеся домой уверяют, что сербы отпустили еще не всех хорватов, захваченных во время войны. Еще они ждут, когда сербские власти согласятся провести эксгумацию и опознание трупов, захороненных в братских могилах. По их словам, неопознаны еще тысячи убитых.
Через пятнадцать минут Ган выглянул, осмотрелся, прислушался к тишине. Вдали кто-то шумел, но в целом было тихо. Птичка давно улетела, хотя, если вспомнить способности степных орлов выслеживать добычу с воздуха и их зоркий глаз, стоит быть предельно внимательным.
– Пошли.
— Мы видели, что Югославская народная армия вооружает сербов, но не думали, что они начнут всех убивать. Они заранее готовили резню, чтобы уничтожить всех хорватов. Если будете в Белграде, поговорите с господином Милошевичем, расскажите ему о наших страданиях. Немыслимо, что такая бесчеловечность творится на земле.
— Не называйте меня так! — взвизгнула она. — Мне нужно было сменить фамилию после развода! Но нет, я этого не сделала! Не осмелилась пойти наперекор, не решилась, поскольку не хотела, чтобы у нас с Гари были разные фамилии. Ведь Коттон в глазах мальчика — рыцарь в сияющих доспехах! Черт бы его побрал!
Они поднялись с холодной земли, рюкзак снова оказался за спиной, восхождение на вершину холма продолжилось. На карте холм был помечен как Чекалова гора. Вроде это было старое название станицы, но Гана вполне могла подвести память. Кажется, он когда-то где-то читал об этом. Горой этот холм назвать было сложно, но дорога вышла не из легких. Под ногами осыпалась земля, приходилось продираться через сухую желто-черную сорную траву, колючки цеплялись за штаны, мужчину это откровенно бесило. Пока добрались до вершины, Ган взмок.
Что я мог ответить этой женщине? Я уже был в Белграде, где меня первым делом повели в музей, чтобы показать, как хорваты осуществляют геноцид сербского народа. Я видел фото зверски убитых сербских детей, женщин и стариков. И в Сербии мне на каждом шагу говорили, что войну начали хорваты, которые решили довести до конца то, что не успели сделать во время Второй мировой войны, — уничтожить всех сербов.
Она набивалась на крупный скандал, и Малоун почти жалел, что у него нет времени дать ей достойный отпор.
Отсюда, сверху, открывался удивительно красивый вид на Цимлянское побережье и уходящую вдаль серо-синюю гладь. Дальнего берега почти не было видно – он терялся в дымке, таял, перетекал в воду, сливался с небом. Казалось, что под ногами – тоже небо, подернутое рябью и более светлое. Внизу разверзся овраг, словно рубец на теле земли. Отсюда он уже не казался таким мрачным. Он огибал Чекалову гору, постепенно сходя на нет на юго-западе.
В Сербии есть такая же организация — «Женщины в черном», но общее горе не сближает несчастных сербок и хорваток. Ими манипулируют политики, превращая эти объединения в придаток пропагандистского аппарата.
Компьютер издал мелодичный звук, и на экране высветилась стартовая страница сайта группы «Магеллан». Он ввел пароль, и через секунду двусторонняя связь была установлена. На экране появились слова: «РЫЦАРИ ХРАМА», виртуальная идентификация Стефани. Малоун напечатал: «Аббей-де-Фонтэн» — название места, где несколько месяцев назад они со Стефани нашли современные следы средневекового ордена тамплиеров. Через несколько секунд на экране появились слова: «Что случилось, Коттон?»
Неподалеку расположились покосившиеся домики, их первый ряд был весь смят, в крышах зияли дыры, непогода и время разметали плетни и стены, продавившиеся внутрь. Стекла были побиты. Мужчина снова глянул на карту.
— Понимаете ли вы, что на сербской стороне есть такие же страдающие родители? — спросил я.
Малоун лаконичными фразами пересказал, что с ним произошло. Стефани ответила:
– Нам туда, – рука указала на кирпичные приземистые строения в двухстах метрах. – Это старые склады «Цимлянских вин», за ними должна быть дорога к Парамоновской мельнице.
— Мы их территорию не оккупировали. Они захватили наши земли и насиловали наших детей, так что нечего с их стороны искать жертвы, — ответил хмурый мужчина.
«У нас произошел несанкционированный вход в систему. Два месяца назад. Кто-то взломал защищенные файлы».
Их никто не встречал, из окон не глядели подозрительные жители. Либо они хорошо прятались, либо здесь уже никто не жил. Склады вблизи оказались вполне в пригодном состоянии. В стенах встречались дыры, но крыша была в порядке, а толстенная кирпичная кладка в пять-восемь рядов намекала на то, что строить раньше умели. Память выудила откуда-то информацию, что первый завод и его строения сложили еще в конце девятнадцатого века. Ган не решился бы ни подтвердить это, ни опровергнуть.
И пока мы говорили с родителями погибших детей, убийства продолжались. И хорваты отнюдь не были только жертвами. Стало известно, что в Боснии местные хорваты в зоне, которую они контролируют, отправляют в концлагеря всех сербов и мусульман, начиная с десятилетних детей. Объяснение простое:
«Можешь рассказать подробнее?»
— Сегодня они дети, завтра — солдаты, которые будут воевать против нас.
Кирпич не осыпался, только покрылся мхом, арки в стенах были заложены камнем, судя по всему, доставленным сюда с берега Цимлы. Случилось ли это еще в последние годы Российской империи либо было сделано намного позже, при Советах, сказать было сложно. Арки смотрелись красиво. Рыжий цвет еще не выгорел, незатейливый узор радовал глаза. Деревянные амбарные ворота давно выломали – полусгнившая груда дерева была свалена по обе стороны от входа. Внутри было пусто, только по углам лежала ветошь, подпорки из бревен поддерживали крышу, как и раньше. Если и было что ценного – вынесли давно. Будь здесь жители – наверняка оборудовали бы склады под крепкое убежище, поставили перегородки и жили бы или хранили скудный урожай.
«Не сейчас. Мы хотели сохранить это в тайне. Теперь мне нужно кое-что проверить. Сиди смирно, не дергайся. Я вскоре свяжусь с тобой. Где ты находишься?»
Когда я приехал в город Пакрац, он был еще поделен. Северная сторона принадлежала хорватам, южная — сербам.
– Идем, – Ган махнул Наде. – Незачем тут задерживаться.
«В доме твоего любимого датчанина».
Мэр хорватской части и депутат парламента Владимир Делач — молодой еще человек плотного телосложения в красном костюме. В прошлом инженер-электротехник, он возглавил местное отделение правящей партии.
Его спутница с интересом осмотрела помещения, задержалась взглядом на крепких стенах, ее кулачок постучал по кирпичу.
«Поцелуй его за меня».
— Война за Пакрац продолжалась четыре с половиной месяца, сербская артиллерия выпустила по городу несколько тысяч снарядов. Сербов в городе было меньше половины, но все начальники были сербами. Почему они решили, что им будет плохо в независимой Хорватии?
– Да, постройка на века, – согласился мужчина с не высказанной вслух мыслью девушки.
Малоун услышал, как за его плечом хихикнул Хенрик. Он знал, что они со Стефани, словно разведенные родители, терпят друг друга только из-за него.
По странному совпадению война началась практически одновременно с августовским путчем в Москве.
За складами начиналась проселочная дорога, она шла мимо двухэтажного здания из красного кирпича с дырами-окнами – карта сообщала, что это здание школы, а далее огибала прохудившиеся дома и заворачивала в станицу. Дворы превратились в непролазные кущи, деревья опутал высохший плющ, заборы провалились внутрь. Тут и там врастали в землю проржавевшие тракторы и легковушки. Два десятка домов виднелось вдоль дороги, некоторые, сложенные из кирпича, сохранились получше, но и они не выглядели жилыми. Столбы, обрывки проводов, на ржавой сетке забора – доска с выцветшим сочным словцом из трех букв. Здесь шагалось легко, сорняки почти не мешали, никаких оврагов и холмов – ровная проселочная дорога. Видимо, настолько она была утоптана раньше, что не заросла даже за прошедшие годы. Таблички на некоторых домах сообщали, что это Степная улица – лучшего названия и не придумать для станицы, затерянной в степях Ростовской области.
— Так что же, мы будем тупо сидеть и ждать? — спросила Пэм. Она тоже стояла за спиной Малоуна и читала все, что появлялось на экране компьютера.
— 17 августа 1991 года — это была суббота, очень жаркий день, — вспоминал мэр. — Я увидел танковую колонну Югославской народной армии, насчитал тридцать танков. Танкисты высматривали сербов, звали их с собой. На следующий день, в воскресенье, все сербы с семьями уехали из города. А в понедельник в пять часов утра начался обстрел. Снаряды разрываются каждые три минуты, дома рушатся, дети кричат… Сербские четники были уверены, что им не окажут сопротивления, и просчитались — они не смогли взять наш город.
Через десять минут дорога привела к каким-то гаражам, рядом с которыми валялисься навесной плуг для трактора, облепленный мхом, ржавые цепи, инструмент. Все – в непригодном состоянии, время и открытый воздух сделали свое дело.
— Именно это мы и будем делать.
— До войны в городе жили восемь с половиной тысяч человек. Осталась половина. Некоторые дома взорваны, сожжены, разрушены. Предприятия закрылись, люди без работы. Мы стараемся занять их ремонтом, расчисткой улиц, — объяснил мэр. — Раньше, чем через десять лет, города нам не восстановить. Есть проблемы не только материального характера. У людей, переживших войну, возник психический синдром, известный среди ветеранов Вьетнама и Афганистана. Увидит бывший солдат кого-то из эмигрантов, пересидевших войну в Германии и вернувшихся с большим деньгами, и хватается за автомат или гранату, грозя все вокруг разнести…
– Смотри, – Ган толкнул легонько Надю в плечо.
Она кинулась к двери, бросив на ходу:
Разговор мэр хорватской части Пакраца закончил так:
Перед ними маячила небольшая поляна, за которой высилось приземистое строение, напоминавшее конюшню или амбар. А рядом одиноко торчала стена от здания, чудом не рухнувшая.
— Ну и сиди! А я намерена что-нибудь предпринять!
— Если ООН не поможет нам вернуть нашу землю, мы сделаем это сами силой оружия. Военные преступники должны быть наказаны, беженцы — вернуться домой.
– Похоже, пришли.
— Что, например? — осведомился он.
В феврале 1992 года Совет Безопасности ООН принял решение отправить четырнадцать тысяч «голубых касок» для контроля вывода югославских войск и демилитаризации Сербской Краины.
— Пойду в полицию!
Место было помечено на карте крестиком. Отсюда уходила вдаль дорога с остатками асфальта и прорезавшими ее глубокими трещинами. Похоже, это и были руины старой Парамоновской мельницы, построенной еще в девятнадцатом веке. Остальное то ли жители разобрали, то ли разрушилось, осталась только одна-единственная стена с пустыми проемами окон, а сбоку сиротливо лепился к ней железный каркас балкончика. Как будто великан, играясь, оторвал кусок бывшей мельницы и зашвырнул подальше.
Хорватские политики жаловались, что ООН не справилась со своей задачей. Они ссылались на резолюцию Совета Безопасности ООН № 769 (1992) о восстановлении контроля Хорватии над всей своей территорией в международно-признанных границах.
Она открыла дверь. В дверном проеме, преграждая путь, стоял Джеспер.
И здесь – ни души. Ган бегло осмотрелся, они были одни.
ООН не добилась демилитаризации Краины. Ее войска утратили контроль над границей между Сербией и Кранной и между Краиной и сербской частью Боснии. Краинская армия продолжала вооружаться с помощью Белграда. Оружие было в каждом доме, словно это не жилье человека, а долговременная укрепленная точка.
— Дайте мне пройти! — прорычала женщина.
– И где же нам искать схрон? – Надя вопросительно подняла бровь. – Тут же одни руины!
Сербы исходили из того, чтобы линией перемирия стала государственная граница. Это не устраивало Хорватию.
Джеспер был непоколебим, словно монумент.
Мужчина ощутил разочарование. Неужели вся история с тайником оказалась мифом? Вдруг тот старик тронулся умом или придумал все это от скуки и сам поверил? Ведь если подумать, его слова не были ничем подкреплены, кроме карты с обозначениями, которые мог нарисовать просто так любой полоумный. А ключи… Да мало ли от чего они были? Вдруг просто от гаража?
Божидар Петрач, заместитель председателя комитета по внешней политике парламента Хорватии, — холодный, неулыбчивый, сосредоточенный человек. Он смотрит сквозь очки куда-то внутрь себя, словно ему открывается некая истина и решительно рвет пакетик с сахаром:
Она повернулась к Хенрику.
– Давай осмотримся, только осторожно, еще не хватало, чтобы эта стена рухнула на нас.
— Велите своему слуге убраться, иначе я уберу его сама!
Старик рассказывал, что купец Парамонов, построивший паровую мельницу, в былые времена кормил всю округу и был успешным человеком. И построено было на века – толстенная кладка единственной трехэтажной уцелевшей стены говорила о многом. Путники осторожно обошли стену, остатки фундамента почти сровнялись с землей – кое-где торчал кирпич, напоминая о том, что строение было заметно больше.
— Краина должна быть хорватской. Любые способы хороши. Иначе это будет плохим примером для Европы. Войска ООН позволяют сербам утвердиться на оккупированной ими территории, приучая мировое сообщество к тому, что эта земля принадлежит им.
— Попробуйте, — благодушно ответил хозяин дома. Малоун был рад, что Торвальдсен оказался столь предусмотрительным и предвосхитил глупость его бывшей жены.
– Посмотрим там, – Ган показал рукой на низенький амбар рядом.
Чернобородый депутат хорватского парламента Драго Крпина был избран в парламент от города Книна, оставшегося под сербским управлением. В отличие от своего коллеги он говорил в высшей степени эмоционально, но только в тех случаях, когда переводил разговор на тему «захватнической политики сербов» и «извечной агрессивности сербов»:
Вход был открыт, деревянные двери чудом держались на петлях, сбитый замок валялся в траве. Значит, кто-то интересовался этим местом раньше. Это наблюдение еще больше ввергло в уныние – видимо, здесь были люди и вытащили все ценное. В маленьких комнатках стояли покрытые ржой бочки, скорее всего, тут давили масло и сливали в них на хранение, валялись битый кирпич и арматура. Ничего полезного. Никаких потайных дверей под замком, шкафчиков, сейфов, никаких лестниц в подвал. Соседнее помещение было таким же пустым, даже бочек не было, просто перегородки, напоминавшие стойла.
— Пэм, — заговорил он, — у меня внутри тоже все разрывается, как и у тебя. Но полиция ничем не сможет нам помочь. Мы имеем дело с профессионалом, который опережает нас как минимум на два дня. Чтобы помочь Гари, мне нужна информация.
Они вышли наружу из затхлого помещения, пропахшего сыростью.
— С оккупированных территорий изгнали хорватов, которые были там в большинстве. Их изгоняла Югославская народная армия, местные сербы только помогали. Первый дом, который был разрушен в апреле 1990 года, был мой дом. Сербы заминировали и взорвали его. Жена и дети чудом остались живы. Так называемая Краина существует на белградские деньги. Это и есть реализация фашистской идеи Великой Сербии.
— Ты не пролил ни слезинки! Даже не удивился! Ты холоден, как всегда!
Мужчина привалился к стене, пошарил в карманах – никакой завалявшейся папироски, а так остро хотелось курить. Бросил обрез на землю, металл лязгнул о камень. Глянул на Надю снизу вверх. Она стояла, подбоченясь, смотрела в землю, а на лице явно читалась усталость от такого долгого путешествия. Через минуту девушка присела рядом, положив мужчине голову на плечо.
Когда ему напомнили, что сербам тоже пришлось уехать из Хорватии, депутат возразил:
Это заявление возмутило его до глубины души. Тем более что исходило оно от женщины, которая два месяца назад ледяным тоном сообщила ему, что он не приходится отцом своему сыну. Это откровение никак не повлияло на его отношение к Гари. Мальчик был, есть и всегда будет его сыном. Но ложь заставила его коренным образом пересмотреть отношение к бывшей жене. Вот и сейчас его захлестнула волна холодной ярости.
– Ничего, – пробормотал Ган, – сами виноваты, как дети, купились на эту сказку.
— Хорватов изгоняли, это была этническая чистка. Сербы уехали сами. Эксцессы случались, но государственной антисербской политики не было. Сербы решили уехать на время боев, уверенные, что армия поставит Хорватию на колени. Этого не произошло. Но сербы могут вернуться в любое время.
– Значит, сказочник был очень убедителен, я тоже поверила, – возразила Надя.
— Это ты, как всегда, все испортила! Ты должна была позвонить мне через секунду после того, как Гари пропал! Ты же такая умная, ты могла бы найти способ связаться со мной или со Стефани, тем более что она находится у тебя под боком, в Атланте! Вместо этого ты подарила ублюдкам целых два дня! У меня нет ни времени, ни сил, чтобы бороться одновременно с тобой и с ними. Поэтому сядь и заткнись!
Божидар Петрач предупредил:
– Можем вернуться в Цимлянск или Волгодонск, попробовать осесть там. Не в Южный же Рубеж возвращаться.
Несколько секунд Пэм стояла, храня мрачное молчание, но затем сдалась и безвольно опустилась на обитую кожей кушетку.
— Если ситуация не изменится, верх возьмут сторонники силового решения. Мы надеемся, что мировое сообщество решит этот вопрос.
Джеспер беззвучно закрыл дверь, оставшись снаружи.
Драго Крпина:
Она кивнула.
— Политики в Загребе могут ждать, а беженцы, живущие рядом с оккупированными территориями, не могут.
Ган подобрал камешек и швырнул его, не глядя, в высокую сухую траву. Затем еще один. Раздался глухой звон, а затем тихий всплеск, мужчина удивленно поднял глаза. Откуда здесь вода? Он вскочил на ноги, чуть не поскользнулся, но удержал равновесие. В душе затеплилась надежда. У подножия стены слева было небольшое углубление, густо поросшее травой. Ган осторожно, словно боясь спугнуть удачу, раздвинул заросли. Там угадывался лаз.
Мы хотим в этом году получить ответ: возможно ли мирное решение проблемы. Если нет, то будет война. Но не против сербов, а против оккупантов.
– Надя! – Девушка уже была здесь, выглядывала из-за его плеча.
Характерно, что оппозиция в Хорватии была настроена еще решительнее. Она требовала возвращения Сербской Краины под контроль Загреба, чтобы хорваты смогли вернуться в брошенные дома. Оппозиция настаивала на уходе «голубых касок», которые разъединили сербов и хорватов и держали наиболее взрывоопасные зоны под контролем. Оппозиция требовала военного решения.
Ган улыбнулся.
Будущий президент Хорватии Стипе Месич говорил мне:
– Плохо смотрели, тут что-то есть.
— Если сербы добьются успеха еще и в Боснии и Герцеговине и объединят все оккупированные территории в единую Великую Сербию, тогда весь мировой порядок будет поставлен под угрозу. Создание этнически чистых государств ведет к мировой войне. Но не менее опасно и создание в Боснии чисто исламского государства, где власть перейдет к фундаменталистам, которые превратят это государство в центре Европы в центр международного терроризма.
Кукри оказался как нельзя кстати. Широкое лезвие отлично рубило высохшие сорняки. Мужчина работал методично, стараясь не торопиться – кто знает, сколько еще всего придется расчищать на пути. И не стоит пока сильно обнадеживаться, ведь неизвестно, что это за нора. С чего он вообще взял, что это тот схрон, который они искали?
Несколько лет краинские сербы еще оставались полными хозяевами на своей земле, но закончилось это трагически.
Понемногу обнажилась арка из того же кирпича, что и стена мельницы. Лаз оказался достаточно широким, чтобы в него мог пролезть человек. Мужчина выудил из рюкзака старенький фонарик, похлопал его и включил. Заморгал слабый свет, еле осветив подземное царство. Открывшийся подвал казался вполне вместительным – свет даже не доставал до дальней стены. На полу была вода, простые замеры железным прутом, валявшимся неподалеку, показали, что ее уровень – не больше десяти-пятнадцати сантиметров. Значит, можно смело спускаться.
В Хорватии я почувствовал, что в среде высшего хорватского офицерства господствуют настроения в пользу военного решения.
– Подождешь снаружи или со мной?
— Мы камня на камне не оставим от сербов, — откровенно говорили хорватские офицеры. — Если не будет найдено политическое решение, будем брать Краину.
– Я тоже пойду, – коротко ответила Надя, поджав губы.
Хорватские радикалы хотели вернуть себе утерянные земли, но уже без сербов. Министром обороны Хорватии стал Гойко Шушак, выходец из среды радикальных герцеговинских хорватов. Именно хорваты из Герцеговины занимали самые ястребиные позиции. Они считали, что воина еще не закончилась и что с военными действиями надо торопиться, поскольку время играет на руку сербам.
Ган кивнул и скользнул в темный лаз. Высота оказалась небольшой – чуть выше человеческого роста. И хорошо – приземляться было не больно и идти можно в полный рост. Брызги разлетелись во все стороны – пол оказался бетонным или из кирпича, не очень скользким – стоять можно. Вода, наверное, натекла из-за таяния снега. Вряд ли грунтовые воды – мельница стояла на возвышенности, заметно выше уровня моря. Да и кто бы додумался строить паровую мельницу с подвалами там, где подтекает.
Воинственные настроения подогревали беженцы из сербских районов, которые считали, что Туджман преступно медлит, давая возможность Сербской Крайне окрепнуть.
Стены были из кирпича. Рядом с выходом на поверхность, откуда только что спустился Ган, сбоку торчали скобы – лесенка наверх. Вода неприятно пахла тиной, по углам росла черная плесень.
– Кидай рюкзак и спускайся потихоньку, ногами вперед, я подхвачу! – крикнул мужчина наверх.
Во всех официальных учреждениях в Загребе сохранились указатели: «Убежище». Было заметно, что хорваты больше не боятся сербской армии, потому что сами накопили тяжелое оружие. Численность хорватской армии составила семьдесят две тысячи солдат и офицеров (в стране, где населения всего четыре с половиной миллиона) плюс сорок тысяч человек из военной полиции и двенадцать тысяч бойцов территориальной обороны. На вооружении хорватской армии состояло сто семьдесят танков, шестьдесят бронетранспортеров, тринадцать истребителей МиГ-21 и четырнадцать боевых вертолетов.
В Хорватии не только офицеры, но и солдаты получают неплохие деньги — часть по закону платит предприятие, на котором работал призванный в армию, остальное доплачивает Министерство обороны.
Надя передала рюкзак и стала карабкаться вниз, цепляясь за обломки кирпича в арке. Вскоре показались ноги девушки, он подставил плечи и помог ей осторожно спуститься. Фонарик едва рассеивал мрак, вода хлюпала и с каждым шагом воняла все сильнее, но они упорно, шажок за шажком, двигались дальше, осматривая почерневшие стены. Набрели на пару комнат, но эти каморки размером три на три только отняли время: отсыревшие мешки с содержимым, давно превратившимся в труху, доски и кирпич. Больше там не было ничего.
Я побывал и в Сербской Крайне. Прошло столько времени, а я помню, как разговаривал с руководителями государства, которого больше нет.
Наконец они добрались до дальней стены. За ней угадывался длинный коридор, ноги Гана нащупали плиту, на которую он взобрался, как на ступеньку. За счет более высокого уровня пола воды в коридоре уже не было, но пришлось двигаться дальше, немного пригибаясь, чтобы не зацепить головой торчащие сверху балки.
Враждующие стороны разделяли войска ООН. Большую часть сектора «Запад» охранял аргентинский батальон, меньшую — иорданский и непальский батальоны. В каждом девятьсот человек.
– Осторожнее, – предупредил он Надю, – держись за меня и не торопись.