Голова медведя все же оказалась трофеем, только не для того, чтобы висеть на стене.

Окровавленная, с раскрытой пастью, она торчала на носу, насаженная на металл ограждения из натянутых тросов.

– Часовой? – Ашот кивнул на темную фигурку, переминающуюся с ноги на ногу между станцией и видимым куском моря, где болталась чертова посудина.

– Да. Еще один, думаю, где-то тут неподалеку, – Васильев прищурился, без бинокля осматривая тыл Треугольника. – Засел где-то, точно засел. У них или карабины, или, что хуже, автоматические винтовки. Раз так далеко забрались до Войны, что дивно, значит, браконьерили моржей да медведей. На них все же лучше ходить с чем-то серьезным. Так, значит, сейчас будем решать, что делать.

– Вариантов ноль, – Ашот пожал плечами. – Если только судно захватить и потом обменять на наших.

– Да сдалось им это судно сейчас… – Васильев выругался. – Ладно, придется штурмовать.

– Ты чего, Вась? – Ашот толкнул его в плечо. – Совсем сдурел от безделья, какой штурм? Нас три человека, в станции наши и эти. Может, попробуем выйти и поговорить, мало ли, может нормальные люди?

– Может, да, может, нет. Проверять мне хочется в более уверенном положении. Ладно, ребят, пришло время Родине открыть последний секрет станции. Да и ладно.

– Вот ты… – Ашот покачал головой. – Последний, конечно, так и поверил.

– Это уже дело твое. За мной.

«За мной» оказалось интересным занятием. Скрывшись в неприметной расщелине, через десяток метров полностью сомкнувшейся над ними, трое прошли совсем недолго, прежде чем остановились перед чуть неровным каменным боком.

Ашот включил фонарь, посветил на черно-серое непроницаемое препятствие перед собой и вздохнул.

– Ничего не вижу, мастера делали.

– Конечно, – согласился Васильев, сдвинув кусок камня, обнаружив за ним самый обычный механический кодовый замок.

Набрал нужные цифры, после чего легонько щелкнуло, и Васильев откатил в сторону спрятанную дверь.

Внутри их ждали ровные стены из бетона, холодящие, узкий, двое не пройдут, ход в глубину скалы, закрывающей тыл Треугольника. Шли недолго, открыв еще одну дверь и оказавшись в небольшом помещении. Васильев посветил вокруг, потянул рычаг и в комнате появился тусклый свет.

– Аккумуляторы. Давно не заряжал, – поделился фээсбэшник. – Но вроде ничего, самое главное, чтобы запаса хватило на хотя бы один просмотр.

– Чего? – удивился Макар, но тут же заткнулся, увидев несколько мониторов на узком столе.

– Так, ну и что у нас показывают? – сам у себя поинтересовался Васильев, одновременно нажимая на кнопки и присаживаясь на стул. – Ага, ну вот хотя бы немного ясности.

– Камеры спрятаны в панелях, стеновых и потолочных, – Ашот вздохнул. – Некрасиво, Вась.

– Некрасиво за девчонками в душе подглядывать через них, а я ничего такого не делал. Ни разу. Это пост для группы быстрого реагирования, тут постоянно находилось по два человека. Они вроде как уезжали проверять старый аэродром, а сами несли тут дежурство. Мало ли, враг не дремлет… не дремал.

– Что они делают? – не понял Макар, глядя на чужих, собравших всех в столовой и даже прикативших каталку с Семецким.

– Сейчас узнаем, – Васильев поколдовал над небольшой коробочкой, светящейся диодами. – Звук, нам нужен звук.

– Где военные? – услышали они.

– А вот и он. Чисто как говорит-то, паскуда.

Говорил сидящий на стуле худой, с дерганым лицом, узколицый блондин, заросший короткой бородкой. Теплый комбинезон, ушанка из синтетики, большой пистолет в набедренной кобуре.

Еще трое, державшие женщин и Ивана Сергеевича под прицелом длинноствольных винтовок с кургузыми магазинами, молчали.

– Военные улетели до войны, браток, – Семецкий скалил зубы и нарывался, – говорю же тебе, услышь меня! Нету их тут.

– Да-да, верю. Как у вас там? Верю всякому зверю, даже ежу, а тебе, Иван, погожу.

– Ошибаешься, Рольф-Пешеход, я – Юрий, можешь обращаться Георгий. Православная традиция, понимаешь?

– Сколько еще людей на базе?

– Все здесь.

– Врешь, – блондин ощерился не хуже самого Семецкого, бледного от боли и державшегося только на силе воли. Обезболивающее должна была уколоть Маша час назад, но явно не успела.

Норвег покачал головой и повернулся к своим:

Knut, gi meg kniven, fort![1]

Васильев выругался. А Макар услышал только одно знакомое слово. Похожее на английское.

– Endelig… Hei, Bjarne, gå og løs skittstøvelen for tungebåndet.[2]

Рыжий коренастый норвег даже не подошел. Шевельнул рукой у пояса и выпрямил ее в сторону блондина. Тот поймал брошенное и спокойно показал Семецкому небольшой и узкий нож:

– Jeg vil si at nå er det på tide å snakke, men jeg vil ikke[3]. – Он снова улыбнулся своей волчьей усмешкой. – Не понял? Мне просто нравится то, что сейчас я смогу поступать, как мои предки. Эй, бабы, смотрите и думайте, следует ли вам дальше возмущаться.

Васильев, побагровев, встал. Открыл незаметный шкаф, вмурованный в стену и достал автомат с толстым стволом. Его-то Макар узнал, с «валом» он очень любил бегать по Зоне.

– Ашот, оставайся здесь и следи. Придешь на помощь, если мы с Макаром не сможем справиться. И не спорь, врач у нас один, а штопать меня точно придется.

Ашот кивнул.

– Удачи, брат. Следи за Макаром.

Глава седьмая

– Их человек восемь, Макар. Четверо в столовой, двое или трое на постах, один или пара на самом судне, – Васильев, поднимаясь по каменному пандусу к станции, накручивал глушитель на «грача». – Твое дело простое – прикрывать мне спину и смотреть за входами из коридоров. Укройся и, не отсвечивая, просто возьми на прицел ближайший выход и жди.

– Почему восемь?

– Посудина небольшая, – Васильев остановился перед дверью. – Больше там не поместится, все свободное место под улов и мишек с моржами.

– Почему пистолет?

– Удобно, – Васильев прикусил губу. – Слушай внимательно, Макар. Если я не смогу справиться, не становись бесполезным героем. Сдавайся, выживи и потом, если захочешь и сможешь, отомсти. Просто пойми простую вещь: там не люди. Там зло, хоть оно и говорит по-нашему, ходит на двух ногах и выглядит как мы. И не думай, что дело в национальности, дерьмо частенько матерится по-русски, уж поверь. Сейчас все просто: есть мы, и есть они. Не геройствуй, просто выживи и помоги остальным. Понял?

– Да.

– Пошли.

А дальше Макар как будто попал в игру. Или в фильм, глупо, но именно так. Со стелс-режимом, будь он неладен.

Коридоры станции только кажутся длинными и даже просторными. Сейчас, заставленные всем барахлом, собранным по базе, отставленным за ненадобностью, притащенным с ангара и гаража, закупоренные для будущей консервации, они стали тесными.

Но Васильеву эти узкие проходы были как дом родной. Или как вода для акулы, точно, точно! На нее, опасную и хищную, Васильев походил больше всего. В одном свободном костюме, сбросив куртку, с ремнями подогнанной разгрузки, с АС «Вал» за спиной, с пистолетом в руке, он двигался именно так. В своей стихии, легко, свободно и смертоносно. И Макару даже стало стыдно за несколько нехороших мыслей в сторону фээсбэшника.

Задача кажется простой: добраться до столовой, попасть внутрь и перестрелять норвегов. Для кино – очень просто, раз – и все. Только тут не кино, тут жизнь и двое детей внутри не такого уж маленького отсека.

Самое главное сейчас – не мешать. Превратиться в тень и не мешать. Макар попробовал, вроде получилось.

Васильев крался как кот, мелко и мягко перебирая ногами, обутыми в теплые чулки. Только сейчас стало видно – все металлические свободные части автомата замотаны мягкой черной изолентой и совершенно не звякают при ходьбе. А разгрузочный жилет утянут так, что не скрипит, хотя чему скрипеть, если все ремни нейлоновые?

Шаг за шагом, между нескольких боксов, где механизмы должны были крутить пробирки, перемешивая воду, морскую, пресную, ледниковую, мимо зачехленных геологических устройств, старых добрых, из металла и стекла, сейчас совершенно ненужных. Вдоль длинных контейнеров для сбора грунта, льда, камня и плавника, через лабиринт паллет с утянутыми пленкой различными емкостями, которые так нужны были Жанне. Никогда раньше не бросалось в глаза, как все это барахло мешает идти и прикрывает, прячет в себе, растворяет хищную крадущуюся фигуру человека. Того, чьи умения и возможности сейчас точно казались для пацана такими же далекими и несбыточными, как Китай.

Рука вверх, кулак сжат. Стоять! Хочется вжаться в стену и закрыть руками уши. Семецкий не кричит, не жалуется, не плачет, не грозит. Кричит Жанна, кричит и плачет, а Аня просит остановиться. Семецкий… Семецкий смеется, захлебывается диким истеричным хохотом, заливается и захлебывается им, сыплет матом так, что даже Макару стыдно, но это правильно, нужно, как еще сейчас-то?!

– А-а-а, ебаная ты сивая паскуда! Ты умеешь своей ковырялкой работать… о-о-о-о… хорошо, блядь, хорошо-то как, Настенька! Можно, падла, буду называть тебя Настенькой, а? А-а-а!!!

– Гдйе войенние?! Говорйи. Вы говорите!

– Нет военных, – Маша говорит устало, но твердо. – Что вы делаете? Вы же человек!

– Еб твою намотай, викинг ты пальцем деланный… а-а-а… тебе же русским языком говорят, уебатор, нет у нас военных… о-о-о…

– Отпустите его! Отпустите! А!

– Ешо вакнэш, следушайа ты. Лучче сама скажйи, гдйе войенние, он станет… останется целим… не совсем, но хорошо, хорошо же, да?.. Knut, har vi loddebolt?[4]

– Ah! Gutta, Bjarne har bestemt seg for å stikke loddebolt inn i ræva på den røde russeren![5]

– Den kan du stikke inn i ræva på han òg, Knut, hva er det med deg? Denne tispa med rund rumpe har flere interessante hull.[6]

Молчание со стороны рыбаков, секундное, и громкий гогот, шлепки по плечам:

– Gutta! Skipperen vår er et monster og en kjernekar, ja![7]

Васильев непонятно кхакнул, скрипнул зубами и начал действовать. Без всяких подготовок и попыток пробраться в столовую как-то иначе. Он просто совершенно неуловимо-быстрым движением открыл дверь и оказался внутри. Почти бесшумно. Этой бесшумности хватило на два первых выстрела.

«Грач» кашлянул, второй раз, Васильев пропал из поля зрения, мягко катнувшись в сторону. В ответ ударило громом, явно из дробовика, закричала Маша. Норвеги заголосили, кто-то дико завыл, улетая воплем далеко-далеко вверх. Макар прыгнул следом, ловя глазами происходящее.

Блондин держал за горло Аню, закрываясь ею от Васильева, следившего за ним стволом. В руке норвега нож, длинный и тонкий, приставлен прямо к шее Ани. Маша, бледная, удерживаемая мужем, плачет. Жанна, закрыв собой Машеньку, прячется в углу, дико косясь на лежащих браконьеров, хрипящих и умирающих. Один из них, достаточно молодой, почти плакал, зажимая рукой дырку в шее. Кровь между пальцев не брызгала, но текла обильно, превращая бетон вокруг в поблескивающую красным лужицу.

– Опустьи! – норвег кивнул на «грача».

– А болт на воротник? – поинтересовался Васильев. – Нож убери, паскуда.

– Не понимаю.

Васильев нехорошо усмехнулся. Замер, глядя на блестящие Анины глаза. Дернул щекой:

– Ta vekk kniven, drittsekk. Vil du slå henne ihjel? Gjør det. Jeg vil skyte deg i knærne, Ragnar Skinnbukse, så vil de gro igjen, da vil jeg rive innvollene ut av deg, spikre dem opp på vindmølle og få deg til å løpe rundt.[8]

– Васильев! – рявкнул Иван Сергеевич, побелев. Он знал норвежский?! Макар открыл рот, пытаясь понять, о чем идет речь.

– Хера! – совершенно чисто сказал блондин и…

Звонко разлетелось оконное стекло, впуская внутрь ветер и вороненый длинный ствол. Ждать, пока русские придут в себя, он и его хозяин не стали. А браконьеры стреляют хорошо. Ствол рыкнул, выплюнул рыжее пламя.

Васильев вскрикнул, вскинул голову, плеснувшую кровью, завалился назад.

– А-а-а-а-а-а!!!

Макар подхватил свой АК и нажал на скобу, стараясь только удержать автомат.

Очередь хлестнула в сторону разбитого стекла, туда чмокающе впились сразу несколько пуль, прежде чем калаш все же повело в сторону.

– Din lille dritt![9]

Из-за спины… Из-за спины?!

Макар взвизгнул, поворачиваясь. Рыжий, заросший по глаза норвег бежал по коридору, вскидывая винтовку. И целясь.

Дах! Дах!

Голова браконьера разлетелась, заляпав ближайшую стену огромной кляксой, серо-красной и тут же потекшей вниз.

– Макар!

Ашот, пинком отшвырнув тело убитого норвега в сторону, несся к ним.

– Макар!

Маша?

Он развернулся.

Блондин отступал спиной к двери, ведущей в коридор, той самой, которая выходила к морю.

Маша, подхватив «грач» Васильева, целилась в него и плакала. Аня, смотря на нее зареванным лицом, кривила рот и молчала.

– Стоять!

Нож чуть коснулся тонкой Анькиной шеи. Кровь побежала вниз тут же, красная и яркая, такая же ненастоящая, как Васильев, слепо смотрящий в потолок.

– Стоять!

– Мама!

– Аня!

Маша плакала и продолжала наступать. Нож чуть двинулся вперед, войдя под кожу на миллиметр. Маша встала, не опуская ствол.

– Макар, не опускай оружие! – Ашот оказался внутри столовой.

Он косился на отступающего норвега, на прижатую к нему Аню, на лежавшего Васильева и на Семецкого, нырнувшего в обморок, залившего кушетку, к которой был привязан, кровью из левой руки.

– Я ухожу! – акцент куда-то пропал, как будто раньше был так, для развлечения, для подражания русским фильмам про эсэсовцев. – Военных у них нет! Если кто зайдет за спину – нож острый. Девчонка умрет!

– Что с Жанной? – Ашот, не опуская АК, двинулся вбок. – Жанна?!

Макар покосился и оторопел. Когда и кто успел попасть в нее? Машенька громко заревела, вся мокрая, размахивая ручками, разбрызгивающими красное, снова чертово красное!

– Не идти за мной! – каркнул норвег.

– Ашот! – Иван Сергеевич протянул руки к врачу. – Дай мне ствол! Мой у нас…

А дальше все слилось в какой-то кошмар.

Макар и Иван Сергеевич все же пошли за норвегом. Как так вышло? Да просто, как и все сложные страшные вещи. Очень просто.

Маша бросилась первая, но Ашот ее остановил, кивнул на лежащую и белую-белую Жанну. Взял за плечи, тряхнул:

– Самое главное, чтобы Аня осталась жива! Понимаешь?!

Маша, молча плача, кивала, кивала, кивала.

– Жанна умрет, если ты мне не поможешь. Маша!

Вот так они и провожали норвега, мелкими шагами отступающего назад и не отпускающего Аню. Там, у кромки воды, стоял небольшой ялик с веслами. Там ждал еще один норвег, взявший Макара и Ивана Сергеевича на прицел. Пришлось прятаться за камнями.

– Папа!

Иван Сергеевич поднялся. Грохнуло, Иван Сергеевич охнул и осел, зажимая плечо. Дикими глазами покосился на Макара и надавил на его плечо рукой:

– Сидеть!

Макар заплакал. Как маленький, взял и заплакал. А с моря долетело, перекрывая Аню:

– Она мне нравится! Ro, Torvald! Vi stikker![10]

Ивана Сергеевича Макару пришлось уводить почти силой, так он рвался в холодное спокойное море, к сейнеру, тихо уходящему к горизонту. Он сломался, когда его начало колотить, а кровь проступила через оторванный рукав рубашки, перехвативший плечо.

Макар провел его внутрь и ушел назад, прихватив брошенный Ашотом подсумок с магазинами. Он не верил, что норвеги вернулись, но оставить караул не мог. Думал, что так правильно. За ним пришла Маша, часа через три, когда Макар продрог до самых костей. Пришла, накинув ему на плечи собственный тулупчик. Села, подняв капюшон теплого анорака, и задымила невесть откуда взявшейся сигаретой.

– Спасибо, Макар.

Макар всхлипнул и постарался отвернуть свое распухшее, красное и зареванное лицо. Ничего он не смог сделать для Ани, вообще, идиот и трус!

– За что?

– Иван сейчас спит. Мало ли как могло здесь пойти, а ты мне его привел.

– Как Жанна?

Спрашивать про Васильева не хотелось, там все понятно даже Макару. В голову прилетело – сколачивай гроб. Маша зябко повела плечами, прикурила следующую:

– Ашот говорит – выживет. Пуля тяжелая и крупная была, повезло. Прошла насквозь, важные сосуды не задела. Только…

– Что?

Маша вздохнула:

– Детей у нее больше не будет. Только Машенька.

Макар понимающе кивнул.

– Она же осталась жива?

Кто «она» спрашивать не стоило, и так ясно. О ком могла спрашивать мать, потерявшая дочь из-за каких-то ублюдков, не желающих быть людьми? Именно, что только про нее.

– Да. Я видел.

– Молодчина. Ты молодчина, мальчик.

– Я не мальчик.

– Ну и не девочка же… Прости, Макар. Ты просто молодец, наш юный мужчина. Ты спас Васю.

Макар открыл рот и повернулся к ней, уставившись блестящими глазами.

– Живой?!

– Да. Кривой теперь будет, на один глаз, но живой. Ашот, правда, гарантий не дает, ждет, когда тот в себя придет, постоянно рядом. Говорит, будь калибр в пять с небольшим, сейчас бы пришлось могилу копать или саван шить, чтобы в море опустить. А так, надеюсь, Вася с нами будет. Такой, как нам нужен, не овощ.

Она вздохнула.

И заплакала, закрыв лицо рукавом. Макар положил руку ей на плечо, постоял рядом, покосился на совершенно пустое море и отправился на станцию. Дошел, подумал и вернулся, даром, что зубы стучали друг о друга громче, чем чайки клювами по выброшенным морем тюленьим костям.

– Маша, пойдем домой.

– Домой?!

Маша криво улыбнулась, не вытирая слез.

– Домой… Дом, Макар, это человеческое тепло, а не стены с крышей. А мое тепло уплыло вон куда-то туда…

– Маша, пойдем. Холодно, заболеешь.

Странно, но та послушалась, Макар помог ей встать, подставил плечо и пошел назад в Треугольник.



Ночью ему пришлось помогать Ашоту, когда Васильеву вдруг стало плохо. Он таскал нужные коробки с ампулами, зажимал рану с вдруг снова пошедшей кровью, вытирал, мыл, качал ручку небольшого насоса, уходившего трубкой внутрь Васильевской головы. Заснул Макар только утром, рядом с Семецким, мягко сопящим и хлюпающим губами после обезболивающего. Два пальца Ашоту пришлось отнять и вогнать в вены побольше успокоительного, отправив теплотехника в дремуче-наркотический сон.

– Макар.

Он проснулся, сел, оглянулся. И вспомнил все вчерашнее. Тоска накатила сама по себе, непрошенная и наглая.

– Макар, – Ашот присел на койку. – Надо сходить и набрать солярки, потом принести продуктов и воды. И помочь Маше. Вставай, умывайся и вперед. Мне надо дальше следить за ними.

Ашот кивнул на троих людей, лежащих в крохотном лазарете и спящих. Васильев сопел, но сопел как просто человек в глубоком сне. Макар улыбнулся, вдруг обрадовавшись ему, живому, как родному.

– Я все сделаю, Ашот, не переживай.

– Проверь горизонт.

Точно, проверить горизонт. Точно, теперь всегда же так, каждый день, даже ночью.

Макар встал, подошел к мирно спящему Семецкому. Поглядел на куцую руку, недавно такую ловкую и умелую. Чуть постоял рядом с Жанной, около которой, сумев как-то втиснуться и совершенно не шевелясь, лежала Машенька и смотрела на Макара. Он погладил ее по голове и отправился по делам.

Завтрак будет потом, надо успеть сделать побольше, пока раненые не пришли в себя. Ашот объяснил, что утром начал уменьшать дозу, чтобы не возникло привыкания и чтобы организм лучше перестраивался на нормальную работу.

Маши Макар не заметил, пока не вышел наружу, поднявшись на крышу модуля, выходившего к морю. Тут она и стояла, с АК и биноклем.

– Пусто, Макар.

– Хорошо.

И замолчал. Наверное, «хорошо» сейчас как раз наоборот, плохо. Ведь покажись на горизонте мачта и светлый корпус сейнера, жизнь потекла бы снова нормальной чередой. Если можно говорить о нормальности такой жизни.

– Хочешь на завтрак омлет?

Макар улыбнулся и кивнул.

– Сделаю сейчас. Ты мне только порошки принеси.

Точно, сейчас принесет, яичный и молочный, их Маша не жалела, говорила, мерзлота мерзлотой, а грызуны все равно доберутся, природа у них такая, лучше съесть людям. И даже из этих странноватых субстанций, заливаемых водой, она умудрялась делать самую настоящую вкуснятину.

– Аня омлет никогда не любила. Здесь есть начала только потому, что надо.

Аня умная, это точно.

– Знаешь, Макар… – Маша посмотрела на него. – Ты веришь в интуицию?

– Да.

– Вот моя мне говорит, что ее мне больше не увидеть. И так больно… Только, понимаешь, я почему-то верю, что у тебя, может, сложится по-другому. Надеюсь, так и будет. Пошли отсюда, не дождемся никого. Шторм идет. Ты понял, что еще сегодня случилось?

Макар пожал плечами.

– Солнца нет.

Солнца? Точно, нет. И…

– Ночь началась. Пойдем, Макар, нам многое надо сделать.

Холод веков-1

Ее родственники давным-давно умерли. Тварь была последней, доживала свой долгий век на самых задворках бывших владений. Тварь, много лет царствовавшая на плодородных землях лесостепи и южных отрогах Урала с густыми выплесками тайги, почти разучилась опасаться кого-то. Почти.



Здесь холод безграничен, как и пустота, порождающая его. Здесь царит мрак, простираясь даже не на миллиарды километров, на дальность полета света. Здесь нет ничего живого, а ценность жизни равна пустоте и не дороже солнечного тепла. Это космос, безграничный, беспощадный и бессмертный. Пустота, породившая тысячу тысяч жизней и сгубившая еще больше. И на его окраине, посреди бесконечного ледяного пространства, крутится вокруг своей звезды крохотная голубая планета.

Земля, в конце двадцатого века казавшаяся открытой и известной людям почти полностью. Дом тысячи тысяч существ, рождавшихся и уходящих в прошлое бесследно, не умевших говорить, но умевших жить, умирать и убивать. Крохотный шар жизни, беззащитный перед бездной, где он плыл и плывет уже миллионы лет. Плывет, иногда загадывая загадки без ответов и подкидывая обманки самовлюбленным обезьянам, которые жили на нем и считали себя венцом творения.

Загадки? Зачем загадки были нужны людям сгоревшего мира, им хватало настоящих проблем и забот. И наплевать на простые вещи, такие ненужные и такие необязательные.

Зубам мегалодона из бездны Челленджера на самом деле от трех до десяти тысяч лет, а не миллионы. И это совсем ничто для истории.

Новозеландские летчики регулярно врали о замеченных на границе лесов и гор «истребленных» птицах моа.

Легенды о снежных людях, русалках или драконах были у совершенно не пересекавшихся между собой расах, нациях и этносах.

Гигантскую акулу-мегапасть выловили случайно и во второй половине двадцатого века, до того момента ученые, узнай о такой странной рыбе, подняли бы говоривших на смех.

Причину смерти динозавров наука так и не смогла назвать однозначно, на сто процентов уверенно и без изменений в дальнейшем.

Земля плывет в безбрежном космосе, открытая и почти беззащитная, каждую секунду готовая погибнуть от вторжения из черных ледяных глубин Вселенной. Семье твари не повезло и, одновременно, на них свалилось величайшее благо, превратив не самых опасных хищников в императоров плейстоцена и неолита, властителей, ненужных ни одной академии наук. Верить в басни со сказками якутов, чукчей и иннуитов не хотели ни при царе-батюшке, ни при коммунистах.

Тварь была предпоследней в роду, угасавшем уже несколько лет. Саблезубые огромные кошки, загнавшие семью на край выжженной пустыни, не пошли дальше, они решили, что зашли достаточно далеко, оставив тварь замерзать в ледяных пустынях. Род твари должен был умереть к концу следующей недели, ведь дорогу назад перекрыла стая медведособак, стороживших единственный водопой.

Холодная бездна, из века в век кидавшая в голубое яблоко посреди себя все подряд, спасла неудачников. Но сперва они все умерли.

Метеорит ударил жарко и оглушающе громко, разбросав вокруг себя груды песка и невидимую, но ужасающе сильную низкочастотную волну. Мешанина твердых пород, металлической крошки и неизвестных Земле минералов прятал внутри обжигающе холодный кусок зеленовато-голубого льда. Льда, который остался от оазиса, что спустя сотни тысяч лет какой-нибудь умник назвал бы экзопланетой. И в нем, крохе уничтоженной космосом колыбели жизни, к роду твари пришла сила. Странная, чужая и мощная, сумевшая за час, оставленный искалеченным телам, засыпанным песком, пеплом и прахом, победить смерть. И подарить смерть тысячам и сотням тысяч созданий на многие-многие поколения впереди.

Тварь родилась, когда сила начала угасать. Ничего не вечно, века сменяли века, тянули за собой тысячелетия, изменения климата, географии и даже воздуха. Семья Твари временами, когда сила, пришедшая с неба, требовала возрождения самой себя, искала глубокое и надежное укрытие, ложилась в спячку, иногда длившуюся даже не годами. Сила не стремилась захватывать все, куда могли дотянуться родственники Твари, сила, несмотря на свою почти невидимость, казалась умной. Но и она ошибалась, платила важную цену, возможно, что даже главную – часть самой себя.

Сила вела их по дороге, полной агонии, крови, забранных жизней, дарящих жизнь им, носящим в себе частички ее, помогавшей выбраться из самых непростых ситуаций с передрягами. Они шли по неведомому курсу, прокладываемому вслед самому пульсу планеты, бившемуся в разных ее точках. Помнили огромных бескрылых пернатых, легко догонявших и убивавших оленя одним ударом клюва, двух чудовищных плотоядных свиней-эндрюсархов, защищавших Силу почти два десятка лет, чудовищно огромных мастодонтов и первых слабых двуногих уродцев, только-только начавших драться палками и камнями.

Семья Твари забирала себе существ, встреченных на своем долгом пути. Обращала в слуг, превращала в живые инкубаторы, разрастаясь внутри них и бросая высосанные оболочки. Повелевала их мускулами, глазами, нюхом, слухом и даже теми органами чувств и чувствами, которым не нашлось бы места в мире, где люди сожгли себя вместе с планетой. Путь семьи Твари был длинным. Даже чересчур. И с ошибками.

Первая мать семьи погибла под тяжестью стада грубокожих исполинов, вооруженных бивнями, размахивающих хоботами и несущихся через пылающие джунгли Юкатана.

Главный воин и хозяин, решив подмять под себя огромного тупомордого медведя и забрать себе мили огромной пещеры в Скалистых горах, разлетелся на десятки ярдов ошметками мяса, странно подергивающегося и не желающего умирать. Но ни один падальщик не рискнул подойти или подлететь к ним.

Смуглые черноволосые охотники, вооруженные костяными дротиками и яростью, смешавшейся с желанием отомстить чудовищам, сожравшим несколько стойбищ у Великих озер, решились пройти по следу Великого бизона, по которому семья Твари, тогда уже шевелящейся в утробе младшей матери, убегала от тысячи людишек, знавших про демонов, оживляющих даже трупы и сжигавших тела издалека и без остатка.

Тварь появилась на свет в дико холодный год, застудивший пролив, позже названный Беринговым на пять-шесть метров вниз. Первенец поредевшей семьи обагрил кровью не только младшую мать. Последний из двух воинов-мужей, не сумевший поднять огромного иркуйема у острова Кодьяк, остался, заплатив своей жизнью и не дав убить дарующую жизнь. А у инуитов, великих северных охотников, от Аляски и до Колымы, в сказках, рассказываемых у костра или очага, навсегда остались предания про злых великанов-людоедов, инуп-сукугью, желавших уничтожить все рода побережья, но остановленных великой матерью вод Седной.

Тварь росла на бесконечном океане разнотравья мамонтовых степей, раскинувшихся от Чукотки до Колы, росла, набираясь сил и опыта. Века проходили мимо так же, как тяжело топали мамонты, шерстистые носороги и хищные пещерные львы, жившие и убивавшие на еще молодой Земле.

Сила, великая и бесконечная, начала болеть, когда умер последний из воинов-мужей. А вторая мать, воспитавшая Тварь после гибели воина-мужа, родила сестру Твари. Себе на беду.

Сестра убила мать, лишь чуть подрастя, и забрала всю Силу, что смогла, вдохнув в нее новую жизнь своим телом, изменившимся еще в утробе из-за нескольких небесных камней, посреди которых мать ее рожала. Сила хлестала вокруг видимыми зеленоватыми плетьми, и Тварь бежала дальше, уходя все дальше к Северу.

И за ней, меняя имена, шла память о чудовищах, приходящих вместе с восточным ветром, наполняя чумы, юрты и иглу именами, произносимыми лишь шепотом и лишь при свете. Упыри-еры, восставшие деретники, ночные убийцы в мохнатых шкурах, прячущиеся внутри медвежьих шуб людоеды-куквеаки, насланные людьми кожаных лодок и тюленьих курток со штанами. Юкагиры, обживающие тайгу, прятались от чучун и ренкя, забиравших детишек. Люди всегда ищут врагов и колдунов в подобных себе, потому якуты резали эвенков, те и юкагиры искали по побережьям инуитов, и все вместе боялись чукчей и их демонов-абасы. И никто из шаманов и женщин, ведающих духов, не мог понять простой вещи: кровавая и страшная дорога лишь отражала погоню сестры Твари за ней. Или за ним, тогда Тварь, болея вместе со своей оставшейся Силой, не помнила даже своего пола.

Они встретились в краю долгой ночи, испещренной такими же зеленоватыми сполохами, как и Сила, тянущаяся к Твари вместе с острыми когтями сестры. И все это видела лишь безбрежная мгла, нависшая над ними.

Наверное, народы, верящие в Отца-Небо или Мать-Ночь, в чем-то правы. Космос, бесконечно играющий со своими детьми-мирами, в ту ночь вытворил злую шутку. Бросил вниз метеоритный дождь, добравшийся, как назло, точно на узкий каменный язык, нависающий над ревущим ледяным океаном. На язык, где Тварь готовилась погибнуть.

Метеоритный дождь раскаляется и сгорает в атмосфере Земли. Но этот… этот принес с собой настоящее дыхание Бездны, баюкающей в себе все планеты. Тварь замерзла в один миг, успев лишь увидеть, как тухнут зеленые разводы Силы напротив.

Камень, не выдержав холода, рассыпался в прах под ними. И воды жадно слизали с Земли все упоминания длинной-длинной Дороги Охоты и Смерти.



Тварь проснулась вместе с дрожью Земли, сгорающей в пламени войны. Тварь проснулась. Больная, слабая, но не умирающая.

Иной

Глава восьмая

Старенький дизель от электрогенератора ревел в глушитель, не в такт клокотал чем-то в стальном нутре, грозя вот-вот помереть, но исправно жрал драгоценную солярку, тянув на себе двоих седоков и небольшую тележку-прицеп. Макар уверенно правил самодельным, как его в шутку прозвали, ровером, так и норовящим распороть мягкие баллоны, стянутые полосками моржовой шкуры, об острые камни. Скорость, конечно, всего ничего, километров тридцать в час – один бы Макар дошел пешком, чего там прогуляться десяток кэмэ – ерунда. Но как притащить тонну мяса, жира и костей на себе? То-то и оно. Макар снова вильнул, объезжая торчащий шилом обломок скалы. Васильев похлопал Макара по плечу и махнул рукой в сторону невысокого земляного гребня. Туда Северов ровер и направил. Оставшиеся пять километров предстояло идти пешком, чтобы зверя не спугнуть.

Прея в песцовых шапках и куртках из тюленьей шкуры, они шли против ветра, выжидая по часу, а то и по два, пока ветер снова не задует от городка моржей, относя человеческие запахи подальше от стада. Морж – зверь чуткий. Еще лет десять или пятнадцать назад клыкастые толстяки-великаны, заметив, а то и учуяв присутствие человека, попрыгали бы в воду и все, охота закончена. Но не теперь. Последние две сотни метров до наблюдательного пункта – кучи валунов, когда-то оставленных сошедшим ледником, Макар и Василий преодолели ползком и залегли, присматриваясь к городу.

За прошедшие два десятка лет после атомных бомбардировок моржи, да и не только они, сильно изменились, заполучив от щедрот матушки-природы всякого для защиты и нападения. Широкий пляж, давным-давно облюбованный ластоногими, превратился в подобие форта. Полутораметровый вал из камней и грязи прикрывал городок со стороны суши широкой дугой. То тут, то там на искусственных насыпях дежурили часовые – молодые моржи, у которых успели отрасти все четыре клыка-бивня, но костяные щитки на груди, голове и боках все еще зияли прорехами. Зрелый морж-самец укутан костяной броней как черепаха панцирем, и попасть копьем между пластин почти нереально. Ну, только если бить почти в упор, с пары метров, после чего бесславно погибнуть.

Помимо брони, явно подросших мозгов и клыков, эти твари обзавелись длинными и когтистыми рука-лапами, которыми в равной степени одинаково строили свои укрепления и рвали в труху любого, включая также подизменившегося полярного мишку. Эти клыкачи когда-то вытеснили, а проще говоря, перебили и сожрали обычных моржей и тюленей, присвоив себе их лежбища. Страшно? До жути. Но мясо для жителей треугольника было важнее.

Макар достал бинокль, рассматривая городок и выбирая жертву – обязательно молодого не успевшего нахватать радиации бета-самца. Альфа-самец, он же вожак и царек местных мутанто-ластоногих, лишь один. Он возвышался над лежбищем, занимая многотонной тушей середину городка. Васильев уже обжегся один раз, убив рыжего вожака морских зайцев, из-за чего станция осталась без тюленятины почти на год – гибнет альфа, стая, погрязнув в разборках за первенство, разбегается. И где их потом искать? Хорошо если осядут на другом конце острова. Источники ценного мяса следовало беречь.

Тем временем, жизнь на лежбище моржей шла своим чередом. Два десятка пепельно-бурых самок возились с малышней, так и норовящей сбежать к воде. Важные клыкачи с торчащими щетками седых усов порыкивали на моржат, неспешно патрулируя берег – явно опасаясь нападения белуг. Звери рангом пониже таскали к подножию «трона» рыбу и добытое мясо – ластоногих помельче. Хруст размалываемых костей и чавканье разносилось на добрую сотню метров, перекрывая привычный гвалт лежбища. Макар в очередной раз рассматривал жрущего вожака и думал: «Сколько ему еще осталось править, года два-три?»

Закованный в броню из костяных наростов, отзывавшихся сухим скрежетом при каждом движении, исполин был старым. Сколько ему лет, Макар не знал, может и все двадцать. Но пятна бледно розовой шкуры на мускулистых ласто-руках и на морде говорили о преклонном возрасте. Молодой или просто взрослый морж – он бурый.

– Гляди, – шепотом привлек внимание Васильев. – Во-он тот, слева. Видишь?

За годы зрение до конца так и не восстановилось, черные точки, блеклые цвета и близорукость портили картинку. Макар протер слезившиеся глаза и перевел бинокль на левый край моржового стойбища. Совсем молодой самец, только-только обраставший костяным панцирем, пригревшись на солнце, дремал, опершись широким боком на земляной вал.

– Ага. Нарушает устав – спит на посту.

– Вот мы его за это сейчас и расстреляем, – отозвался Васильев, расчехляя гарпунное ружье.

Макар, усмехнувшись в бороду, искоса глянул на возившегося с гарпуном старика, как всегда отпускавшего солдафонские шуточки. Хотя, как старика? Ему где-то лет пятьдесят пять или пятьдесят шесть. За прошедшие годы Макар привык к своей новой семье, влился в нее, стал частью. Отца, оставшегося на Новой Земле и наверняка погибшего, он никогда не забывал, но постарался попросту оставить в прошлом. Так было легче. Даже сейчас.

Тем временем одноглазый Васильев развернул длинный стальной трос, рассчитанный на вес в три тонны, так сказать на добычу с запасом. И стал привинчивать к ружью – стальной трубе с рычагом клапана и приваренным прикладом, трехлитровый баллон со сжатым воздухом. Заскорузлые пальцы бывшего фээсбэшника затряслись, от чего горловина баллона никак не попадала в выемку соединительной муфты. Макар заметил это и предложил:

– Давай я заряжу. А ты пока веревку с тросом соедини и вытрави на всю длину.

Василий сверкнул оставшимся глазом, скрипнул пеньками зубов, но промолчал. Макар знал от Ашота, что у Васильева развилась какая-то разновидность артрита, ограничившего подвижность рук. Но жалеть бывшего гэбэшника в открытую было себе дороже, затрещину словить – раз плюнуть.

Способ добычи моржей они отработали за годы до автоматизма. Один стрелял из гарпунного ружья зверю в грудину, чтобы подпружиненный носок, пробив двадцать сантиметров шкуры и жира раскрывшись стальным цветком, зацепился за ребра или застрял в хребте. А второй охотник уже бил гарпуном в шею, чтобы зверь не смог зареветь, привлекая внимание сородичей, а поскорее истек кровью, ослаб и не рвался с длинного поводка.

Северов зарядил оба ружья, проверил давление на манометрах – в норме. Затем закрепил конец троса за кольцо на гарпуне. Ощупал бутылки с зажигательной смесью, которые он держал в поясной сумке на случай экстренного отхода. Теперь оставалось подобраться для выстрела как можно ближе, метров на тридцать. Можно и больше, гарпун надежно пробивал шкуры ластоногих и с пятидесяти метров, правда, попасть из самодельного пневморужья становилось уже совсем сложно. Вымазав руки, лицо и оружие в смеси золы и топленого моржового сала, чтобы перебить запах человека и железа, они поползли к выбранной цели.

Ползти по открытой местности, волоча за собой трос, медленно, метр за метром, вымеряя каждое движение, сливаясь с пестрым ковром изо мха и лишайника при свете яркого солнца – та еще задачка. Конечно, ночью легче, чего уж. Ночь уже через месяц, но ждать так долго нельзя. Стая, скорее всего, попросту уйдет с лежбища до следующего полярного дня. А моржи в этот момент ревели, воняли рыбой, чесали друг другу спины своими страшными бивнями, лепили из грязи подобие загончиков, отгораживаясь от суетливых соседей. В общем, жили, не ожидая нападения.

А Макар, глядя на эту идиллию, почему-то вспоминал день, когда на станцию напали норвежские браконьеры. Тогда жители арктического треугольника победили. И теперь, подбираясь к лежбищу, они сами были теми норвежцами – пришли отнять жизнь у других, чтобы выжить самим.

Васильев, добравшись до удобной ложбинки, подал сигнал Макару и потихоньку, не спеша, приподнял ружье, обшитое песцовой шкуркой. Острое жало гарпуна с отставленным носком глядело в мерно дышавшую тушу. Макар тем временем отполз на три метра правее и прицелился в горло моржа, ниже едва видневшегося ушного отверстия, где костяная бляшка еще не наросла. Молодой морж, прикрыв глаза, дремал.

Макар рывком открыл клапан баллона, высвобождая все пятьдесят атмосфер давления. С упругим «ш-шд-ду» двухкилограммовый гарпун, дзинькнув тросом, пробил горло моржа насквозь. Хрипя и фонтанируя темной кровью, могучий зверь, суча когтистыми лапами, стал заваливаться на бок.

Послышалось второе «шд-ду» и блеснувшая на солнце стальная молния ударила моржа в грудину. Васильев рванул трос на себя. Гарпун, вспоровший двадцать сантиметров шкуры, жира и мышц, уцепился раскрывшимися когтями носка точно меж ребер. Издав гортанный вопль, молодой зверь повалился на земляной вал, удачно свесившись через край. То тут, то там, по всему стойбищу заголосили часовые, к валу уже спешили седые клыкачи.

– Валим! – скомандовал Васильев и, подхватив ружье, кинулся бежать.

Макар бросился следом. Охрана моржового поселка грузно переваливалась через вал, чтобы преследовать нападавших но, проковыляв метров пятьдесят, остановилась, грозно рыча людям вслед. Остальные моржи окружили убитого сородича плотной толпой.

Шагом вернувшись к роверу, Макар ощупал двигатель и, убедившись, что тот не просто остыл а еще и замерз, зажег небольшие горелки на моржовом сале под масляным поддоном и топливным баком. Васильев же, усевшись на телегу, стал распаковывать мешок, доставая вяленое мясо, печеные яйца и немного зелени.

– Подождем пока успокоятся, – Василий протянул кусок мяса Макару и принялся разжевывать свой.



Ровер надсадно ревел движком, выдавая все тридцать, а то и тридцать пять километров в час, приближаясь к городку моржей. Васильев, держась за поручни, приготовил крюк, на цепи закрепленный к раме мотоповозки. Возбужденные убийством сородича и приближающимся шумом, моржи беспокойно сновали по территории лежбища. Возвышавшийся горой альфа-самец гортанно лаял, раздавая команды клыкастому гарнизону.

Машина приблизилась к валу метров на пятнадцать, Васильев стал забрасывать бутылки с зажигательной смесью, огонь вспыхнул, жирно чадя и разбрызгивая белые искры. Кинувшиеся было в атаку моржи отпрянули от ревущего пламени, оттесняя грузными телесами самок и молодняк к воде.

Крюк, волочившийся по земле, зацепился за трос, машина встала на дыбы, истошно ревя движком и разбрасывая камни. Но гарпуны засели крепко. Макар, навалившись на руль, вдавил педаль газа, выжимая из дизельного движка все крохи лошадиных сил. Туша сдвинулась с места, все быстрее волочась, увлекаемая звенящим тросом. Теперь дело оставалось за малым: удалившись на приличное расстояние, спокойно затянуть тушу лебедкой на прицеп и не спеша доставить на станцию.



Макар подрулил к воротам, подождал, пока Васильев их откроет, и завел ровер под крышу ангара. На шум из главного модуля вышли Ашот с женой Жанной. Кто как не медик сможет со скрупулезной точностью разделать подвешенную на крюке кран-балки тушу весом в тонну? Только медик Ашот.

А морж – зверь крайне ценный в хозяйстве. В его могучем теле почти нет бесполезного. Толстая, даже толстенная шкура в десять сантиметров, усиленная природной костяной броней, – это прекрасный материал для укрепления обветшавших стен жилого модуля станции, материал для крепких жилетов, подошв и лодок.

Десятки килограммов жира будут растоплены и залиты в бочки, чтобы потом стать топливом для костров, ламп, печек-буржуек и жиром для готовки. Крепчайшие кости и бивни – прекрасный материал для настоящих арктических ножей и наконечников копий, в отличие от стальных, никогда не покрывающихся льдом, сохраняющих остроту даже в лютый мороз. Из кишок можно сплести прочные веревки и сшить непромокаемую обувь. Ну и конечно темно-красное, с крупными волокнами, мясо, будучи впрок завялено и засолено, сварено и зажарено, послужит пищей, разнообразив скудный рацион жителей Треугольника на долгие, долгие месяцы.

Пока Ервандыч с женой потрошили подвешенного моржа, близнецы Пашка и Николай таскали куски мяса и прочий ливер к матери в импровизированную разделочную под навесом, где Маша складывала его в бочки, пересыпая крупной морской солью. Макар решил осмотреть движок ровера, уж больно не нравился ему звук работы двигателя. Вот приди в негодность мотоповозка, и станция останется без транспорта, ведь двухзвенный вездеход давным-давно приказал долго жить – рассыпалась коробка передач ровно после двадцатой ходки за топливом на заброшенный военный аэродром.

Васильев тогда снарядил экспедицию на аэродром, как сейчас помнил Макар, – надеясь заполучить передвижную атомную электростанцию! Однако надежды его не оправдались. ПАЭС все-таки была именно там, где он и предполагал, правда, полуразобранная и без радиоактивного топлива. Зато обнаруженный подземный бункер-хранилище, под завязку заполненный бочками с авиационным керосином и «зимней» соляркой, поддерживал жизнь Треугольника все эти годы.



Правда, сейчас уже было полегче и маленький поселок последние восемь лет не зависел от электричества так сильно, как раньше: севший на мель арктический танкер «Морская звезда» всего в ста метрах от берега позволил перевести отопление с отживших свое генераторов на печку, работавшую на сырой нефти. Да и стародавние солнечные панели вырабатывали достаточно энергии, чтобы худо-бедно освещать оранжерею.

Закончив с машиной и оставив семью возиться с моржом, Макар прихватил автомат и пошел прогуляться перед сном. Эта охота почему-то вытянула намного больше сил, чем обычно. Он вышел на скалистый берег, туда, где когда-то Аня показывала ему морских зайцев, – прошло два десятка лет, а Макар все еще помнил ее. Помнил испуганный взгляд и собственную злобу от бессилия, когда норвежский браконьер, прикрываясь ею как щитом, уплыл на рыболовном сейнере.

Макар любил сидеть на этом самом камне, где под скалой бьющая тараном волна выдолбила небольшой грот. Это было ее секретно место, а теперь и его. Макар приходил сюда часто, думал, смотрел на море. А море было, как всегда, беспокойным, пенилось, вздымало тяжелые маслянисто поблескивающие волны, чтобы снова и снова бросать их на скалы. Море было холодным, а так хотелось искупаться. Он уже и забыл, как это – купаться.

Вид на беснующееся море портил накренившийся на правый борт нефтяной танкер. Он был весь засижен птицами, пернатые гнездовались там потому, что танкер удачно защищал их гнезда от сухопутных, да и морских, хищников. Попробуй-ка залезть на тридцатиметровый борт! Но танкер портил вид не просто своим присутствием. Умерший корабль, снабжавший их маленький поселок необходимыми вещами от нефти до проводов и листового металла, являлся еще и могилой.

Макар помнил, как они с Ашотом и Василием, вооружившись до зубов, пошли в «экспедицию», опасаясь, что с танкера могут напасть. Под прикрытием тумана подошли на лодке, сшитой из тюленьих шкур, взобрались на борт, забросив крюк с веревкой. Ощетинившись стволами, крались, ожидая нападения, но обнаружили только высохшие и исклеванные птицами мумии давно умерших людей.

Почерневшие тела в истлевшей одежде лежали и сидели в странных позах. Запаниковавший Васильев приказал бежать оттуда как можно скорее, позже объяснив, что команда погибла от БОВ – боевого отравляющего вещества. Они еще долго потом совещались с Ашотом и Сергеичем, пока не пришли к выводу, что раз птицы там гнездятся, значит, весь яд давно уже выветрился или разложился до безопасного уровня. И уже сильно позже мастерская со станками, инструментами и оборудованием по частям переехала с корабля в ангар в полное распоряжение Семецкого, мастерившего и чинившего очень многое так необходимое для выживания.

Вид усохших черных трупов всколыхнул тогда давно слежавшиеся, далеко запрятанные в памяти воспоминания о родителях. Может быть, отца Макара постигла страшная участь этих моряков.

– Как всегда, глядишь на море? Бородатое чудовище, – послышалось за спиной. Задумавшись, Макар прошляпил, как незаметно к нему подобралась Машка-младшая. А если бы медведь? Она бросила вязанку собранного топляка и уселась рядом.

Из мелкой девчушки, которая показывала Макару язык на первом общем собрании двадцать лет назад, она сначала превратилась в несносного подростка, а затем выросла в тощую и какую-то бесцветную деваху. Такую же стервозную и дерганную, как ее мать. Правда, став женой Ашота, Жанна со временем все же поутихла.

– Сама такая, – буркнул Макар, глянув искоса.

Разговор с Машей у него почти никогда не клеился, только рубленные «да-нет» с обязательными подколками в его адрес. «Двадцать три года – не шутка. Мужика ей надо», – говаривал Васильев, и, как думалось Макару, дед был прав. Вот только эта снулая сельдь его никак не интересовала и почти всегда своим присутствием будила в душе глухое раздражение. Но она была частью его, Макара Северова, семьи, и он терпел ее выкрутасы, помня давний разговор с Васильевым, состоявшийся в день, когда будучи тринадцатилетним сопляком, стащил ружье: «Это для нас смертельно, Макар, если у нас тут разлад начнется».

– Пошли домой, чудище. Обедать будем.



А дома тем временем уютно шипела горящей нефтью раскалившаяся докрасна печка, отбрасывая из приоткрытой топки пляшущие блики на стены, укрытые тюленьими шкурами. В оранжерее сейчас шло активное созревание чего-то нужного вкусно-растительного, потому теплотехник Семецкий топил сильнее, чем обычно. В помещениях станции было жарковато.

Макар, вернувшись, скинул тулуп, и как следует намылившись мылом из моржовьего сала, с удовольствием отфыркиваясь от теплой воды, помылся. Побродив бесцельно по станции, вернулся в комнату и, улегшись на кровать, глядел в потолок – его мучило безделье.

Главной трудностью, особенно в первое время пребывания в Треугольнике, Макар считал для себя вовсе не тяжелую работу – с ней он очень скоро свыкся, и не опасную охоту или выживание в целом. Сложней всего было с развлечениями. Вот чем себя занять, когда все дела сделаны?

Нет, конечно, если покопаться, то найти занятие, чтобы убить время, – не проблема. Можно заточить костяные ножи, починить одежду и обувь, укрепить наконечники копей, подлатать ограду вокруг станции, добавить костей в забор, ведь дерева-то нет, заправить коптилку высушенным топляком и накоптить мяса впрок. И кстати, не мешало бы заполнить воздухом от компрессора баллоны для гарпунный ружей и, наконец-то, поставить двигатель от умершего вездехода в подлатанный «Енисей».

Дел много, если приглядеться. Но ни одно из них не давало отдыха мыслям или душе. Это Дед с Ашотом или Юркой могли сутками в карты или шахматы резаться. Макара же эти игры не прельщали. Ашот Ервандович, кстати, резьбой по кости начал увлекаться, штуки разные мастерил из моржовых бивней, шахматы он и вырезал. Макар тоже попробовал – резать получалось. Но то, что выходило из-под резца, только на выброс и годилось.

– А-а-бе-ед! – в коридорах мягко послышался звонкий голос тетки Маши.

Макар поспешил на кухню.