«Хорошенькая… Хорошенькая дрянь! Такую девушку не обезвредить комплиментами и ласковым словом – это профессионал двадцать четыре часа в сутки, как и он сам». Штольц уже три часа присутствовал на допросе. «Для чего Ширшов позвал его? Опять проверка? Не устал ли он сам от этих проверок? Или просто хочет поделиться впечатлениями от нового приобретения? Детектор лжи в виде человека. Интересно, а как она это делает? Физогномика?»

Георгий Иванович внимательно присмотрелся к действиям девушки. Сидит, внимательно рассматривая допрашиваемого, но смотрит скорее внутрь себя, чем на испытуемого. Штольц подумал, что не хотел бы сейчас сидеть напротив этого детектора лжи. Нет – это что-то другое… Чуждое… Хорошо, что десять лет назад Лизхен не было… точнее ее не было у Ширшова, иначе проверку на лояльность он бы не прошел. Штольц еле подавил желание отодвинуться от девушки подальше. Но сильно отдаляться не стоило, иначе Лиза решит, что он чего-то боится. Все-таки смотреть на нее было приятно, почему бы не получить хоть эстетическое удовольствие? Девушки Четвертого рейха Георгию Ивановичу не нравились, в них не хватало чего-то… Или, наоборот, было что-то лишнее, неприемлемое. Женщина и нацизм оказались несовместимы в его понятии, совместив их, Штольц вывел для себя понятие «фрау», обозначив им сразу всех, несмотря на возраст и внешние данные. К фрау его вовсе не тянуло. Да и постоянная настороженность забирала все силы.

Рейхсфюрер был доволен результатом теста. Он то и дело поглядывал на штандартенфюрера, и во взгляде его читалась нескрываемая радость ребенка, получившего желанную игрушку. В итоге и второго испытуемого отправили на Тверскую к Максу Вайзеру для продолжения допроса с пристрастием. Объект уже был не интересен рейхсканцлеру. Пускай с ним разбирается служба безопасности. Главное сделано. Штольц одобрительно улыбнулся «другу», разделяя его радость.

– Поздравляю вас, герр канцлер. Хорошее приобретение.

– Да, Георгий, какая экономия времени! И никаких растрат людских ресурсов. Не надо восстанавливать испытуемого после допроса… я даже не ожидал, что физиогномистка так сильна. – Он улыбнулся девушке: – Лизхен, вы свободны.

Штольц не стал разочаровывать Ширшова, что эти способности так же далеки от физиогномики, как и сам Георгий Иванович от идей национал-социализма. Жаль, что он не обладает способностями Лизы, а то попробовал бы выяснить – как она это делает.

***

Ну, и где этого оболтуса носит? Старший брат, называется. Хуже маленького ребенка. Сам сказал: я на часок, а ты стол накрывай, приду, поообедаем. А вид напустил, как будто мир спасает. Ну, накрыла – и где он? Два часа уже прошло.

Девушка подвинула кастрюлю с похлебкой чуть ближе к центру стола, как будто это место предпочтительней, чем какое-либо другое для скорейшего возвращения брата домой, и скептически оценила убранство стола. Грибной суп, две железные миски и две алюминиевые ложки.

– Да-а, не на приеме у английской королевы. – Катерина вспомнила потерявший лоск глянцевый журнал, который она листала у подруги. Почему-то больше всего ее впечатлили не разодетые, ухоженные девицы, а стол, накрытый серебряной и золотой посудой с блюдами, о которых она даже и не слышала, да и прочитать не смогла. Вот что такое лоб-сте-ры? При упоминании этого названия представился почему-то страшный лобастый мутант, которым пугали детишек на станции, а никак не еда. Нет, что греха таить, наряды на женщинах тоже производили сильное впечатление. Особенно удивляло, как они любили ходить раздетыми, по поводу и без него. Представить себе, что она будет ходить по станции в столь открытом платье… Катя даже поежилась, представив, как это холодно, неудобно, да и просто стыдно.

Мысли ее прервали два голоса, приближающихся к палатке. Незнакомый мужской голос произнес: «Катарина Гордеева». После чего полог откинулся, и в палатку заглянул довольно симпатичный голубоглазый парень в форме обер-лейтенанта. Он строго посмотрел на девушку, сидевшую на корточках перед ящиком, служившим ей столом.

– Катарина Гордеева, – в его уверенном голосе звучало скорее утверждение, нежели вопрос. – Вам надо пройти со мной.

Сердце девушки екнуло: «С Сергеем что-то случилось? Вот как чувствовала, куда же ты, братец мой, влез?»

– Пойдемте со мной, вам все объяснят, – офицер был вежлив, но за сухими служебными фразами не скрывался его интерес к девушке.

Катя торопливо засобиралась. Накрыв кастрюлю крышкой, она убрала ее подальше. Окинув последний раз взглядом какой-никакой, а дом, девушка всхлипнула. Почему-то у нее было такое чувство, что сюда она больше не вернется. Она поднялась с колен, легким движением стряхнула с юбки невидимые пылинки, расправив подол простенького платья, и уверенно вышла из палатки.

В свои семнадцать с небольшим лет Катя была весьма привлекательной девушкой. Большие темные глаза ярко контрастировали с ее бледным, не знающим загара лицом, и обрамляли всю эту прелесть густые каштановые волосы. В отличие от своего брата, который был старше ее на пять лет, родилась она уже в метро. Дети рано осиротели: когда Кате было около шести лет, умерла от рака мать, а через год пропал отец, и воспитание сестры взял на себя брат-подросток. Понятно, что Катя очень любила своего несуразного родственника и многое ему прощала. Если бы не он, что бы сейчас с ней было – страшно подумать. Да что тут думать, не было бы ее сейчас. Брату рано пришлось повзрослеть, взвалив на свои хрупкие плечи непосильный груз. Катя это понимала и была ему за это безгранично благодарна.

Погруженная в тягостные мысли, она шла рядом с обер-лейтенантом в переход на Чеховскую, не замечая, что офицер уже, наверное, целую минуту не отрывает от нее взгляда. Девушка ничего не замечала. Не обратила внимания и на то, что, как только они с обер-лейтенантом дошли до ступенек перехода, спускавшихся к Чеховской, комендант жилого сектора, проводив их равнодушным взглядом, быстрым шагом направился в другой переход – на станцию Тверская.

– Нам сюда. – Они остановились возле двери серо-стального цвета, на которой значилось: «Аналитический отдел». После чего адъютант, приоткрыв ее, доложил: – Господин штандартенфюрер, задержанная Гордеева доставлена.

Невысокий светловолосый офицер с колючими проницательными глазами, посмотрев на входящих, кивнул и тихим, располагающим к себе голосом произнес:

– Проходите, Катя, присаживайтесь. – С этими словами он встал и услужливо пододвинул девушке стул, после чего, обращаясь к помощнику, сказал: – Вот вечно ты события торопишь, не задержанная, а приглашенная… пока.

Девушка от этих слов побледнела еще больше. Глядя на мужчин огромными полными слез глазами, она вот-вот уже собралась разрыдаться, но собрав остатки выдержки, спросила.

– Это из-за Сергея я здесь? Что с ним, где он?

– А почему вы решили, что тут из-за брата? – Штольц сел за свой стол напротив Катерины.

– Потому что он должен был час назад вернуться… обещал мне… А его нет. А тут вы приходите. И потом, я о вас ничего не знаю, а вы вот обо мне все знаете, значит, осведомлялись и не просто так… наверное. – После столь глубокомысленных заключений девушка гордо вскинула голову и посмотрела на офицеров.

– Ну, это не показатель. Это моя работа – все про всех знать. – Георгий Иванович с хитрым прищуром глянул на Шматкова, мол, учись, девчонка только из люльки вылезла, а уже тебе фору может дать по анализу ситуации. Это у них, видимо, семейное, что «котелок» хорошо варит. – Знаешь что, Федя, принеси-ка нам чайку.

Адъютант открыл, было, рот, чтобы очередной раз возмутиться упоминанию его имени, да еще и при посторонних, но, посмотрев на девушку, покраснел, кивнул и скрылся за дверью.

– А пока он там бродит, мы поговорим. Девушка вы, я вижу, сообразительная, поэтому скрывать я от вас ничего не буду. Вы видели при входе табличку? – Катя, молча, кивнула. – Так вот, сударыня, вы находитесь в отделе разведки, а брат ваш, Сергей Гордеев, работал на меня. Выполнял всякие поручения, негласно, так сказать. Где-то с час назад, как вы правильно заметили, он пропал при загадочных обстоятельствах…

– Как пропал? Погиб?!! – огромные глаза Кати, хотя казалось, что это просто невозможно, распахнулись еще шире.

– Нет, тела мы не нашли, – задумчиво произнес Штольц. – Поэтому более точное слово «пропал». Так вот вопрос: что вы знаете по этому поводу и вообще о делах брата? Подумайте, я вас не тороплю, от вашего ответа будет зависеть ваша дальнейшая судьба.

После минутной паузы Катя произнесла:

– Да нечего мне думать. Сергей всегда говорил мне, что подрабатывает. Приносил иногда патроны или сразу еду. Теперь я понимаю, где он это брал, больно уж дефицитный был товар. Но чем он занимался я, до этого момента, не знала, а он отшучивался вечно… или отмалчивался, ну, я и не лезла. Я понимаю, что, может быть, мне нельзя рассказывать, но, что с ним? Может, сходить туда, разузнать?

– Ой, Катенька, кабы я знал… – Георгий Иванович задумался.

«А девчонка права. Ведь, это чертово место стало более активным. Раньше ну померещится там кому чего… Но так, чтобы кто-то явно исчез, – не было этого. И что-то мне подсказывает, что в этом явном оживлении виноваты мы – люди. Правильно, что я закрыл перегон. Мало ли кто туда сунется, кроме того, что это небезопасно, так и следы могут от Сергея остаться, улики какие… только этого сейчас мне и не хватало. Катерину надо прятать, если она вернется в свою палатку, служба безопасности сразу возьмет ее в оборот. Уже сейчас, наверное, кто-то бежит к ним в комнатушку доложить, что девчонку разведка забрала. Надо им придумать достоверный ответ, чтобы они успокоились и лишних вопросов не задавали».

– Знаешь, что, красавица? Как видишь, я остался без помощника… – Фразу прервал Федор, без стука, спиной вперед зашедший в помещение. Развернувшись, он продемонстрировал всем горячий чайник, но, оценив напряженные лица, разочарованно произнес:

– Я так понимаю, с чаем я опоздал?

– Нет, как раз вовремя. Вот, обер-лейтенант, познакомься с новым внештатным сотрудником нашего отдела – Катарина Гордеева. – Штольц широким жестом указал на сидевшую напротив него девушку. Катя серьезно посмотрела на мужчин и, осознавая, что так будет, наверное, лучше всего, соглашаясь, кивнула.

– Ну, я как бы знаком, – стушевался Федор и опять неожиданно покраснел.

– В этом качестве, ты ее еще не знаешь. – Георгий Иванович широко улыбнулся и обратился к Кате: – С этого момента ты под покровительством нашего отдела и моим лично. Палатку твою мы снимем. Жить будешь… да хотя бы у Федора. Как, приютишь молодого сотрудника, сам ведь все равно в отделе целыми сутками пропадаешь?

Такое ощущение, что от адъютанта можно было прикуривать. Он кидал взгляды то на Катю, то на шефа и постоянно пытался пристроить куда-то мешающий ему горячий чайник, отчего тот описывал вокруг парня сложную траекторию, оставляя за собой след из пара, словно это была не кухонная утварь, а реактивный самолет с инверсионным следом. В конце концов, не зная, куда лучше деть посуду, он поставил его прямо на пол перед собой и осипшим от волнения голосом, но с каким-то наигранным равнодушием произнес:

– А че, пусть живет, не жалко.

– Этого недостаточно.

Федор стушевался.

– В каком смысле?

– Екатерина, вам сколько лет?

– Семнадцать… уже.

– Вот. А вы знаете, что по законам нашего государства все женщины, достигшие семнадцатилетнего возраста, не находящиеся на иждивении у родственников, обязаны выйти замуж или поступить в статус солдатских жен. Вы хотите в солдатские жены?

Катя зарделась, как майская роза.

– Нет, не хочу.

Штольц надвинулся на девушку через стол и пристально посмотрел ей в глаза.

– Беда в том, Катенька, что судьба солдатской жены покажется вам за счастье, если мы вас не защитим. Брат ваш пропал при невыясненных обстоятельствах, и мало того, что вы потеряли опекуна, так еще этим занялась служба безопасности. Вас ждут застенки Тверской, по меньшей мере, до выяснения всех сомнительных обстоятельств. А там вас будет иметь любой надсмотрщик, пока не превратитесь в безвольную куклу, а потом, скорее всего, если вы выживете, вас отдадут в публичный дом. Вот такая картинка.

Глаза Кати расширились от ужаса.

– Так я же ничего не сделала!!! – почти прокричала она.

Штольц развел руками, как бы извиняясь за законы общества, в котором они проживают.

– Вот поэтому я вам предлагаю очень неплохую партию. Офицера Рейха. Молодого, в меру симпатичного балбеса. Вы же понимаете, что я не могу вас поселить к нему в палатку без веского основания.

Катя открыла было рот, но штандартенфюрер ее перебил:

– Разумеется, я не настаиваю, чтобы брак был натуральный. Мне достаточно и фиктивного, но думаю, в этом вы и сами без меня, старика, разберетесь.

– А… – Она кокетливо покосилась на «жениха». – Согласен?

Штольц улыбнулся. «Вот чертовка, маленькая, а как глазками стреляет. Нет, спекся Федя, не устоит его защита».

– Обер-лейтенант Шмольке, вы согласны?

Федор совсем стушевался. Он никак не ожидал, что его жизнь так круто даст зигзаг.

– Ну, если надо…

– Ты, Федя, не юли. Прямо давай ответ. Офицер СС обязан иметь безупречный моральный облик, а меня твое неопределенное семейное положение давно напрягает. Хочешь, чтобы тебя рейхсканцлер поуговаривал привести свой статус в надлежащее для национал-социалиста состояние?

– Чего сразу рейхсфюрер? Согласен я, согласен. Делать ему больше нечего, только…

Что «только» Георгий Иванович не дослушал.

– Ну, вот и славненько. У нас товар, у нас же, как говорится, и купец. Все очень удачно получилось, – он потер руки, словно провернул только что хорошую сделку. – Теперь быстренько бегите к гауляйтеру Вольфу на Пушкинскую и оформляйте соответственным образом свои отношения, а там, Катерина, можете переезжать в палатку Федора.

Шматков был настолько обескуражен, что, пропустив мимо ушей свое имя, растерянно вышел вслед за Катей из кабинета, так и оставив горячий чайник на полу.



Штольцу многое приходилось делать во имя работы, но был ли он вправе решать подобные вопросы? Впрочем, как он и сказал, молодые люди разберутся сами. А Катерину после потери кормильца будет вынужден взять на попечение Рейх, и тут не церемонятся с девушками. Конечно, публичным домом он Катерину, скорее, пугал, но по распоряжению руководства ее выдадут замуж принудительно. И не факт, что за хорошего парня. Неженатых офицеров хватало, и всех нужно чем-то премировать да и обеспечить сохранение правильного генофонда. Накатила волна омерзения, редко с опытным разведчиком это случалось, но к некоторым вещам невозможно привыкнуть никогда. Можно притерпеться к смерти, убийствам, пыткам, но не к подобному цинизму и обращению с людьми, как с племенным скотом. Даже с людьми «чистой» расы. Рейх – бездушная машина, работающая четко и отлаженно, механизм. В этом его огромная сила. Но и в этом его слабость. Ведь каждый механизм можно разобрать до винтика, узнать, как он устроен, определить места, где конструкция наиболее уязвима. Годы и годы он изучал эти шестеренки и валы, то ускоряя их вращение, то замедляя, докладывая центру о своих результатах. И оставался здесь, потому что ни один агент не смог бы достигнуть тех же успехов. Только немец Штольц сумел проникнуть так глубоко в систему, он, агент Ментор, стал для центра незаменимым. Сожалел ли он об этом? Георгий Иванович порой и сам не мог ответить на этот вопрос. Одно знал точно: винтиком в механизме он не стал! Еще не стал. Пусть даже сумел убедить в этом недоверчивого рейхсфюрера, вжился в роль, но продолжал играть. Наверное, единственный профессиональный актер в этом любительском театре русских недогерманцев.

Глава 5

Кюхен, киндер, кирхе

Станция Пушкинская – самая ухоженная из транспортного узла Рейха – использовалась исключительно как жилой сектор государства. На сером полу стояло множество палаток и грубо сколоченных домиков, которые прижимались к белым – обложенным под мрамор плиткой – квадратным столбам, ютились в арочных проходах на перроны, почти полностью загромождая их собой. Под закопченным, некогда побеленным потолком тускло горели несколько лампочек накаливания, погружая станцию в полумрак. Открытый огонь на станции был запрещен, поэтому в самом дальнем ее конце стояла небольшая чугунная печь, на которой все желающие могли разогреть пищу, вскипятить воду для чая или просто посидеть погреться. Дым из печной трубы со свистом засасывался в зарешеченное отверстие вентиляции, за которым был слышен гул вентиляторов. Станция оставляла очень приятное впечатление. Кругом было чисто, и аккуратные ряды палаток и домиков подчеркивали, что люди здесь живут долго и никуда уходить не собираются. Обычная станция, может, чрезмерно чистая и ухоженная и слишком тихая для жилой, да люди ходят будто боятся, что их услышат: осторожно, бесшумно, как тени, скользят по станции. Сделают свои дела и быстро ныряют в свою палатку, не желая лишний раз обратить на себя внимание. Зато порядок кругом.

Уже через пятнадцать минут после того, как Катарину увел человек из аналитического отдела разведки, в жилом секторе станции Пушкинская появилась группа людей в черной униформе, возглавляемая толстым человеком с круглым лицом. Комендантша общежития стояла рядом с ним и заговорщицки шептала тому что-то на ушко, указывая на пустую палатку Гордеевых. Тучный мужчина, на животе которого даже униформа не сходилась, кивал с серьезным видом, зыркая маленькими и умными глазками на заплывшем жиром красном лице по сторонам, после чего распорядился двум своим сопровождающим обыскать палатку.

Один из подручных, худой, как палка, с остреньким личиком, похожим на крысиную мордочку, «нырнул» за полог и деловито осмотрелся. Быстрыми движениями ощупал вещи, проворно осмотрел скудную обстановку, не забыв заглянуть в кастрюльку с супом. Несколько секунд принюхивался, после чего, макнув палец в варево, облизал его и застыл, словно анализируя молекулярный состав неизвестного отвара. Хмыкнув, он закрыл кастрюлю крышкой и принялся исследовать матрасы, лежавшие на полу. Так ничего и не обнаружив, он вернулся к столу и, выудив из сапога ложку, размашисто зачерпнул прямо из кастрюльки самую гущу с черными наваристыми грибами. Запихав целую ложку в рот, он блаженно закатил глаза, но, будто бы опомнившись, вытер ее о лежащее на постели одеяло и выскочил из палатки.

– Ну, что так долго? – толстый начальник аж притоптывал от нетерпения. – Нашел что?

– Нет, шеф, – крысомордый с сожалением посмотрел на кастрюльку, оставшуюся на столе внутри палатки. – Чисто все.

Начальник отдела безопасности, гауляйтер[1] станции Чеховская Тарас Михайлович Банный скептически хмыкнул и одернул расстегнутый черный китель, из-под которого выпирало пузо в черной рубашке. Он сам лично решил поприсутствовать при обыске, как только услышал, что девчонку увели в отдел разведки, а брат ее исчез из Рейха при невыясненных обстоятельствах. А когда до него еще дошла информация об инциденте в туннеле в сторону Полиса – мозаика сложилась. Он прямо всем нутром ощущал, что Штольц мутит какую-то свою игру, и как минимум хотел быть в курсе событий. В кои-то веки у него появилась возможность прищучить этого верткого и скользкого немца. Слишком он правильный, не подкопаться, как начальник местной СБ ни старался, он не нашел на Георгия Ивановича ни одного компромата. Весь опыт работы в аналоге гестапо говорил Банному, что так не бывает. А значит это только одно: Штольц что-то скрывает, причем настолько профессионально и искусно, что бросает вызов профессионализму его – Тараса Банного. И гауляйтер Чеховской Тарас Михайлович Банный должен знать, что именно. Он даже завел на начальника аналитического отдела разведки целое дело, которое хранил в личном сейфе и скрупулезно собирал в него все, что касалось Штольца. Результат получался до тошнотворности благоприятным. Благоприятным для начальника аналитического отдела. Хоть на Доску почета вешай его фотографию, будь такая в Рейхе. Но вот, наконец, такая зацепка. Появилась ниточка – Гордеевы. Ниточка, за которую можно потянуть и вытащить огромный комок темных дел Штольца. Правда, пока у Банного, кроме внутренней уверенности, что тут что-то нечисто, ничего не было. Но будет… он докопается… землю будет рыть, до самого ада докопается, как эти… червепоклонники на Тимирязевской. Он строго посмотрел на своих помощников и тихо произнес:

– Искать. Опросить всех жителей станции, друзей-подруг этих Гордеевых. По результату доложить.

Гауляйтер Банный повернулся и столкнулся нос к носу с высоким человеком в такой же черной форме. Секундное замешательство отразилось у него на лице, но Тарас быстро взял себя в руки и, широко улыбнувшись, вскинул руку в эсэсовском приветствии.

– Гауйляйтер Вольф, извините, что вот так вот вторгся в ваши владения, но неожиданные события требуют экстренных мер.

Вольф угрюмо посмотрел на коллегу по цеху. Его прямо подмывало наплевать на корпоративную этику и двинуть по этой улыбающейся роже, но он стерпел и хоть через несколько секунд, но поприветствовал Банного и пожал протянутую ему руку.

– Чем обязан, Тарас?

– Да, слыхал, у нас ЧП на Чеховской на блокпосту, так вот следы привели в твои владения. Ты уж не обижайся.

– Не обижаюсь, – Вольф покосился на гауляйтера соседней станции. Его прямо передергивало от западенского говора Банного. – Одно дело делаем. Так повторюсь – чем могу помочь?

– Да, мелочь. Гордевых твоих ищу. Не подскажешь?..

Вольф внимательно посмотрел, как подручные Банного быстро убрались со станции за спину своего шефа. Он терзался сомнениями: «Может, показать коллеге записку от штандартенфюрера…» Но еще раз взглянув на жирное, лоснящееся от пота лицо собеседника, лишь сухо произнес:

– К Штольцу обращайся, если смелый, – это его люди… Хайль! – он поприветствовал собеседника, как бы обозначая конец беседы.

Банный понимающе закивал головой, но взгляд его был злой. «Опять не успел. Штольц, паскуда, опять опередил его на шаг». Он развернулся в сторону эскалатора, ведущего к переходу в его вотчину, и тяжелой походкой, громко отдуваясь, стал спускаться. Не оборачиваясь, уже снизу, он крикнул за спину:

– Еве привет.

***

Где он оказался? Почему? Темнота, страх, учащенный пульс, который колотится боевыми барабанами в ушах, потом бегство. Инстинктивное, неосмысленное. Человек, преследующий его… И огонь, поглотивший обоих, холодный, не обжигающий, но после него он не ощущал себя во плоти, только разум и остался. Разум ли, может, душа. Какое-то точечное существование, частичное. Отделенное от всего. От чего? Туман непреодолимой стеной кружился вокруг, не позволяя оглядеться. Но за ним ощущались необозримые дали, заполненные, вероятно, той же неощутимой белой мглой, в которой пробегали радужные искры. Вечность или бесконечность? Время или пространство? Почему-то это казалось очень важным.

Зачем думать об этом? Он хотел только одного: вернуться назад. Катя… 545.

***

Комендант Вольф достал из шкафа потрепанный талмуд.

– Предъявите документы. Не смотрите на меня так, Шмольке, знаю, что брак вы еще не регистрировали, но порядок установлен такой. И барышня! Фройляйн!

Катерина, до сих пор никогда не переступавшая порога резиденции гауляйтера, с любопытством осматривалась, будто забыла, зачем пришла. Огромный, как ей показалось, кабинет Вольфа поражал. Почти все его пространство занимал большой дубовый стол. В углу стояло несколько стальных сейфов, на одном из которых даже сохранился литой барельеф орла, сидящего на венке с четерехлучевой свастикой, а всю стену за спиной хозяина кабинета занимали развешанные знамена Третьего рейха. Катя даже невольно залюбовалась убранством комнаты, похожей на исторический музей.

Слова Штольца, что брак окажется фиктивным, будто заставили и отнестись к нему слишком легкомысленно. Но Федор был настроен серьезнее, хоть отчего-то смущался в несколько раз больше невесты.

– Катя… – напомнил он о себе и взял девушку за руку для убедительности.

– Катарина Гордеева, – представилась она коменданту, будто он и сам не знал.

– Год рождения у вас точно какой? Паспорта я вам еще не выписывал точно, не забыл бы, на склероз как-то не жалуюсь пока, – застыл в ожидании Вольф.

И полез искать новую «амбарную книгу», еще более древнюю и пыльную, куда заносились записи о рождении. Возраст Катерины он, разумеется, знал, но инструкция требовала проверить. До и новую пометку сделать из-за изменения семейного положения. «Неожиданно они как-то… Наверняка Штольц что-нибудь крутит. А эти два юных дарования лишь пешки в его игре». Но азартные игры аппаратчиков СС его не касались.

– Любовь с первого взгляда? – осведомился он, листая книгу записей новорожденных. Записей было много, что представляло предмет особой гордости для Рейха. Чистоплотность и, конечно, постоянный надзор за нравственностью жителей, хорошая медицина и стараниями сталкеров добытые медикаменты сильно повышали шансы семей обзавестись здоровым потомством.

– Ну… – протянул Шмольке, бросая косые взгляды на девушку.

Та молча смотрела в пол, будто уже предоставила право решать все проблемы супругу. Впрочем, комендант не настаивал на ответе, захлопнул книгу и открыл новую. Тут Федору стало несколько тревожно… И он следил, не отрываясь, как рука Вольфа выписывает столь крутой поворот его судьбы!

– Ну, как говорится: кюхен, киндер, кирхе, дети мои! – «Благословил» комендант обоих крепким рукопожатием. – Плодитесь и размножайтесь. Только не здесь, у меня и без вас дел по горло.

Он принялся убирать со стола лишнее, не обратив внимания, что странно рассеянная парочка вылетела из кабинета, даже не поцеловавшись.



– И что теперь делать? – смущенно спросил Федор, приведя новоиспеченную супругу в свою палатку.

Разумеется, он догадывался, что надо делать… Но вот сделать это прямо сейчас или даже через несколько дней не решался. Как-то быстро все получилось. Нелепо. Даже для парня. Но вопреки его опасениям, девушка, окинув взглядом запущенное холостяцкое жилье, не растерялась.

– Как что делать? Приводить это логово в порядок, и немедленно! Я в такой грязи жить не собираюсь. Сейчас же принеси воды.

Обрадованный, что его освободили от неловкости первого момента, Федор бегом унесся с ведрами в другой конец платформы. К его возвращению «логово» приобрело уже совсем кошмарный вид: новая хозяйка выгребла на середину кучу дырявых носков, порвала на тряпки еще совсем вроде не заношенную рубашку, связала в узел его постельное белье, переместив его в дальний угол. Пока парень с опаской думал, к чему бы это, Катерина уже передвинула шкаф, разгородив помещение на две половины. Кровать она оставила себе, видно, в качестве компенсации. Пришлось уступить.

– Кать…

– Принес? А ну, замачивай свои носки! Пальцем не прикоснусь! И как только у вас в рейхсканцелярии такое терпят?

Федор понял, что хотя бы его внешний вид теперь будет образцом для других офицеров, раз уж спокойной жизни пришел конец. А если девушка еще и умеет готовить… То уж как-нибудь примирится пока и с тем, что спать придется на полу чуть ли не на коврике.

***

Стук в дверь был настойчивым, скорее не просящим, а требующим открыть. Полковник Юшкевич оторвался от отчета, присланного с бандитской Кожуховской, и почесал стриженый висок, на котором красовалась татуировка двуглавого орла.

– Да, войдите.

В приоткрытую дверь протиснулся крепкий мужчина, впустив с собой гомон перехода между станциями Боровицкая и Арбатская. Он быстрым шагом прошел в кабинет начальника разведуправления.

– Беда у нас, товарищ полковник.

– Какая беда? Ментор на связь не вышел? Закладка пустая?.. Или есть более точная информация с Чеховской? Да не томи, Василий Андреевич, у меня уже фантазия иссякла на плохие новости!

– Хуже, шеф. – Мужчина устало опустился на стул напротив собеседника. – Группа вообще не прошла по туннелю к закладке.

Полковник непонимающе уставился на гонца, принесшего плохую весть.

– Хуже? Куда уже хуже?.. Обвал?

– Нет, шеф, все гораздо необъяснимей. Прямо в середине перегона, ну, там, где застрял поезд, какая-то пелена… Она не подпускает к себе. Ребята говорят, что их необъяснимый ужас охватывает. Один оперативник набрался мужества и коснулся этой дряни. Так его так шандарахнуло…

– Током?

– А черт его знает чем. Вон, только в медчасти в себя и пришел. Короче, закрыт проход, – мужчина безнадежно развел руки.

– Черт побери! – Юшкевич в сердцах смахнул со стола лежавшие листы доклада, который он только что читал. – Значит, Ментор теперь без связи?

– Мы задействовали резервный канал, но он ненадежный… да и медленный. В общем, все теперь зависит от Ментора. Я думаю, что Штольц опытный резидент, найдет выход.

– Только на это и надеюсь… больше ничего не остается. Знаешь что? Сходи, поговори со Стариком. Он мужик с головой и все ходы-выходы знает в метро, может, что присоветует? – Полковник, кряхтя, нагнулся, собирая рассыпанные по всему кабинету листочки.



Старика майор нашел где тому и положено было находиться – в сталкерской школе. Небольшое помещение вмещало в себя класс с импровизированной школьной доской, которой служила одна из стен, тренажерный зал и казарму, включая двухъярусные сетчатые кровати. Ученики вскочили из-за парт, как только в класс зашел старший офицер, и замерли по стойке смирно. Старик, стоявший к ним спиной возле доски и что-то писавшей мелом, которым служил кусочек белого кирпича, повернулся на звук изуродованной стороной лица. Развороченная глазница явила незакрывающийся, но удивительно живой глаз, а разорванная и криво зажившая правая щека с саркастически искаженным углом рта внушали Василию Андреевичу иллюзию, что Старик сейчас разразится жуткой бранью, недовольный вмешательством в педагогический процесс.

– Майор Иванов… – Старик повернулся лицом. Левая неповрежденная половина лица преподавателя была неожиданно молодая. Глаз искрился озорными искорками.

– Вольно!

– Вольно, – повторил команду учитель. И, показав стальным протезом левой руки на «доску», на которой «мелом» была нарисована запутанная схема, произнес: – Даю вам пять минут на изучение.

Майор и Старик отошли к тренажерам.

– Как тебе новая выпускная группа?

– Хорошие ребята, старательные. – Старик улыбнулся одной половиной лица. – Только им не говори. Это пока большая тайна. Чем меньше они об этом будут знать, тем больше шансов вернуться домой.

Иванов понимающе кивнул:

– Много с последнего выпускного…

– Двое. – Старик неопределенно махнул своей железной клешней. – Никогда к этому не привыкну. Учишь, учишь. А потом бац… и тишина. Просто не вернулись. И где ошибся, чему не научил – уже не определить. – Он замолчал, но потом, что-то вспомнив, просиял: – Но зато один гнездо стрекозоидов нашел и уничтожил.

– Один?!

– Сам в шоке. Я помню, мы с Котовским пол-отряда положили, чтобы подобное гнездо выжечь. А тут… с одним автоматом… Повезло парню. Имя себе даже заслужил. Теперь Энтомологом кличут. Но ты же не за этим пришел?

Он жестом попросил открывшего, было, рот майора подождать и громко произнес:

– Дежурный, стереть схему с доски.

Молодой крепкий парень, сидевший за крайней партой, взял ведро с водой и жесткой мешковиной, с усердием, стал оттирать неподатливый кирпич с бетонной стены. Как только белые полоски исчезли, Старик критически осмотрел результат помывки и произнес:

– Воспроизвести схему восточных туннелей Курской. Десять минут. Время пошло.

– Сурово ты с ними.

– Им в пользу. Так что привело?

– Да, собственно, то, в чем ты специалист. Про аномалию в переходе на Чеховскую слышал? Вот надо как-то обойти ее.

Старик присел на скамейку тренажера и задумался.

– Обойти-то не сложно, но это смотря куда вы попасть хотите. Почти все коммуникации ведут от станций Рейха, а, как я понимаю, вам туда надо.

– Надо… Ой, как надо! Горим.

– Есть там один лаз… С Филевской линии. Но…

– Я так и знал, что будет «но».

– А как ты хотел? Филевская линия одно сплошное «но». И сам без нужды не полезу, и вам посоветую только, как крайний вариант.

– Ладно, рисуй свое «но». – Майор протянул Старику блокнот с карандашом, и тот уверенными штрихами расписал целую страницу схемы, в которой Василий Андреевич запутался уже через несколько секунд изучения. Поблагодарив преподавателя, он вышел из помещения сталкерской школы, услышав за спиной зычный голос старика:

– Всем сдать листки… Курсант, поторапливайся. Я и так вам дал лишних двадцать секунд, от библиотекаря вы такой щедрости не дождетесь.

Глава 6

Великие диктаторы

Как-то так исторически сложилось, что столицей Четвертого рейха стала станция Чеховская. Административные центры были распределены равномерно, и на каждой станции сидел комендант-гауляйтер, которому подчинялась местная служба безопасности, но верхушка осела именно на Чеховской. Наверное, это произошло ввиду самого глубокого залегания этой станции. Верхушка осознанно тянулась к безопасности, пытаясь зарыться поглубже в недра земли, подальше от ада, вышедшего на поверхность. Теперь тут – в этом месте – на глубине шестидесяти с лишним метров находилось черное сердце режима – его рейхсканцелярия. Почему черное? Да потому, что фюрером в последнее время был Марк Чёрный, а старший брат его Сергей значился начальником службы безопасности. У них было все черное: от формы и мыслей до фамилии. Теперь они, конечно, звучали по-другому – Шварцы, довольные общей модой на все немецкое.

А когда-то братья входили в небольшую группировку неонацистов-скинхедов в столице: младший Марк – мозгами, а старший, при нем – мощным кулаком.

Как это произошло? Как вообще появилось фашистское государство на станциях Московского метрополитена имени В. И. Ленина? Эти вопросы всегда интересовали Георгия Ивановича, и, покопавшись в «государственных архивах» Рейха, он выяснил, что, как всегда, на бытие повлиял его величество случай. В момент катастрофы на излюбленном всеми москвичами месте несогласия – площади Пушкина – прямо под ногами у взирающего на все это безобразие Александра Сергеевича проходил несанкционированный митинг неонационалистов. Добропорядочные граждане старались обходить стороной шумных и агрессивных крепких бритоголовых молодых людей, поэтому, когда прозвучал сигнал тревоги, конкурентов по спасению у них было не много, и все довольно организованно спустились на станцию Тверская, где впоследствии и осели, составив костяк будущего фашистского государства.

Стоит отметить, что, когда в первые годы во всем метро царили хаос и анархия, на пересадочном узле, который захватили неонацисты, поддерживался порядок и дисциплина. Заслуга в этом целиком и полностью принадлежала руководителям будущего Четвертого рейха. Поэтому одними из первых станций, на которых воцарилась государственность в понимании Марка, были «родные» станции.

С детства Марк засиживался за книжками, и в то время, когда старший пропадал в качалках, он штудировал «Майн кампф», зачитывая до дыр сшитые листочки, скачанные из Интернета. И когда Сергей буквально насильно приволок своего «хилого» братца в тренировочный зал, Марк сразу смекнул, чего не хватает этим горам мускулов – не хватает идеи и руководства. Идея – вот она, а руководство… он возьмет на себя эту тяжкую ношу и поведет за собой. Ведь смог же когда-то никому не известный художник повести за собой великий народ, а он чем хуже?

Двадцать лет он пробивался на этот «верест. Шел по трупам, как в прямом, так и в переносном смысле, и вот мечта сбылась – теперь он лидер. Фюрер народов. Да, в официальном руководстве до этого момента он не был, вначале предпочитал быть серой мышью – винтиком механизма, затем важной составляющей этой государственной машины, потом серым кардиналом и управлять с помощью множества «кукол». Очень умный ход – в течение становления фашистского государства и укрепления власти гнев противников был направлен именно на ничего не понимающую куклу, а кукловода никто не трогал, а иногда даже и не замечали. Сколько их было – Марк и не считал. Зачем ему заморачиваться на таких мелочах? Кого-то убрали противники, кого-то он убрал сам, посчитав, что ставленник слишком многого хочет, но теперь пришло время, и он сам вознесся до Великого фюрера избранного народа, не деля ни с кем власть. Он смог возглавить свой собственный Рейх, возводя его с самых низов, и тот существует дольше, чем государство его кумира Адольфа Гитлера. Не означает ли это, что он более велик? Есть цель – общество, где избранные не боятся показать свое лицо. Именно потому, что они избранные. И плевать, что плебеи их обзывают нелюдями. Избранные – это почти что боги – они могут себе это позволить. Общество, где можно не притворяться, не играть в человеколюбие, которое в действительности никому не нужно. Это все закончилось, стерто с лица земли, как лишнее и напускное, теперь выживают сильнейшие. И они собрались здесь. Пришли раньше и идут до сих пор по его зову.

Именно так Марк и считал. Это было его личной манией. Страдают ли тираны манией величия? Нет!!! Как может страдать самый умный и прозорливый человек в человечестве? Пускай даже если для этого от человечества должны остаться лишь жалкие огрызки. Он был полностью доволен собой и своей ролью в истории, пускай и маленького, но человечества. А брат теперь по его протекции заправлял всеми силовыми структурами. У Сергея было все, на что только хватало скудной фантазии, и он не помышлял о большем. Более того, он лично удавил бы любого, кто оспорил бы власть у его младшего братца, потому что понимал, что сам эту ношу никогда не потянет, и если Марк потеряет власть, то брат потеряет абсолютно все.

Прошедшие годы превратили их из амбициозных юнцов в зрелых, знающих себе цену мужей. Очищенный от экспонатов музей военной истории одел их в черную эсэсовскую форму, а над столом красовался орел на венке со свастикой, только свастика теперь была трехлучевая, согласно количеству станций. Марк понял одну простую истину. Только страх может держать порядок. Орднунг превыше всего! Да, страх… страх перед наказанием, страх перед смертью, страх перед ним. Ужас несет порядок, порядок дает спокойствие, спокойствие – приносит прибыль. В этом вопросе нельзя перегнуть палку. Чем больше страха, тем больше порядка. Чтобы все боялись, лучше демонстративно порезать на лоскутки невиновного, чтобы потом не уничтожать сотни потерявших страх. Марк с этими мыслями ощущал себя благодетелем человечества.

Порядком поседевший Марк сидел за столом и разглядывал пожелтевшие листы бумаги. Сводки с фронтов не радовали, нужен был какой-то экстраординарный ход, способный одним ударом изменить ситуацию в пользу войск Рейха, и эта информация, принесенная сталкерами, вселяла надежду, что вот он – этот шанс.

Приподняв колокольчик, он коротко позвонил, и в комнату вошла миловидная девушка, в ладно сидящей на ней форме обер-лейтенанта. С недавних пор Марк приблизил к себе эту фройляйн, ему порядком опостылело видеть лишь грубые морды своих подчиненных. Видимость кабинета с собственной секретаршей успокаивала его и придавала респектабельность, к которой он всегда стремился.

– Маргарет, оповести всех начальников отделов, чтобы через час были в рейхсканцелярии.

Девушка сделала пометку в черной папке, деловито кивнула и вышла.

Нет, чего-то в его жизни не хватает. Марк откинулся на мягкую спинку кресла. С некоторых пор он ощущал какую-то смутную неудовлетворенность. У него было ощущение, что кто-то, как искусный кукловод, незаметно дергает за ниточки, заставляя его выполнять то, что ему совсем не хочется. Все это очень напоминало то, что делал он, руководя своими ставленниками, но, как он ни старался, сложить все к какому-то единому знаменателю не получалось. Казалось, факторы, воздействующие на решения, приходили с разных сторон, и приходилось отвечать на них, иначе ситуация совсем бы вышла из-под его контроля.

– Ну, ничего, – он приподнялся. – Этим, – он многозначительно постучал пальцем по бумагам, лежавшим на его столе, – я враз обрублю все нити. Все метро будет считаться со мной, и сам Москвин приползет на коленях, моля о мире… Если вообще останется, кому приползти.

Он даже не заметил, как произнес свои мысли вслух. Его размышления прервала появившаяся в дверях массивная фигура. «Маргарет взбучку надо дать, кто посмел так бесцеремонно…» Но зарождающийся гнев сразу утих, так как Марк узнал в этой массе мускулов, перегородивших дверь, своего брата. Только ему было позволено входить в святая святых Рейха без предварительного доклада. Да и как его остановишь? За двадцать лет Сергей стал еще массивней, было ощущение, что он каким-то чудом сумел засунуть себе под кожу еще один комплект мышц, кроме тех, что полагались ему природой. Бритая под ноль голова, небольшие, но неожиданно умные глаза на грубом лице под мощными надбровными дугами. Сейчас глаза брата смеялись. Марк помнил этот взгляд с детства, и говорил он о том, что Сергей крайне доволен собой.

Оставаясь в проеме, что было альтернативой закрытой сейфовой двери, начальник силовых структур ненавязчиво ткнул мускулистым пальцем в бумаги на столе брата:

– Как тебе протокольчики? – несмотря на незначительное образование, у Сергея был весьма пытливый ум, и он очень четко чувствовал выгоду для себя, для своей семьи, Рейха – что для него, по большому счету, было одним и тем же. – Ребятки мои молодцы, как считаешь?

Фюрер улыбнулся и пропустил мимо ушей явно фамильярное отношение – Марк не сердился на брата. Он по-своему любил этого прямолинейного в суждениях, но неглупого бугая. Несмотря на разницу в полтора года, Марк позволял Сергею такое покровительственное отношение, сложившееся между ними еще с детства. Хотя старший никогда не наглел и в официальных кругах всегда держал субординацию.

– Молодцы, ты даже не представляешь, какие молодцы твои… Где они это нарыли?

– Длинная история. Помнишь следака, которого мы приютили после катастрофы?

– Опера с Петровки? Помню этого полицейского, конечно, помню. Он нам всю оборону станции наладил и тебя, дурака, уму-разуму научил. Не только мышцами играть, но и головой пользоваться. Так он, мне говорили, при смерти – в лазарете от рака мается.

– Помер болезный. Дня четыре как. Так вот, перед смертью он моим эсбэшникам месторасположение их и передал. В благодарность, так сказать. А бойцы из шталкерваффен добыли. Где он их двадцать лет хранил, не спрашивай, я по этому поводу со своей службой еще разберусь. Буквально под носом лежали. Как досмотр и обыски делали? Банному хвост накручу, будь уверен. А то брюхо вон разожрал, а службу не тащит. Хорошо еще, что эти бумажки к нам попали, а не… – он неопределенно покрутил пальцем в воздухе, потому что кому бы эти бумаги ни попали, для Рейха ничего хорошего это не предвещало.

Марк не хотел вникать в «кухню» брата. Но с выводом Сергея был совершенно согласен. Это не документ, а бомба, причем в прямом смысле этого слова. Бомба, способная перевернуть в войне все с ног на голову. Да какое там, в войне? При правильной постановке вопроса, во всем метро. Он встал из-за стола и, аккуратно сложив документы в черную папку, подошел к брату.

– Я созвал руководство. В течение получаса всех соберут, – фюрер внимательно посмотрел в довольные смеющиеся глаза Сергея Черного. – Пошли, брат, в зал. Пора разбередить наше болото.

***

Лизхен напряженно смотрела на Георгия Ивановича. Они столкнулись случайно в переходе между Пушкинской и Тверской, в тот момент, когда девушка после очередного допроса возвращалась в свою палатку. Она устала и хотела только одного – побыстрее попасть домой на Пушкинскую. А тут… Ни к чему не обязывающий пустой разговор. Просто дань этикету и вежливости. С одной стороны, Георгий Иванович не был ей неприятен, он был намного старше ее и по возрасту годился ей в отцы, но Лизхен почему-то не чувствовала этой разницы. Ее смущало другое, слишком он был непохож на нацистов Четвертого рейха. Вроде и носил он ту же черную форму в звании штандартенфюрера, и внимательные серые глаза, изучающие ее, не располагали к себе, но что-то было не так… Своей особенностью она чувствовала, что Штольц чужд Рейху. Чужд, так же как и она сама. Это одновременно и сближало их, и пугало девушку. Ее жизнь всегда была на грани, а Лизхен привыкла рассчитывать и доверять только себе. Вся ее сущность кричала, что надо держаться подальше от этих глаз: внимательных, умных, но не могла, даже понимая, что это ее погубит. Девушка вздрогнула, когда Георгий Иванович, поддерживая ее на ступеньках, тактично прикоснулся к локтю. «А может, он меня спасет?» Хотелось верить в это, но опыт жизни восемнадцати лет среди нацистов быстро вернул ее на грешную землю. Она как бы ненавязчиво отстранилась, прикоснувшись к руке штандартенфюрера.

Ее словно ударило током. Глаза расширились и с недоверием посмотрели на Штольца. То, о чем Лизхен только догадывалась, предполагала, может, интуитивно чувствовала, теперь осознала совершенно четко. Он чужой здесь! Даже, наверное, не менее чужой, чем она сама. А эта форма – это всего лишь маска. Все, как и у нее. И самое страшное, она поняла, что он тоже знает о ее особенности. Хотя, может быть, и не знает, но определенно понимает. Это знание было и оружием, и уязвимостью обоих, и Елизавета Мурашова теперь не знала, что с этим делать. Определенно стоило обдумать эту информацию. Смущенно улыбнувшись, она вежливо распрощалась с Георгием Ивановичем и легкой походкой скрылась среди палаток.

Штольц проводил девушку взглядом. Нужно найти к ней подход, хотя работать с нервной молодежью потруднее, чем с параноидально подозрительными партайгеноссе. Пока что предстояло иметь дело именно с ними: поработать с новым текстом для агитаторов и прокламаций.



Типография – ценнейшее и стратегически важное приобретение Рейха – являлась режимным объектом, вход туда разрешался только избранным, имеющим непосредственное отношение к идеологической работе. Аналитик получил доступ по решению самого рейхсфюрера. А по мнению Георгия Ивановича, из этих списков следовало бы сначала вычеркнуть самого главу агитационного отдела. Который не то что послание миру от лица Четвертого рейха сочинить не мог, но и при ежедневном обращении к жителям путался в словах Великого фюрера, постоянно сверяясь с текстом книги, бережно хранившейся на постаменте под постоянной охраной двух человек из СД. И речи ответственного за работу с массами скорее напоминали проповеди изрядно нагрешившего накануне возлияниями пастора. Так чаще всего и обстояли дела, даже теперь от Гусева несло какой-то мерзкой сивухой, гордо именуемой в народе шнапсом. Штольц поморщился.

Аппарат агитаторов был довольно многолюден, но состоял, в основном, из мелких сошек. Занимались они тем, что расклеивали агитки на каждом столбе о величии фюрера и его наследии, разъясняли гражданам Рейха, да и не только, как именно они должны понимать линию партийной верхушки и… стучали. Без устали. Правда, не службе безопасности, а непосредственно партайгеноссе Ширшову. Эта служба была собственностью рейхсканцлера, и ясно, что распоряжался он ею полностью на свое усмотрение. Леонид Гусев, или, как любил он сам себя называть, Гаусс, был довольно большой величиной в этом механизме. По крайней мере, он сам так считал.

– Ну что, Леонид Павлович, как у нас с письменным словом?

– Да вот новый текст составляем… – изо всех сил напустил на себя официальный вид глава отдела.

Выглядел он так деловито, будто заскочил на минутку проверить, на месте ли наборщики, не поломался ли станок, и вот-вот готов бежать по чрезвычайно важным государственным делам. Не знай его Штольц настолько хорошо, мог бы даже поверить. На самом деле Леонид Гусев наверняка поджидал его тут не один час, мешая всем работать, глубокомысленно глядя в стенку, как бы размышляя над новой концепцией пропаганды. Эта самая новая концепция уже давно служила для агитатора второй главной причиной головной боли после хронического похмелья. И он опять сделал ставку на истинно немецкий педантизм ведущего аналитика, наведывающегося сюда ежедневно, у которого можно спросить совета, если сам не справлялся.

– И какие затруднения? – поддержал игру в деловитость Штольц.

– Вот в свете грядущей войны с коммунистическим режимом решили усилить пропаганду! Подобрать соответствующее высказывание Великого… Посмотрите, Георгий Иванович, что я нашел: одни безыдейные и слабоумные могут считать, что государственные границы на нашей земле являются чем-то вечным и незыблемым и не подлежащим изменениям. На самом деле все границы – временны и могут измениться. И я бы добавил даже: должны измениться! Это намекает, что могущество Рейха растет и крепнет, и скоро он поведет масштабное наступление на другие станции. Как?

– И станции этому захвату должны тут же безумно обрадоваться? – скептически поинтересовался аналитик. – Насколько мне известно, это было сказано Адольфом для немцев, а не для жителей других государств. Чтобы поднять национальный дух, чтобы Германия пребывала в уверенности великого будущего, видела себя потенциальной империей, не имеющей обозримых границ. В вашем случае вы ведете агитационную работу вне станций Рейха, и угрожать им сразу напрямую захватом… несколько неэтично, вам не кажется?

Леонид Павлович вздохнул. Видно, долго листал книгу, и как бы не замусолил вконец драгоценный фолиант… И все оказалось напрасно.

– Тогда оставим для внутреннего употребления. Вот в том аспекте… Как вы сейчас очень верно сказали. – И он мечтательно возвел глаза к потолку, запоминая ценную мысль для ближайшей «проповеди» на Чеховской.

– И если быть точным, – решил добить нерадивого агитатора Штольц, – где-то рядом вождь истинной нации констатировал, что во имя великих целей понадобятся и великие жертвы. Что кровопролитие неизбежно. То есть победить этих интернациональных поработителей иных народов может только сплоченная в единый кулак воля и сила проснувшегося в людях национального самосознания. И такая борьба никогда не обходится без крови.

– Мы и готовим людей к борьбе. Наши солдаты самые дисциплинированные и подготовленные. Разве можно спорить с нашей военной доктриной? – усомнился Гусев.

– Как ведущий аналитик, я могу оспорить не доктрину… А фактическую обстановку на фронтах. Пока что мы не готовы даже к захвату пустующих станций без того, чтобы не менее подготовленные войска товарища Москвина тут же не поднялись вышибить наших солдат оттуда. Мы пока не можем позволить себе такие потери. Пока что! – подчеркнул Георгий Иванович. – Нужно еще больше укрепить Рейх, чтобы ударить блицкригом, подобно Великому фюреру. Иными словами, нам нужны новые разработки в военной области. Нам нужен Кузнецкий Мост, нам нужен Бауманский альянс. И нужны сталкеры! Вот и попрошу вас ориентировать новую концепцию именно на это. На мирных трудящихся и бесстрашных добытчиков.

– А как же расширение границ? – спросил озадаченный агитатор, уже видевший себя практически в империи.

– Оно в наших руках! – утешил его Штольц. – Типография, печатное слово, нужное слово – вот путь к сердцу народа, которым пользовался Адольф Гитлер. И мы достойные преемники его опыта. Продолжайте работу, Леонид Павлович.



Работа продолжалась не один год, Штольц считался знатоком идеологии, и ему было нетрудно влиять на содержание листовок, подчищая их таким образом, что пополнение в Четвертом рейхе лишь чуть превосходило естественную (и неестественную путем казней тоже) убыль населения. Покровительство рейхсфюрера способствовало репутации. Агитационному отделу не хотелось штудировать книгу в поисках исторических параллелей восстановления величия Германии и прав на господство в метрополитене этой группы самых обыкновенных бывших скинов. Не было таких параллелей… Да и сам Ширшов никогда в электричках таджиков не лупил с риском глупо попасться, потому и являлся канцлером, которому не приходится руки пачкать. Но и допустить в агитках откровенных глупостей Георгий Иванович тоже не мог, ведь иначе Гусева отстранят от работы, а новый глава отдела может оказаться или слишком умным, или неподатливым.

***

Гауляйтер Тарас Михайлович Банный обычно не церемонился, входя в любую комнату или палатку на территории Рейха. Как руководитель отдела службы безопасности Чеховской, он был «желанным гостем» везде. Только два места на стациях вызывали у него мандраж. И если благоговейный трепет перед рейхсканцелярией был вполне объясним, то нервный озноб перед встречей со Штольцем появился недавно. Однажды Георгий Иванович, зайдя в его кабинет по какому-то пустяковому поводу (а был ли повод?), как бы между прочим отметил, что знает о его мелких махинациях с дефицитными поставками продуктов с Ганзы. И что эта мелкая «шалость» в виде обогащения за спиной у рейхсверхушки и за ее счет весьма не понравится кое-кому… и не надо озвучивать, что сделает с Тарасом Банным его непосредственный начальник Сергей Шварц. Деловая бендеровская хватка пасовала перед ощущением надвигающейся опасности. Тарас, нисколько не стесняясь подчиненных, сразу предложил Штольцу поделиться, справедливо полагая, что иметь часть – это гораздо лучше, чем не иметь ничего или, что еще хуже, быть мертвым. Он знал крутой нрав старшего Черного, которого опасался еще в юности и догадывался, что обычной «товарищеской» трепкой, практикующейся в их банде в те добрые времена, дело не обойдется. А эта паскуда – Штольц лишь растянул свои узкие губы в хитрой улыбке и, не ответив, вышел, оставив Банного одного в тяжких думах. По сути, они были равны в должностях, а после этого разговора Тарас Михайлович не мог похвастаться, что будет достоин чистить штандартенфюреру сапоги. Собственно, это и послужило причиной того, что Банный стал собирать на Штольца материал. Вот только результат его труда был пока нулевой.

И вот теперь, задержавшись перед дверью его аналитического отдела, он испытывал не просто мандраж-волнение, но страх. Ему было стыдно себе в этом признаться, но Тарас боялся этого блеклого немца. Он стоял перед дилеммой: качественно выполнить свои служебные обязанности, что требуют этого разговора, или плюнуть, не связываться, ведь Георгий Иванович крепко держал его за очень нежное место, не давая не только свободы действия, но и даже возможности сосредоточиться. И тот факт, что он что-то там подозревает, совершенно не внушал Тарасу уверенности. Его подозрения совершенно не компенсировали того реального компромата, что был в руках у Штольца. Тем более что, кроме подозрений, у начальника СБ Чеховской ничего не было. Не было фактов, которыми можно прижать эту «скользкую рыбу», чтобы уравновесить информацию о его «небольшой шалости».

Банный несколько раз поднимал руку, чтобы постучать или толкнуть дверь и зайти без предупреждения, как обычно привык делать. Так и не определившись, он бессильно опустил руку. Безвыходная ситуация бесила его, а на раскрасневшемся от напряжения лице блуждала беспомощная улыбка. Таким красным и тупо улыбающимся застал гауляйтора штандартенфюрер, неожиданно распахнув дверь.

– О, Тарасо Михайлович, очень рад. Чем обязан визиту столь высокого гостя? – Штольц, сделав шаг в сторону, пригласил гауляйтера в кабинет.

Как Банный ненавидел эту его вежливую трескотню, за которой плещется океан змеиного яда! С каким бы удовольствием Тарас растер кулаком эту хитрую ухмылку. «И имя же мое, паскуда, произносит как у нас на незалежной. Специально, наверное, чтобы лишний раз подчеркнуть, что он червь книжный, а я быдло безграмотное». В его кабинете, покрашенном светлой краской для экономии электричества, не было ничего примечательного. Стол, на котором лежал экземпляр книги Адольфа Гитлера и еще какого-то немца, какого Банный разглядеть не успел. Придраться было абсолютно не к чему, и гауляйтер лишний раз сделал в мыслях пометочку об очередном проигрыше в их со Штольцем заочном соревновании. Собрав остатки сдержанности, Банный произнес:

– Я к вам по делу, Георгий Иванович.

– Слушаю вас, Тарас Михайлович. Вы же знаете, я всегда очень рад помочь вам.

«Да, рад он, как же, спит и видит, чтобы подойти к тюремной камере и посмотреть на мою разбитую морду». Мысли эти мешали Банному настроиться, поэтому, чтобы оформить следующую фразу, ему потребовалось некоторое время, и Тарас был уверен, что Штольц прекрасно все понимает и глубоко в душе смеется над потугами собеседника.

– У нас тут пропали два человека со станции, брат с сестрой, Гордеевы. И мне сообщили, что девушку увел ваш сотрудник. Вы понимаете – это мой долг…

– Конечно, понимаю, уважаемый гауляйтер. Но насколько я знаю, станция Пушкинская не в вашей юрисдикции, а герра Вольфа… – Штольц многозначительно замолчал и, выдержав паузу, в которой Банный покраснел еще больше, приобретая оттенок созревшего баклажана, продолжил: – Можете успокоиться, девушка Катарина Гордеева проходит на данный момент проверку для зачисления в штат наших сотрудников. Между прочим, она выходит замуж за нашего обер-офицера. А что касается ее брата – Сергей Гордеев выполняет важное задание за пределами Рейха, содержание которого я, по понятным причинам, вам рассказать не могу. Вы удовлетворены?

– Вполне…

«Врет ведь… чувствую, что врет. Ну, ничего… я подожду. Я злой, и память у меня хорошая».

– У вас все? Может, что-нибудь еще? Может, все-таки зайдете?

– Нет, пожалуй, это все. Ситуация разрешилась. А то я волновался в связи с инцидентом в туннеле. Вы же слышали?.. Как вы думаете, может, это вояки с Полиса что-то новенькое нам преподнесли?

– Да, я в курсе. Жуткая история. Не думаю, что это Полис, но на всякий случай распорядился закрыть перегон, до выяснения обстоятельств. Вы же не против? – Штольц снова улыбнулся. Он понимал, что Банный пытается осторожно прощупать информацию, но пока действует наугад, пытаясь хоть что-нибудь зацепить в «мутной воде».

Натянутость ситуации разрядил вестовой. Появившись, словно чертик из табакерки, в открытой двери, своим «Хайль» он прервал затянувшуюся паузу. Вручив обоим офицерам пакеты, снова отдал воинское приветствие и так же молниеносно испарился. Не тратя время на формальности, Георгий Иванович первым вскрыл свой пакет и глубокомысленно произнес:

– Экстренное совещание через полчаса в рейхсканцелярии, собирает сам фюрер. Видимо, что-то экстраординарное. Полагаю, у вас то же самое?

Банный медленно вскрыл пакет. Прочтя текст, он растерянно кивнул.

– Значит, не прощаюсь, встретимся на Чеховской. – С улыбкой произнес штандартенфюрер и вышел из своего кабинета, как бы приглашая гауляйтера следовать за собой.

***

Не разобравшись в каракулях Старика, майор Иванов отметил себе на будущее посоветоваться со знающими людьми. Туннели и служебные помещения возле Полиса он и сам обошел из конца в конец, но вот к самому черту в задницу залезал все-таки не каждый кшатрий. Был определенный риск вернуться оттуда в таком вот изжеванном виде, как инструктор… А время уходило, и требовалось срочно принять какое-то решение! Рискованное… Но обстоятельства не терпели промедления. Нужен связной, с легендой, и тут варианта лучше, чем доброволец, пришедший в Рейх с печатной агиткой в руках, пока что не находилось. Кшатрии не годились… Не было под рукой сейчас и профессионального шпиона. Придется импровизировать.



Старик закончил свои уроки и покуривал на задней парте, наблюдая, как дежурные в качестве дополнительной физподготовки оттирают «доску».

– Опять явился, майор? – сверкнул глазом инструктор.

– Являются, говорят, только святые… А я к тебе, скорее, как черт за душой пришел. Молодой и невинной, желательно. А если серьезно, то срочно нужен парень с мозгами и стальными нервами. Имеется такой?

– Ну, если подумать, по сусекам поскрести… Может, найдется толковый Колобок.

– И мне это… Только парень славянской внешности годится, – уже терял терпение Иванов.

Старик присвистнул. Курсанты у доски приняли это за сигнал удвоить усердие и из последних сил заскребли кирпичные письмена на стене.

– Интересное задание вырисовывается! Ты под кого его подкладывать-то собрался? Надеюсь, хоть на вкус бабы, а не мужика подлаживаешься, как, майор?

– Тьфу! Да не в том смысле!

– Тихо ты, паникер, испорченный на всю ориентацию! Понял я тебя. В Рейх нужен парень… Так бы сразу и сказал. Литвинов! Поди-ка сюда, брат-славянин, посмотрим на тебя как следует.



Дежурный по классу подошел поближе. Иванову стало не по себе, паренек показался чем-то похожим на Юрия Гагарина, смущенно и обаятельно улыбался, поглядывая на татуировку кшатрия, видно, желая заполучить такую же со временем. Если справится… Если жив останется – обязательно, дал себе мысленно обещание майор.

– Вот прошу любить и не жаловаться: Игорь Литвинов. Русский. Вроде бы… Нервы стальные, яйца бронзовые, башка чугунная. – Парень еще больше смутился от характеристики наставника, хоть и привык к специфическому юмору. – В смысле, если уж я в нее знания вбивал с трудом, то тебе его и на задании не испортят. Хочешь на задание, Игорь? По глазам вижу, хочет…

Курсант недоверчиво взглянул на майора Иванова, догадываясь уже, что сотрудник разведуправления зачастил в школу не из пустого любопытства. И обещанное задание окажется непременно трудным! Парень снова улыбнулся, даже не сознавая, насколько это вызывает доверие. Кшатрий выругался про себя, поскольку немногих разведчиков удавалось обучить этому приему, а тут явно природный дар располагать к себе. Этот Литвинов нравился все больше и больше.

– Вот так и продолжай! – одобрительно кивнул Старик. – Улыбайся и молчи, за умного сойдешь. Или за дурачка. А что именно от тебя сейчас требуется, тебе товарищ майор объяснит.

Глава 7

Черное сердце Рейха

Нет, туман не исчез, просто ему показали тот мир, в который он так стремился. Лица людей. Какие-то искаженные, звериные оскалы, но все же человеческие лица! Злобные и свирепые, но это были люди. Как будто это их внутренняя сущность, то, чего не видно, если не уметь смотреть. Четвертый рейх на марше, он привык к этой картине, но Она показала все преломленным, будто сквозь призму, он с ужасом вглядывался в эти лица-морды. Боялся обнаружить среди них себя. Боялся! Нет, забыть это слово, выбросить его из памяти, замалевать черной краской и забыть даже, как оно звучит. Всполох лилового холодного света в ответ на его мысли… Она рассержена, молнии ее гнева сверкают вокруг. Еще миг – и его лицо присоединится к этой толпе, он станет одним из них – излучающих страх и зло. Страх – негативная эмоция, Она этого не любит. Зато любит умиротворение и спокойные раздумья об отвлеченных вещах. Она успокаивается и начинает прислушиваться. Читает его. Словно довольно разглядывает со всех сторон его душу, забавляясь новой игрушкой.

Невозможно скрыться, она знает обо всем, насквозь. Неправильное слово «насквозь» – нет тела. Сквозь что? Он сам, мысли, память, кружащиеся в этом тумане комком, пытающиеся еще сохранить видимость целого, видимость личности. Можно только загнать страх в глубину этого комка, где он менее заметен, и разложить на видном месте другие воспоминания. Ей нравится перебирать яркие картинки: детство, влюбленность… Она. Любопытная. Увлекающаяся, непоследовательная… Наткнулась на смерть матери и ощетинилась множеством острых иголок, но увидев грусть, закрутила каждую в спирали наподобие поросячьего хвостика. Сочувствуя, нет… соучаствуя потере. Его эмоция стала Ее. Она учится, смакуя каждую его мысль на вкус, морщась или блаженно жмурясь, или брезгливо откидывая ее обратно в комок остальных, в этот сгусток, все еще называющий себя человеком. Человек разный, и Она понимает это. Разный – это интересно. Этот факт Ее забавляет.

***

Офицеры чином не ниже полковника, начальники отделов, политические лидеры – давно уже главный зал Чеховской не видел такого наплыва высокопоставленных лиц государства одновременно. Переговариваясь вполголоса, обсуждая причину столь высокого собрания, созванного самим фюрером, люди в черной форме элиты Рейха, а также офицеры в серой полевой форме высказывали вслух общее настроение, витавшее в воздухе, – грядут большие перемены. Невзрачный и неприметный штандартенфюрер Штольц, наблюдая за всеми со стороны, глубоко в душе удивлялся. Он также осознавал важность такого собрания, но полное отсутствие какой-либо информации о предстоящем выступлении главы правительства не делало комплимента ему как разведчику, и не важно, разведку какой стороны он представляет. Где-то произошел сбой… или не сработала сеть информаторов, которую он усиленно плел по всему Рейху в течение десятка лет, или новость настолько свежа, что даже не успела просочиться за пределы верхушки. Внимательно разглядывая главу разведки – своего начальника – Георгий Иванович с удовольствием отметил: нет, не знает он ничего. Напустил на себя важный вид, многозначительно поджимает губы, а глаза, когда у него впрямую спрашивают о причинах сборища, растерянные. Исходя из этого, можно сделать вывод, что информация идет напрямую от управления службы безопасности. И, скорее всего, от старшего Шварца, возможно, от шталкеров, подчиняющихся напрямую только ему. Беда!.. Среди этой замкнутой группы у него прямых осведомителей не было. Вот поэтому даже намека на причину этакого «великосветского раута» нет. Определившемуся с направлением Георгию Ивановичу стало легче. Он успокоился, поняв, что бравые ребята из шталкерваффен что-то обнаружили, и это никак не связано с исчезновением его связного. Значит, надо просто подождать, и если информация настолько ценная, она, как горячие пирожки, проявится сама.

Определившись, таким образом, со своими действиями, Штольц не смог отказать себе в удовольствии пообщаться с напыщенным шефом разведки. Протиснувшись к его грузной фигуре, он, как верная тень, устроился по его правую руку, получив в ответ снисходительный покровительственный кивок.

Начальник не выдержал первым. Он настолько привык, что его немец всегда все знает, что даже не допускал мысли о том, что Георгий Иванович не ответит на терзающие его вопросы.

– Штольц, а как вы думаете, зачем нас так экстренно собрали? Представляете, меня вынули прямо из-за стола. Я уж грешным делом подумал, что красные пошли в глобальное наступление по всем фронтам. – Улыбаясь и пытаясь шутить, генерал не смог скрыть тревогу от своего подчиненного. – Я даже вспомнил молодость и пробежался немного по переходу.

– Совершенно зря, мой генерал, – ответил с улыбкой Штольц. – Во-первых, ничего такого экстраординарного, я думаю, не ожидается, а во-вторых, вид бегущего генерала в военное время вызывает панику, а в мирное – смех, поэтому неприемлемо в любом случае.

– Все бы вам шутить. А на самом деле, какая причина этого собрания?

– Раз мы ничего об этом не знаем, скорее всего, шталкеры что-то нашли… Подождем. – И Штольц с видом терпеливого рыбака, засевшего на берегу с удочкой, повернулся в сторону трибуны.

Начальник недоверчиво посмотрел на штандартенфюрера, а после небольшой паузы снова натянул на себя маску всезнайки и по примеру подчиненного стал терпеливо дожидаться появления верхушки Рейха.

Ждать долго не пришлось. Пунктуальность – отличительная черта тоталитарных режимов. Станционные часы отмерили минутной стрелкой указанный срок, будто за их показанием кто-то наблюдал, хотя почему «будто»? Штольц знал, что в рейхсканцелярии существует официальная должность распорядителя подобных церемоний, двери апартаментов открылись, и перед собравшимися появились две фигуры: невысокая, коренастая в черном френче – фюрера и за его спиной – массивная плечистая в униформе – его брата.

Главы Рейха не избирались, а просто каким-то образом возникали среди бело-красных знамен с трехконечной свастикой под настоящим фотографическим портретом с косой челкой и слегка безумными глазами… Словно их рождала из своих недр сама небольшая, но величественная правительственная резиденция. Сколько их было – Штольц не знал, только на его памяти за десять лет сменилось пять фюреров. Надолго ли пришли братья Черные?.. Хороший вопрос, ответ на который даст только время.

Старший Шварц нависал над Марком, как гора, кидая на собравшихся офицеров злые взгляды из-под козырька нахлобученной на лысую голову фуражки с высокой тульей. Колючий взгляд маленьких глаз-буравчиков внимательно обвел собравшихся, выискивая недовольных или зарвавшихся. Он остановился на красном потном лице своего подчиненного гауляйтера Банного и брезгливо отвернулся. Высокий седой рейхсфюрер – Константин Ширшов, с колючим, злым и столь же неосведомленным взглядом, всегда придающий большое значение атрибутике и ритуалам, громко объявил:

– Фюрер Четвертого рейха – Марк Шварц.

Дружное «Хайль фюрер!» вознеслось под своды Чеховской. Встрепенувшиеся офицеры вскочили со своих мест и замерли по стойке смирно, вскинув правую руку в нацистском приветствии.

Фюрер остановился на импровизированном подиуме, с довольным видом рассматривая замерших высших офицеров своего государства. Несмотря на невысокий рост, Марк обладал сильной харизмой и как бы возвышался над основной массой собравшихся. Он держал паузу, наслаждаясь этими мгновениями, впитывая в себя трепет подчиненных ему людей, и когда, казалось, струна напряжения вот-вот лопнет, немного небрежно вскинул руку в ответном приветственном жесте. Хотя никто в зале среди собрания не проронил ни звука и даже не поменял позы, напряжение спало. Штольц не любил такие мгновения. Несмотря на то, что он понимал психологические основы такого поведения людей как никто другой, ему стоило великих трудов самому не слиться со всеобщим трепетом и поклонением. Трудно было не поддаться силе этой воли и не пойти бездумно за Марком Черным, признавая в нем непререкаемого лидера. Вот и сейчас, сохраняя внешне маску подобострастия, внутри себя Георгий Иванович использовал свой излюбленный прием освобождения от чар. Будто отстраняясь от ситуации, штандартенфюрер рассматривал себя и всех присутствующих со стороны, и, наблюдая за всем вокруг в качестве зрителя, он мог не впускать в себя эти бушующие эмоции и таким образом оставаться внутренне чистым.

При выступлениях фюрера не принято садиться. Внимать словам вождя нужно стоя, не отрывая от него взгляда, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Господа офицеры, – Марк начал тихим голосом, прекрасно понимая, чтобы завладеть вниманием слушателей, надо начинать речь именно так, постепенно повышая интонацию, вводя риторикой в транс. – Позвольте мне изложить свое отношение к тому, другому миру, чьими представителями являются люди, которые, в то время как наши солдаты сражаются в темных туннелях и на заледенелых просторах разрушенного города, любят вести тактичные разговоры на благополучных станциях Красной линии. Люди, которые несут основную вину за развязывание этой войны. Я говорю об этих предателях рода человеческого – о коммунистах. Но более всего мне интересна личность их генсека партии – Москвина. Я не буду останавливаться на оскорбительных выпадах, сделанных по моему адресу этим так называемым руководителем. Никому не интересно, что он называет меня рэкетиром и бандитом. Я не говорю уже о том, что Москвин не может меня оскорбить, ибо я считаю его сумасшедшим, таким же, какими являются эти брамины из Полиса… Сначала они подстрекают к войне, затем фальсифицируют ее причины, затем, прикрываясь своим псевдонаучным лицемерием, медленно, но верно ведут человечество к войне, привлекая идолов в свидетели праведности своего нападения – обычные манеры преступников, пытающихся все сделать чужими руками.

Москвин виновен в ряде тягчайших преступлений, в нарушении межстанционных законов. В незаконном захвате торговых дрезин и другой собственности наших граждан. В своих усиливавшихся нападках Москвин, в конце концов, зашел так далеко, что приказал своим людям уничтожать всех граждан Рейха, на любых станциях, что противоречит всем законодательствам, принятым в метро.

В то время как в Рейхе под руководством национал-социалистов произошло беспрецедентное возрождение экономики, культуры и искусства, генсек Москвин не добился ни малейшего улучшения жизни на своих станциях. Это неудивительно, если иметь в виду, что люди, которых он призвал себе на помощь, или, скорее, люди, которые поставили его руководителем, принадлежат к недочеловекам, заинтересованным в разложении общества и беспорядках. Все проблемы нашей нации во все времена были от цветных!

Голос Марка звонко звучал на станции, отражаясь от мраморных сводов, завораживая, окутывая собой публику. Снова понизив интонацию, фюрер после паузы, которую он специально выдержал для того, чтобы слушатели прониклись волнующей его проблемой, продолжил:

– Так вот, господа, судьба преподнесла реальный шанс покончить с этим неуважительным отношением к нам – к лучшим представителям выжившего человечества. Это коммунистическое отребье, – продолжал он, – будет вынуждено в ближайшие время сосредоточить все свои силы на чегеваровцах, – он кивнул в сторону Штольца, отдавая должное разработкам аналитического отдела. – И после тяжелых потерь в боях не захочет идти на какой бы то ни было риск в нашем направлении, а думая, что и мы измотаны и обескровлены, с нашей стороны они тоже не ожидают активных действий.

Он развернулся к брату, мрачной темной стеной стоявшему за его спиной, и требовательно протянул к нему руку. Тот без промедления подал ему папку. Раскрыв ее, фюрер вынул пожелтевшие листы бумаги. Штольц переглянулся с шефом. Вот он козырь – вишенка на торте. То, ради чего была такая долгая риторическая преамбула, обильно приправленная националистическими бреднями в этом театре одного актера.

– В данных архивных документах наш шанс воспользоваться благоприятно сложившейся ситуацией и захватить сердце Красной линии – станцию Лубянка, тем самым мы освободим от гнета коммунистов станцию Кузнецкий Мост, поправим свое экономическое положение и одним ударом разрежем эту «красную змею» пополам, – произнеся последние слова, практически сорвавшись на фальцет, Марк насладился заслуженным дружным троекратным «хайль» от собравшихся подчиненных. Взяв протянутый секретаршей стакан с водой, он сделал большой глоток, чтобы смочить высохшее горло, и уже тихим голосом продолжил:

– Прошу службу безопасности во главе с господином Шварцем совместно с разведкой ознакомиться с данным документом и подготовить подробный план предстоящей операции, – вскинув руку в приветствии, фюрер развернулся и быстрым шагом скрылся в своих апартаментах, оставляя избранных высших чинов Рейха оживленно обсуждать услышанное.