– Ты был у Карно.
Хаунд кивнул. Десять человек, два ПК, четыре одноразовых граника и один старенький седьмой. Раз не видно было никого с винтовками, значит, двое как минимум затаились где-то недалеко.
– Там…
– Там попалась ваша женщина, йа.
– Не просто попалась. Ты помог.
– Я предлагал ей уйти вместе со мной, предлагал помощь. Вот эта ласточка ждала неподалеку, йа.
– Типа документально ты прав?
– Савва…
– Что?
– Ты пришел не за этим. Если бы вам захотелось начать мстить, йа, вы открыли бы огонь, не дожидаясь нашего появления.
Тот усмехнулся.
– И, йа, основной резидент у Карно так и остался. Все эти музыканты с синим бухлом, натюрлих, развели самого Карно.
– Вон там, в кабине, сидит как бы погибший инженер с завода… для трупа он удивительно хорошо выглядит. Правда, как мне кажется, стал меньше росточком.
– Случилось чудо, йа… – Хаунд оглянулся. – Он пришел прямо сюда.
– Без ног?
– Сделал себе протезы-деревяшки, йа. Нагрыз из елок зубами, как бобер. Или бобр?
– Хаунд, чересчур много странных вопросов по твоей персоне.
– Так задавай, пообщаемся. Только быстрее, йа, и четко. Я тороплюсь.
Савва, все такой же спокойный, тоскливо посмотрел ему в глаза. Почему тоскливо? Да все просто, натюрлих. Хаунд, так часто старающийся держать себя в руках, последнее время изрядно злился. Вот прямо как сейчас, рихтиг. А его злость, так уж выходило всегда, крайне огорчающе действовала на всех окружающих, ощущаемая на уровне интуиции. Крайне, йа, неуютно становилось людям рядом со злым Хаундом.
– Э-э-э… а куда, если не секрет?
Хаунд фыркнул, пытаясь не заводиться.
– В город. Спрашивай, Савва.
– Нам нужны твои услуги. Надо выяснить кое-что, найти пару-тройку серьезных человек на Безымянке, организовать нам переговоры и…
Хаунд сплюнул и мотнул головой.
– Савва, ты все-таки молод. Такие разговоры надо вести не при таком количестве народа. Думаешь, твои люди все до единого преданы Прогрессу и никому не хочется получить больше, чем имеется, йа?
– Хаунд, я…
– Сегодня на Победе к тебе подойдет красивый носатый мужчина в чистой цветной рубашке и теплом жилете. Он хозяин «Ни рыбы ни мяса…», дальше все решай сам. А еще, тогда же, тебе потребуется отправить отряды на выходы с Безымянки в сторону Птички и на Победу в ту же сторону. На вас выведут целую семью Воронкова. Такие люди тебя устроят, майн фрёйнд?
Савва, задумчиво смотря под ноги, кивнул. Но…
– Тот инженер, с Города, знает не все. Вы готовитесь, это понятно, йа… – Хаунд кивнул. – Тебе нужны безоткатки? Я даже знаю зачем.
– И зачем?
– Чтобы взять к себе под крыло Черных воронов, Братьев ветра и остальных. Пустить их как пушечное мясо, пообещав им поддержку при захвате метро. Наглости у них хоть отбавляй, натюрлих, стаи большие – заодно поредеют, техника есть, и респираторы не сильно нужны. Пока еще, во всяком случае. А вот с порохом и огнестрелом беда… и со всякими приспособлениями типа арбалета – особенно много не навоюют. А у вас людей не так много, рихтиг?
– Экий ты умный, – усмехнулся Савва, – и с чего вдруг такие выводы?
– С твоего вопроса, йа… Я нашел тебе безоткатки. И даже не попрошу за них ничего, кроме двух вещей, что ничего не будут вам стоить. А получите больше.
– Что именно?
Ох, этот тон, йа… Как много можно узнать только по произношению обычных слов. И так-то ясно было, что Савва не прост, что он не какой-то там министр-администратор, заведующий коммуникациями и торговлей с метро. Но вот сейчас, даже без «такие вопросы я не решаю, мне нужно посоветоваться», интересовался он только выгодой своего анклава. Вывод?
Савва – один из принимающих решения на Прогрессе, свежая поросль, молодая кровь, взросший после Войны человек будущего. Яволь, зер гут…
– Братья ветра никому не подчиняются. И у вас с ними будут проблемы. Чиф, что у Черных воронов, давно контачит с нашими соседями и явно мечтает исподтишка ударить по твоему дому вместе с ними, йа?
– Мы их к себе пускать не собираемся.
Не собираетесь, верно… Только вот что-то мелькнуло на миг в глазах Саввы. Что-то неуверенное, йа. А почему? Все просто же, натюрлих… Людей у них маловато, это верно. Потому никаких вопросов по семье Воронкова, ведь кто откажется принять почти десять человек, да еще и умных, умелых, спаянных любовью друг к другу?
А рейдеры… рейдеры наберут у себя, в разбитых кварталах вдоль Москвы, целую армию, если захотят, и ее бросят на Прогресс. Казалось бы, натюрлих, какое дело Хаунду? Да такое… в прогресс и развитие с Прогрессом он верил. А с рейдерами можно было верить только в хаос и скатывание в первобытно-людоедский строй всего города. Так что сторону он уже выбрал, рихтиг.
– Я уберу для вас проблему Чифа и остальных. Как убрал десятку Братьев недавно. Первая просьба простая: не лезть в мои дела с Воронами. Если не выгорит – Прогресс ничего не потеряет, а выгорит… вы получите совершенно лояльного союзника. Меня.
Савва, еле заметно кивая, слушал, молчал, прикидывал что-то в голове.
– А второе?
Хаунд, оскалившись, подошел ближе и наклонился к его уху.
Тут Савва кивнул один раз, но твердо. Зер гут, Хаунд, зер гут.
– Успеете? – Хаунд уставился на фейса.
– Да. Это…
– Вас?
– Безоткатки, Хаунд, не заговаривай мне зубы. Договорились по двум твоим пунктам, так докажи, что есть, чему верить.
– Гут. Знаешь бункер Птаха?
– Да.
– Там сейчас Эдди, отправься туда сам, он тебя знает. Скажи, что трубы со склада Птаха, десять штук, – это наш вклад в общую победу в войне.
– То есть, если все выгорит, они так и так к тебе вернутся?
– Йа.
– Хитрая ты сволочь, Хаунд.
– Даже хуже.
– Хорошо. Ладно, удачи тебе… или успеха.
– Данке.
Савва дал своим отмашку, отходя в сторону и погрозив пальцем Кулибину. Калека, пожав плечами, дал гудок. Явно не удержавшись и решив похвастаться.
Великан, шелестя всеми восемью огромными покрышками, важно покатил вперед, в первый раз за хренову тучу лет выбираясь из-за стен, сдерживающих его. И, будь он проклят, доннер-веттер, Хаунду искренне казалось, что машина рада. По-настоящему рада: чинно и сурово высунула свою внушительную тупую морду наружу, фыркнула выхлопными трубами и, удивительно плавно для долго стоявшей громадины, выкатилась под мост. Потом, выйдя прямо на красные кирпичные дома Победы, повернула налево и покатилась в сторону Советской.
– Не забудь притормозить перед Победой, йа, – буркнул Хаунд, – у меня там дело.
– Океюшки, шкипер… – фыркнул Кулибин. – Господи, как же здорово ощутить себя человеком, а? Я всем своим чахлым организмом ощущаю силу земли-матушки. Горы могу свернуть…
– Ну-ка, дыхни… – мрачно буркнул Хаунд.
Город у реки (Memoriam)
Иногда дядюшке Тойво становилось скучно. Такое случалось редко, откуда взять время на такую дурь?
Когда в жизни появилась Мария, Тойво, как и любой правильный финн, а финны, так-то, все правильные из-за воспитания, немедленно взялся организовывать быт и семейную жизнь. Тогда он ушел с Алабинской, где вроде начинал устраиваться. Тогда еще ничего с ним не случилось, но люди, жившие на платформе, все их переживания, болезни, суета и постоянное, несмолкающее бормотание, выводили рыжего здоровяка из себя… иногда до серьезных драк.
Место – бомбарь в одном из институтов города – Тойво нашел без проблем. Проблемой оказались жильцы, пяток зачуханных и трусливых выродков, не умеющих даже привести в порядок свое жилище. Когда дело дошло до осмотра отхожего места и грамотно устроенной выгребной ямы, Тойво не выдержал… и сорвался.
После его срыва дела у местных, быстро смекнувших, кто в доме хозяин, пошли как-то живее. Голова старшего по бомбарю, закатанная в банку и залитая формалином из найденной фляги, только подстегивала их к этому. Формалин и подсказал Тойво принадлежность института, а проверив это, он полностью подтвердил свою догадку. Медицинский, хотя по всем документам почему-то институт проходил как техникум… Был ли в Самаре такой техникум – Тойво разбираться не стал.
Рядом находилась Пироговка, больница Пирогова. Ход к ней, используя жителей бункера, Тойво тщательно завалил за три дня. Одна из женщин, к сожалению, экипировалась неправильно и скоро, схватив неведомое заражение, начала ходить под себя кровью, разметавшись в горячке по матрацу. Когда у нее вывалились волосы с зубами, Тойво, завернув сухую и еле дышащую мумию в чехол из ее же постели, отнес страдалицу наверх. Нет, он не оставил ее живой, просто не захотел резать женщину при выживших.
И все терялся потом в догадках – почему они ничего не сделали ему самому?
Возможно, просто струсили. Хотя повели себя по-разному. Двое, мужчина и женщина, остались. Третий выживший, худой тощий юнец, удрал. По его следу Тойво шел долго, не останавливаясь ни на минуту. Подонок решил бежать к Клинической, плутая в пышащих оставшимся жаром развалинах. Дорогу, что заняла бы максимум час, оба одолели за половину дня.
Чтобы не выдать себя, Тойво прошел в систему вентиляции, скинув ОЗК и решив поставить на кон все здоровье. Дозиметр показывал почему-то почти нормальный фон, и он рискнул.
Юнца провели через всю платформу, скрывшись в ответвлениях, ведущих в сложную систему ходов и переходов от самих клиник. Посадили, заперли, ушли за кем-то важным. Тощий красноглазый бандерлог, решивший, что все позади, даже задремал. Но дядюшка Тойво решил подарить ему совершенно другой сон, бесшумно скользнув вниз из вентиляционного короба.
Пуукко забрал жизнь легко и просто. Уходя, Тойво вырезал на лбу беглеца руну своего имени – машинально, не думаю о причине.
Первый заказ на устранение неудобных пэпээсников, уверенно берущих власть в свои руки на Московской, к нему поступил через три дня. Человек, сев к Тойво, степенно хлебавшему жидкий суп в столовой Алабинской, прямо в жирной кляксе пролитой подливы пальцем написал руну.
Посредник до сих пор радовался правильно сделанным логическим выводам и достатку, позволившему приобрести две комнатки в остатках убежища бышего 4-го ГПЗ.
А сам Тойво, получив урок на будущее, с тех пор применял несколько простых и действенных средств: подрезал связки на ногах, вскрывал подошвы, набивая раны рубленым волосом, и сажал на цепи с ошейниками вне работы.
Жизнь – тяжелая и сложная штука, не каждый найдет в ней свое место. А дядюшка Тойво, как ни крути, стал постоянным работодателем, предоставляющим кров, еду, тепло и даже выходные… пусть и редко. За все надо платить, так что…
Где же тут, за такими-то заботами, скучать? Двадцать лет промелькнули незаметно, и бесцельно проведенного времени в этот период практически и не случалось. Ну а если все же находило на него состояние, когда хотелось или уйти в Ботанический сад с Загородным, шататься там, ревя и корежа деревья, или сбежать от всех и веселиться, пытаясь заглушить тоску, пожирающую его внутри, дядюшка Тойво старался выбрать не последнее.
Ну не нравились ему люди, особенно когда их собиралось много. Просто не нравились. И как они могли жить раньше в таких муравейниках, Тойво не понимал. Совершенно не понимал…
…Москва… Для Самары это Московское шоссе. А столица – Мск.
Москва шла почти через весь город, разрезая его в паре-тройке километров от вокзала, что «конец Льва Толстого», и убегая в сторону, само собой, Первопрестольной, хотя со стороны это покажется глупым. Мск – на западе, а Москва неслась на северо-восток. Ну… такая особенность, Волга же, ее еще переехать надо было как-то… поезда – да, те прямо через Самарку, раз-два, и бежали по правой стороне реки.
Самара – город как город, хотя исторический центр и географический находились в двух разных сторонах. Тут тоже ничего странного – это Волга, и город начинался от нее, карабкаясь по холмам выше и выше. Народа здесь где-то года с 2010-го было никак не меньше двух миллионов в учебный год… если не больше. И пусть себе Росстат вовсю говорил о миллионе с небольшим… на заборе тоже порой написано было не то, что соответствовало истине.
Овально-вытянутую блямбу города почти параллельно делили три прямые: Московское шоссе, Ново-Садовая и Гагарина, плавно переходящая в Победу.
Москва – самая широкая трасса города, не иначе как все же завидующая прекрасной Салаватке Уфы, шоссе Юлаева, соединяющему «гантелю» города над Белой вместе, от памятника Дружбы народов и до самой Черниковки.
И Москва, начинающаяся расписными когда-то стенами крытого рынка «Караван», расположенного напротив умершего 4-го Государственного подшипникового завода, зажатого между самим шоссе и параллельной улицей Мичурина, резво скакала вверх, к высоченной ромашке «Вертикали», к метро Московская и клиникам Медунивера.
Говорят, что никто и никогда не видел настоящий вывоз продукции с 4-го ГПЗ. Мол, и это правда, тут нет ж/д ветки, и из-за растворившихся во времени серых стен с колючкой никогда не выезжало нормальное количество автомобилей. А завод-то был огромным… Говорят о тех самых подземных коммуникациях, соединяющих ГПЗ то ли с Безымянкой, то ли с ЖД, то ли вообще убегающих куда-то в Жигули на ту сторону Волги. Ну, о чем о чем, а о такой штуке, как самарские подземелья, что «город еще купцы при царе Горохе изрыли», будут говорить столько же, сколько стоит сам город.
Москва разная. Одно несомненно – она все же главная и самая широкая, просторная, дышится на ней легко и свободно. Старых домов на ней и не видно, не считая странно-одноэтажного куска от автовокзала и до Связи. Какой связи? Института же, как ни назови, а Связи.
Новые районы-кварталы росли тут постоянно, высились вверх, торчали разномастными зданиями, нависали над головой. Где-то там терялось самое раньше высокое здание всей Москвы – гостиница «Октябрьская», серая, незаметная, автовокзальная. А дома вдоль Московского шоссе все лезли, лезли и лезли куда-то к небу.
Здесь был кусок добра и счастья. Парк Гагарина, пропитанный самым главным теплом Парк Гагарина – детский. Когда-то тут даже стоял «Антошка», самый настоящий пассажирский АН, где детям крутили мультики и фильмы про пионеров-героев в Гражданскую войну. Здесь даже зимой детского смеха было больше, чем где-то еще, а летом, в рабочие дни, в праздничные, выходные… только яркие и броские цвета, только веселая музыка и только сладкий запах готовящейся сахарной ваты, масляная кукуруза и щелчки призовых тиров. Парк Гагарина, зеленый, громкий, звонкий, теплый и добрый…
Даже когда его пытались превратить во что-то иное. Даже если в нем появлялись камни с надписями о расстрелянных в тридцать каком-то году людях… Память всегда должна быть, все верно. Вопрос только один: зачем оно надо было здесь, в месте, где самые неоплаканные и замученные души всегда успокоятся от детского смеха?
А Москва, вдохнув чистой ребячьей энергии, бежала дальше, к плывущему над округой царству булочно-кондитерского комбината. Ой-вей, и не говорите, что проходя, проезжая да даже проползая мимо и хорошо отдохнув-залившись, вам не хотелось, втянув все эти чертовы смеси сахара, сдобы, корицы, ванили, масляного крема и… и еще чего-то, оказаться там внутри и, прямо из печи, взять и сожрать эклер. Самый обычный эклер с БКК, даже не торт весом в килограмм и украшенный завитушками, нет… просто эклер. Даже если вы не товарищ прапорщик.
Дальше-дальше-дальше, на велике, от Гагарина и до самолета минут десять, если не спешить. Если быстрее – уложишься в семь, даже со светофорами. До перекрестка Кирова и Москвы, где машины ныряли в тоннель… Тоннель, кольцо, перекресток… без разницы. Полвека над ними стоял он. Пожалуй, один из нескольких настоящих символов города. Как костел, или Паниковский, или Ракета… а он – просто Самолет.
Просто ИЛ-2, просто зеленый штурмовик, поднятый из болот Карелии и восстановленный из железного ломаного хлама, превращенный в себя самого. Вы не видели Самолет? Вы не были в Самаре.
Грохотала трамваями Ташкентская, строго смотрели корпуса детской областной имени Калинина, что потом стала называться как-то иначе, по имени бывшего главного врача. Тут кончался сам город.
Этот город был странным, обычным, приветливым, иногда ворчащим, непонятным и очень простым, пахнущим черемухой и сиренью, пылью и бензином, тополями и свежими плюшками, Волгой и шаурмой, пивом и старыми теплоходами… Этот город пах самой Россией, которая, настоящая, пряталась именно здесь, в провинции, в глуши, пусть и не в Саратове, спокойном и неторопливом соседе Самары.
Когда Тойво в первый раз увидел огромные руины комплекса «Города мира» за автовокзалом, то даже сперва не поверил, что там охотно жили люди. Но можно ли легко такое понять охотнику из зеленых лесов, прячущихся в многокилометровых болотах, окруженных голубой россыпью озер?
Какая ему, если разбираться, была разница? Никакой. Дядюшка Тойво жил здесь, не сам выбрав такую судьбу, и жил так, как считал нужным. Жестоко? А другие справлялись как-то по-другому, особенно, если понимать простую вещь – он-то был здесь чужим.
А если кому-то из ходящих в ошейнике там, дома, захотелось бы что-то изменить, забрать себе всю жизнь Тойво, перерезав ему горло сточенным ножом или размозжив череп колуном или ломом-пешней для льда, или отравить найденным крысиным ядом, или спалить вместе со всей семьей? Значит, так тому и быть. Пока Тойво успевал увидеть и понять любой позыв нанести вред ему или домашним куда раньше, чем само это существо успевало задуматься о таком всерьез.
Хотелось ли дядюшке Тойво, порой сгибающемуся от боли в дугу и смотрящему через левый мертвый глаз настоящие и такие живые фильмы… фильмы цветные, объемные, звучащие жизнью и пахнущие ей же, вернуться назад, в то прошлое? Финн старался не думать об этом – такие мысли отвлекают от настоящего и ежедневного. Оно, не дающее забыть о себе ни на минуту, своей обыденной насущной простотой легко доказывало свою силу.
Проснуться без неожиданной боли где угодно, без вдруг отказавших рук-ног или ослепшему.
Сунуть ноги в обрезанные сапоги с чулками из меха нормальных псов, изредка попадающихся в городе, и отправиться к самому обычному сортиру, сухому и непродуваемому ветром.
Пройтись по дому, внимательно проследить за всем тем, что каждое утро должно повторяться, оставаясь незыблемым и правильным: от Кривого, таскающего воду в емкости, до Марии, разделывающей своими руками подросших кроликов, которым старший выдрал зубы с когтями для ожерелий на рынок.
Проверить ловушки и капканы на подходах к дому, добив попавшееся зверье, и оставить его Рыжему – освежевывать, потрошить, выдирать, если есть, клыки и когти, а потом – туда же, на рынок, идиотам, любящим дарить такие штуки подружкам.
Осмотреть все щели дома, ища просочившуюся воду, проросшие корни деревьев, растущих поверху, отыскать насекомых, указав среднему залить кислотой все найденные их кладки и дорожки, разыскать лазы грызунов, подсказать Сиплому, как правильно заделать дыру.
Выбраться наверх, в собственное гнездо-пийлу, прихватив «манлихер» и бинокль с поляризованными стеклами, рассмотреть окрестности, померить давление, ветер, и определив, ждет ли сегодня их какая-то беда с неба или подарок от любого времени года: ливень, снегопад, сухой жадный ветер, рвущий дерн и траву, закрывающую покатую спину-крышу дома, – поискать любого мыслящего засранца, решившего, что такой богатый и добрый дом должен стать его. Или их.
Прикормить несколько прирученных гнило-псов, охраняющих периметр, явно вспомнивших свою настоящую службу и больше не желающих есть людей… тех, что живут под медвежье-лохматым рукотворным холмом в глубине неприметного двора на окраине города.
И, наконец-то выполнив все необходимое, отправиться поесть.
Настоящее всегда легко вымывало глупые мысли.
Да и скуку тоже.
Глава семнадцатая. Доброе слово и нужное дело
– И на кой же, прости Господи, черт, мне тут сидеть?
– Вам. – Хаунд, разглядывая большой двор, зажатый между красных «сталинок» у Двадцать второго, кивнул сам себе. – Зуб остается с тобой. Я пойду один.
– Зачем? – Рейдер явно ощущал себя ущербным и ненужным. – А я…
– Затем, – пробурчал Кулибин, – что у тебя в голове, юноша?
– Опилки… – обиженно буркнул парень. – И сам я есть не что иное, как антропоморфный древомутант, Буратино.
– Во, видал! – Кулибин хрюкнул в противогаз. – Если такие высокоорганизованные и интеллектуально развитые существа, как собаки, поддаются обучению, что говорить о нашем друге? Ясен пень, рейдер наш, если разбираться, одарен мозгами и стоит где-то на уровне бандерлога, а это – все же прогресс.
– Вам, если что пойдет не так, нужно делать ноги, натюрлюх… – Хаунд покачал головой. – И выступать потом, шайссе, дуэтом. Люди на двух таких цирковых уродов и клоунов будут валом валить, йа.
– Если ты пытался меня оскорбить, – проворчал Кулибин, – так у тебя ничего не вышло. Ибо самые умные и интеллектуально развитые частенько рядятся во всяких скоморохов. Так легче жить среди дебилов, идиотов, социопатов, психов, маньяков, да и просто пришибленных. А таких в нашем дерьмище, как бы оно хреново ни звучало, все больше и больше. Тут никуда не денешься и в клоуны легко запишешься.
– Философия, камрад, – не твой конек, йа… Да и отдает как раз социопатией и, натюрлих, декадансом. А учитывая весь мрак вокруг нас, последнее просто смертельно.
– Я… – Зубу явно не терпелось вставить свое слово, о наболевшем. Но привычка следить за клешней Кулибина и врожденное умение делать правильные выводы взяли свое. Рейдер точно ждал разрешения продолжить.
– Соглашусь по поводу тренировок и послушания, – кивнул Хаунд, – но я тороплюсь, майне кинда, так что изрекай быстрее.
Кулибин, судя по хитро блестящим через стекла глазкам, оказался заинтересован не менее. Если не более. Прямо ощущалась гордость учителя, взявшего на поруки сложное великовозрастное дитя. Хотя, и тут Хаунд полностью понимал калеку, такое чудо природы куда как проще пристрелить, чтобы не мучиться, но эго, собственная гордость и заносчивость творили чудеса.
– Вы оба больные, – изрек Зуб, – вы разговариваете прямо как в книжках. Ненормально это, проще быть надо. Балаболите так, что я половину не понимаю.
– И где это ты книжки читал-то, честной отрок? – поинтересовался Кулибин. – Неужто в вашем цирке, по скудоумию называемому бандой, имеется библиотека, э?
– Чо?
– Господи, чего ж ты такой деревянный-то, Зубик? – вздохнул калека. – Как твои юные мозги, состоящие из опилок, студня и еще чего-то, подозрительно напоминающего словарный запас попугая, не могут знать – уот из ит есть библиотека?
– Я передумал… – Хаунд хмыкнул. – Оставь вас двоих, вы так и будете ворковать, йа. Пошли со мной, юноша.
Депо рядом с Победой сталкеры Безымянки облюбовали давно. Разбили на собственные отдельные норы, имеющиеся здесь в избытке, отдыхали, делали схроны, отлеживались. Хаунд знал каждый закуток и сейчас шел целенаправленно в гости в один из них.
Благо рыже-смугло-русая троица дев с Пятнашки, проданных в обход правил Птаху, не особо и скрывала имена продавцов: Буба, Клеф, Лапоть и Калашников – четверка жадных упырей. Лучше не придумаешь.
– Открывай, Буба! – Хаунд, спустившись с Зубом по лестнице в подвал, барабанил в дверь. – Вы здесь, йа, отметку сделали.
Отметки сталкеры оставляли на подходах, и разбираться в этих знаках могли далеко не все. Хаунд, провернув с четверкой пару дел, разбирался.
– Ты их хорошо знаешь? – поинтересовался Зуб, ожидая, пока им откроют… ну, или наоборот.
– Отлично знаю, прямо как облупленных, йа. – Мутант прислушался. – Идут, мазурики.
Впустили их только после сдачи оружия.
На парнишку сталкеры косились мрачно, но убивать не спешили. Возможно, прав был Хаунд, считавший, что хороших людей нет. Сам Зуб, окажись у него под руками сталкер, скорее всего, захотел бы спустить тому шкуру, причем медленно, чтобы помучился.
– Гутен таг, мужчины. – Хаунд, оседлав стул и положив руки на спинку, довольно рассматривал сталкеров. – Как вы сами тут, ничего?
– Да пойдет… – Буба ел что-то, смахивающее на большую кошку, отрезая куски ножом. – А ты…
– А я, понимаешь ли, йа, решил зайти к вам и размяться… – Хаунд улыбнулся ему как можно добрее и мягче. И, не дожидаясь хотя бы какой-то реакции от хозяев, сделал сразу несколько дел.
Швырнул стул в двух сидевших поодаль, одновременно отломив бедному предмету мебели ножку, которую всадил прямо в шею конопатому, стоявшему сбоку. В один прыжок оказался рядом с Бубой, ударил растопыренными пальцами тому в глаза, подхватывая разболтанный АКСУ и направив его на оторопело смотревших из угла первых двоих, лежавших на полу вместе с обломками стула.
Буба, зажав лицо руками, заорал, потом стал пытаться нащупать то одной, то второй ладонью кобуру на боку. Липкие от крови пальцы скользили, ничего не получалось, и сталкер просто выл.
Конопатый, выплескивая из горла постепенно уменьшающийся фонтан крови, скреб ногтями по лицу и тоскливо смотрел на Зуба. А того вдруг вырвало.
– От Эдди заразился? – поинтересовался Хаунд. – Умыться не забудь, а то воняет сильно, йа. Лапоть, Калаш, встали, медленно, руками уперлись в стену. И не дергаемся… йа?
– Зачем… – Один из них, что пониже, косился на орущего Бубу. – Мы ж… ты… Хаунд… Буба вон…
– Ты, прав, Лапоток, – кивнул Хайнд, – рихтиг. Бубу жалко, калекам в нашем мире не место.
Буба взвыл, а мутант подхватил нож и воткнул, как в масло, в затылок Бубы. Вой оборвался.
– Зуб! Забери оружие, аккуратно, йа. А вы пока слушайте, зайки-побегайки…
– Хаунд…
– Рот закрой. – Хаунд, дожидаясь Зуба, все же не торопился начинать что-то объяснять. Смотрел, держа ствол наготове.
Кивнул, когда рейдер все закончил.
– Знаешь, Лапоть, в чем ваша ошибка?
– В чем?
– Вы жадные и глупые. Зачем баб продали Птаху?
Сталкеры молчали.
– Ладно хоть не отказываетесь, йа. Знаешь, почему погиб Буба?
Лапоть скорчил рожу.
– Просто ты – псих.
– Колено или ухо?
– Чо?
– Ухо.
Выстрел звонко шарахнул, отразившись от стен убежища. Лапоть, тонко всхлипывая, зажал ладонью развороченную правую сторону головы.
– Не слышу «спасибо» за меткий выстрел, подаривший тебе, швайне, жизнь.
– Спасибо.
– Осталась у них еще совесть, как думаешь, Зуб? Я вот полагаю, что это не совесть вовсе… а страх.
Парнишка спорить не спешил, в душе полностью соглашаясь с мутантом.
– Ваш вожак вырезал на смачной заднице рыжей девки свои инициалы. Разве можно так относиться к женщинам, Лапоть, насиловать, резать… а?
– Она мут…
Хаунд зловеще оскалился.
– Смотри, Зуб, вот тебе еще одно подтверждение их глупости. Лаптя – уж точно. Не стоит говорить о мутациях, мутантах и их правах в нашем обществе, да еще и так пренебрежительно, йа? Вот-вот…
Второй, Калашников, пнул товарища в ногу, явно призывая заткнуться.
– Ба-а-а, – протянул Хаунд, – а вот и самый смышленый пришел в себя. Штаны не загадил, майн фрейнд?
– Тебе-то какое дело?
– Для интереса. Ну, Калаш, вещай.
– Что надо?
– Деловой разговор. Ты же понимаешь, натюрлих, что если весть о продаже девок дойдет до бугров Безымянки, то вам вряд ли светит что-то хорошее? Как думаешь, успели с девками перетереть фейсы?
– Сволочь…
– Сволочи, я бы сказал, йа. И очень злые на вас, чертовы вы идиоты.
– Договоримся? – Калашников, не отрывая рук от стены, все же расслабился.
– Рихтиг, еще как договоримся. Дело простое: вывести с Советской и Победы Воронкова и семью. Сегодня, до вечера, свести их вместе где-то на Птичке и сопроводить на Прогресс… Если вдруг вас фейсы раньше не встретят.
– Обманут, – брякнул Зуб. – Точно обманут.
– Найн, юнге. Знаешь почему?
– Не-а…
– А я сейчас расскажу, йа. Лапоток, Калашников, слушайте, вас касается…
Хаунд, покопавшись в карманах умершего Бубы, достал портсигар и закурил, затягиваясь горьким сизым дымом.
– Прогресс отпустит их после передачи нужных людей только из-за самой семьи. Фейсы хорошо помнят подонков, пакостивших им. А вот эта самая банда крутых ребят, йа, таких из себя рыцарей без страха и упрека, полгода назад выловила у гипсового двух разведчиков и лаборантку заводчан. Разведчиков, не парясь, шлепнули, а вот девочка… девочке повезло меньше – на то время, пока дядя Хаунд ее не нашел и не вернул домой, пусть и не совсем физически целую.
Но с памятью у нее все хорошо, и тех утырков девушка запомнила четко и ясно, хоть и не по именам-погонялам – тут вам хватило ума не называться. Только меня, братцы-кролики, не проведешь, и кто там был, мне стало ясно сразу, и догадками своими я уже поделился с весьма серьезным фейсом.
Понимаете, Лапоток и Калаш, как для вас все оборачивается? Доведете Воронкова – фейсы вам не выпустят кишки. Я попросил, обещав убить Бубу и Клефа… Дадут вам возможность уйти. Только их головы принесете с собой.
Если вы решите драпануть прямо сейчас – хуже времени нет, сами знаете: Прогресс на усилении, Зубчага перекрыта от Товарной и до поста, Алмаатинку стерегут рейдеры, йа…
Сталкеры молчали. Зуб тоже молчал.
– Через Южный мост не выйдете, думаю, – там ваши и посты, стерегущие всех подряд. Ну а сунуться через город – то же самое. В Пятнашку вы точно не попрете. Выход один, ребятки, – сделать дело и пересидеть всю катавасию здесь, натюрлих. Но дело сделать… угадайте почему?
– Ты, если что, вернешься? – догадался Калашников.
– Я, если что, вас сдам буграм, и они вас отсюда выкурят, вот и все. А так, глядишь, забудут. Но если все же не сделаете дело, я сам сделаю и, думаю, успею. Но за вами вернусь, рихтиг. Договоримся?
– Да. – Лапоть, рассматривая красную ладонь, косился на мутанта зло и обиженно.
– Гут. Я предупрежу Воронкова, а вы будьте умничками, майне фрейнде. Пошли, Зуб. Да… Я оставляю вам все стволы и боеприпасы как символ моего к вам доброго отношения. Делового, мужчины… Сделка важная, свои жизни покупаете. Смотрите, натюрлих, не вздумайте глупить.
Зуб, идя за Хаундом, недоверчиво мотал головой, думал… Недолго.
– А если они просто сдадут Воронкова?
– Не сдадут.
– Почему?
– Они все помнят про одного следователя, решившего поиграть в шашкоглотателя.
– Ну… – Зуб усмехнулся. – У нас как-то шахматную пешку один идиот съел… ну… не вскрывали, обошлось, само вышло.
– Так шашка, камрад, не игровая. А стальная, заточенная и длинная. Следак ей подавился, натюрлих.
– Ты помог?
– Говорят, что я. А я и не отказываюсь, но и не признаюсь, загадочно и многозначительно молчу. Репутация, юноша, – штука такая… работаешь на нее, работаешь, а потом – раз, йа, и она впахивает на тебя. Но не сразу, сам понимаешь.
– А зачем тебе вообще выводить Воронкова с семьей, чего в нем особенного?
– Ничего… кроме двух технических образований, совести и порядочности, йа. И услуги, оказанной Прогрессу в жест добрых намерений будущих добрососедских отношений.
– Каких?
Хаунд усмехнулся.
– Я, камрад, планирую в скором времени основать собственное курфюршество рядом с Прогрессом.
– А… разводить кур – выгодно, – довольно кивнул Зуб, – яйца, опять же…
– Шедевральный необразованный глупец… – Хаунд вздохнул. – Если ты останешься живым после всего, что случится завтра, быть тебе у меня просто шутом. Для смеха, с тобой никакой цирк не нужен. Хотя, йа, кот был бы лучше, коты веселее.
Зуб замолчал, явно обидевшись. И даже захотел что-то вякнуть, но…
– Курфюршество, брат своей сестры, – это что-то вроде княжества. Не? Это как Чиф и районы, что он крышует, только круче, натюрлих. Понял?
– Ага. Мы сейчас в метро идем?
Хаунд хрюкнул от удовольствия: такую наглость и лихость ему доводилось видеть нечасто.
– Мы – нет. Я – так уж точно. Тебя там, Зуб, могут без всяких церемоний повесить, йа.
– Как повесить?
– За шею, натюрлих. Веревку на шею, узел сбоку, саму – через блок, двое резко тянут и наматывают на штырь конец. Отработанная технология, йа. Зрелище незабывемое: человек висит, сучит ногами и руками, краснеет, синеет, чернеет и, как следствие пережатия дыхательного горла и основных сосудов, снабжающих кислородом мозг, окочуривается. Дер тод, очень некрасивая и мерзкая, врагу не пожелаешь.
Зуб, переварив услышанное, невольно коснулся рукой горла, сглотнул и шмыгнул носом.
– Ну, ладно…
Глава восемнадцатая. Разные грани непростых человеческих натур
– Здравствуй, Хаунд.
– Гутен таг.
Спортивная к обеду, как всегда, наполнялась людьми под завязку. Сторожа на лестнице, проверив Хаунда для вида, посторонились.
Дух войны, витающий повсюду в воздухе, здесь не ощущался. Абсолютно. Метрошники жили себе, стараясь заполнить серые будни не менее серыми делами.
Мало кто думал о таком и тогда, пару десятков лет назад. Война? Я вас умоляю, о чем вы… Жить в метро?! Чо за бред вы тут несете… Мне убирать свиное дерьмо, копошиться в грибницах, посадках лука и топинамбура, мне?! Я же… Я… Твою…
А сейчас, на платформе, всем было без разницы – кем являлась во-о-он та личность. Наплевать. Менеджер среднего звена, бухгалтер, кадровик, секретарь, инженер по надсмотру за исполнением требований внутреннего трудового распорядка, инженер по технике безопасности, кассир, продавец, мясник… извините, прям мясник? И ножи точите и туши разделываете? Вы нам нужны, извольте отправиться на Клиническую и поучиться на медбрата с возможностью в дальнейшем помощи хирургам-недоучкам, а то они порой, когда старшие умелые товарищи заняты, не могут соединительную ткань от мускула отделить, если необходимо… ну, если впрямь необходимо… почему в моргах не пропадали, помогая прозекторам? Да кто их знает-то, так вот как-то вышло…
Беда сразу делит человеков на людей и людишек. Не умеешь особо ничего делать руками, но есть характер и воля? Найдешь, чем заняться. Сидела на попе ровно, перебирая бумажки, но дачу любила? Фермы и оранжереи созданы для тебя… что значит, не хочу?
А чего это вы делаете с шаровым краном и запоркой? Мастерите водоотвод, чтобы дети могли хотя бы руки мыть? Хм… а не желаете поучаствовать в жизни общины? Ну, да, первое время дневать и ночевать будем в коммуникациях, туда-сюда, проверки, наладки… да, конечно, за семью не переживайте, нет-нет… так, поставьте… вон ту женщину и мальчика?.. вон ту женщину и мальчика на довольствие патруля… не орите, гражданка… чем заниматься?.. Вы что умеете? Воспитатель? Очень хорошо, вот прямо сейчас и соберем детей, чтобы они под вашим чутким руководством вели себя подобающе. А родителей? Ну, как куда? Вот вам кирка, две лопаты и лом, извольте идти вон с тем хмурым гражданином, вооруженным АК, и рыть в указанном месте канаву нужной глубины. Зачем? За надом.
Хаунд иногда даже восхищался современной администрацией, особенно если та не перебарщивала с желанием из руководителей добраться в цари. Ну, или царицы, тут уж как выходило, йа.
Люди, к сожалению, порой не готовы ко многому, а уж к сложностям, терпению и жертвенности – так особенно. И, даже пройдя через лишения и беды, мигом забывают о прошлом, глядя на других бедолаг, как на скот, рабочие руки или просто как на говно. Но это лучше, чем если на кого-то смотрят как на полуфабрикат, состоящий из антрекотов, филеек, рулек и прочей мясной нарезки.
Спортивная, выживающая давно и привычно, в этот серый, совершенно не похожий на майский, день, жила своей обычной жизнь.
Дети, выполнив задания с уроками, уже носились взад-вперед, мешая и толкаясь.
Наказанные граждане, звякая позорными цепями, идущими от ошейников к поясам, мели, чистили, мыли и таскали что-то там. Хаунд, по опыту и никак не желавшей подчиняться памяти, прекрасно понимал – «что-то там» всегда найдется, было бы кого припахать.
У многих шалашей, палаток и картонных домишек вовсю пыхтели дымками жаровни. Несколько бродяг, без роду и племени, пригретых станцией, сидели у лестницы, тоскливо косясь на шипящее и булькающее под руками хозяек. Смотрели и пускали самую настоящую голодную слюну.
В закрытом тоннеле грохотали ремонтники. Откуда-то сверху доносился стук, явственно говоривший о заботе Клопа о населении. Чем там могли стучать? Да только вентиляцией, не иначе.
Вдалеке, у закрытого вестибюля, в своих палатках собирались аристократы, и даже отсюда было хорошо слышно недовольное скрипение Марьпалны.
А по путям особо провинившиеся катили большущую ванну на колесиках, прикрытую сверху туго натянутым брезентом. И как бы ни торопились товарищи-ассенизаторы, запах от них, ставших на неделю золотарями, выгребавшими общественные сортиры, шел тот еще…
Хотя даже это не мешало хозяйкам мешать и переворачивать свое варево-жарево, бродягам пускать слюну, а тем, кто был богат на монету, закрывать за собой клапан палатки «Ни рыба ни мясо…». И Хаунду следовало идти туда же. Только вот постоянное желание полюбоваться броуновским движением станции удерживало.
Терять время, конечно, не стоило, но и торопиться было опасно. Само место, где его женщину будут завтра передавать каким-то ушлепкам, было опасно: много открытого пространства, засядь хороший стрелок где подальше – и все может провалиться. По-настоящему толковых стрелков в городе было не так много, и Хаунд знал о каждом. Только легче не становилось от такого понимания, йа.
Но беспокоило его и кое-что другое. Вернее, кое-кто, натюрлих. Кто-то, кому мутант хотел выдрать язык прямо руками. Чиф.
Внутри «Ни рыбы…» воздух пропитался парами спиртного, запахами пота, табака и засохшей крови, исходившими от братии, густо сидевшей за столами. Хотя слово «густо» сейчас казалось почти кощунственным – сталкеров-то было тут не так много. Оно и верно, рихтиг, война на носу, нечего им прохлаждаться.
Лукьян оказался рядом не сразу – ходил, разговаривал, балагурил, подсаживался ко всем. Опасался, сразу видно было, и опасался все же своих – что могут сдать, йа… Люди-люди…
– Здравствуй, Хаунд.
– Гутен таг. – Мутанту пришлось отвлечься от заказанной маринованной крысы.
– Рад, что сдержал слово. – Клюв Лукьяна трогательно качнулся вслед полуулыбке.
Хаунд не ответил.
– Вышло?
Он кивнул и вопросительно поднял бровь.
– Что я тебе должен?
Хаунд, разорвав пополам крысу, чуть помолчал, потом выдал:
– РПГ и три заряда. Желательно хотя бы один кумулятивный. Если не все, йа.
– Что получу взамен?
– Тебя встретят, если понадобится, отвезут, оставят. Думаю, натюрлих, ехать тебе надо одному и сейчас. Без семьи. Разговор может сложиться.
Лукьян кивнул, уставился на Хаунда. Выдержал паузу, переварив информацию, и встал.
– В вестибюле встречу тебя сам. И сам все передам.
Так и вышло.
Вьюк с зарядами и сам РПГ в чехле приятно оттянули плечо. Хаунд зауважал Лукьяна еще больше.
– На Победе найдешь ребят с Прогресса. А там тебя ждет Савва – высокий, плотный, волосы светлые. Он все решит на месте.
Лукьян кивнул и незаметно растворился в тени небольшого прохода, спрятанного за совсем уж крохотной дверкой.
– Обалдеть… – протянул Кулибин, рассматривая бережно уложенные Хаундом смертоносные штуки. – Хаунд, мы собираемся воевать с танками?!
– Против «медведя» ни с чем другим особо не попрешь. И даже если ему пару колес пробить, на остальных выкатится. А у Чифа – «медведь»… То еще животное, – высказался Зуб.
– У него КрАЗ, натюрлих, – поделился Хаунд, – здоровенный, бронированный и даже отчасти блиндированный КрАЗ-лаптежник.
Кулибин присвистнул и сказал: