Фэй Уэлдон

Худшие опасения

1

— Между прочим, — сказала Вильна, — я никогда еще мертвецов не видела. Можно мне с тобой?

— А почему нет? — согласилась Эбби, и они поехали в морг вместе.



Когда обе женщины забрались в маленькую машину Эбби, к Вильне полез ласкаться лабрадор Алмаз. Изгваздал грязными лапами ее белую, обшитую рюшками блузку. Вильна отпихнула пса ногой, затянутой в высокий сапог, а потом попыталась пнуть под хвост тонким каблучком, но промазала. Алмаз, обежав машину спереди, кинулся на грудь Эбби. Та не возражала — на ее заношенном сером свитере собачья шерсть была незаметна. Вильне Алмаз больше не навязывался — он привык видеть от людей только ласку, и неприязнь новой знакомой произвела на него колоссальное впечатление.



— Бедный пес, — проговорила Эбби. — Бедняга. Потерял хозяина, вот и сам не свой.



Вильна не ответила — она, согнув ногу, с остервенением терла испачканное колено. Все движения Вильны сопровождались звоном — ведь на запястье у нее болтался браслет с коллекцией увесистых золотых подвесок, а в пропасть между грудями — уже не юными, но сохраняющими прекрасную форму благодаря хирургии, — спускались тяжелые бусы и массивные цепочки. Нос с горбинкой, запавшие, близко поставленные глаза, безупречно уложенные светлые кудри, неистощимая энергия, пропадающая втуне, — люди калибра Вильны задыхаются от скуки везде, кроме больших городов. Эбби, напротив, среди зеленых полей и грязных луж чувствовала себя в своей стихии. Она была в джинсах, теннисных туфлях и затрапезном свитере — в том самом наряде, в каком ее застал телефонный звонок из «Коттеджа». Дома, в «Элдер-Хаузе», Эбби с тех пор еще не была.

Пристегиваться ни Вильна, ни Эбби не стали — когда направляешься в морг, это как-то неприлично. Флиртуя со смертью, мы проявляем солидарность с покойным.



«Коттедж» походил на идеальный дом, нарисованный ребенком. Квадрат сада, по центру рассеченный дорожкой. Справа гараж, слева дерево, в середине дверь, по бокам — два окна; нижний этаж зрительно уравновешивается верхним, в три окна. Крыша черепичная, две трубы, расположенные симметрично — справа и слева. Стены сложены из серого песчаника, добываемого в местных карьерах. По стенам вьется виргинский плющ. Вокруг простираются поля. В своем нынешнем качестве «господского дома» здание простояло здесь сто пятьдесят лет. До того оно было фермой, еще раньше — коттеджем арендатора, а еще раньше — жалкой хижиной, которая, впрочем, упомянута еще в «Книге Судного Дня»[1], составленной приблизительно в 1070 году от Рождества Христова.



На верхнем этаже, в супружеской спальне Александра — вдова — недвижно сидела на краешке антикварной кровати с медной спинкой и смотрела в пространство. Это продолжалось уже два часа. Пространство, в которое она смотрела, со всех сторон было окаймлено стройными побегами дикого винограда, пробившимися в щели между косяком и рамой, а также расчерчено оконным переплетом на четыре одинаковых прямоугольника. Стекла во всех четырех четвертях окна сохранились старинные, ценимые ныне на вес золота: тонкие, с блестящими прожилками, неровные. Изготовлены, вероятно, в середине Викторианской эпохи. В окно Александре был виден пруд с утками, а еще Алмаз, бегущий вслед за машиной Эбби к дороге, которая вела в Эддон-Гарни. Пес вот-вот выскочит на шоссе и погибнет под колесами — но разве теперь это важно? Однако Алмаз вовремя остановился. Уцелел.



Александра пребывала в полном оцепенении. Чувствовала себя, как молекула в пробирке с вязкой жидкостью, — раз и навсегда прикованная законами природы к своему месту, не имеющая возможности ни утонуть, ни всплыть. Оказывается, в таких обстоятельствах легче воображать себя чем-то неорганическим, неживым. Сегодня вторник. Нед умер в ночь с субботы на воскресенье. Умер в отсутствие Александры — она была за сто тридцать миль, в Лондоне, приходила в себя после целого вечера на сцене: она играет Нору в «Кукольном доме» Ибсена. Как только Александра узнала о случившемся, у нее начались эти приступы оцепенения, настигающие где угодно, без предупреждения. Наверно, это и есть шок, думала она.



Донельзя утомленная самоанализом, Александра, к собственному удивлению, изменила позу — распласталась на постели.

За двенадцать лет она привыкла лежать на этой кровати голой, рядом с Недом. Привыкла, что его тепло всегда под боком. Когда они ложились в постель, ее тело было холодным, а его — горячим. Когда же на следующее утро они просыпались, температуры взаимовыравнивались и Александра уже не различала, где кончается ее собственное тело и начинается его. Да и не хотела различать.



Долго она на кровати не пролежала: ощутила спиной, в районе лопатки, что-то колючее. Должно быть, в матрасе лопнула пружина. Александра встала, пошла в ванную. Почувствовала, что ей уже не так тяжело, но облегчение причиняет боль, — так бывает, когда снимают жгут и в раненой руке или ноге восстанавливается кровообращение.



В зеркале ее лицо выглядело не так чтоб ужасно. Разве что слегка перекошено. Да еще внезапно проступило фамильное сходство — вылитая мать. Но Александра знала: это зеркало бессовестно льстит. Ртутная амальгама нанесена на стекло еще в конце восемнадцатого века; поверхность, изъязвленная бороздками и пятнами, добра ко всякому, кто в нее смотрится, — уже из благодарности за внимание.



Они с Недом гляделись в это зеркало вместе, и он обнимал ее за плечи и говорил: «Идеальная пара!» Больше никогда, никогда уже ей не встретить такого, как он. Александра старалась сдерживать слезы, — ведь через неделю, отсчитывая от сегодняшнего дня, ей снова предстоит выйти на сцену. Торвалду придется называть ее «мой маленький жаворонок», а ей, несмотря ни на какие личные обстоятельства, правдоподобно изображать веселую, как жаворонок, Нору. Профессионализм превыше всего: ведь «Кукольный дом» неожиданно снискал успех у публики и держится на сцене уже девятый месяц. Редкостный срок.



Алмаз, громко цокая когтями по ступенькам, взбежал на верхний этаж — в те комнаты, куда ему входить не разрешалось, да он и сам обычно не рвался. Пес вспрыгнул на кровать, свернулся в клубок. Обиженный ежик. Александра подошла, чтобы стащить его на пол. Алмаз обмяк, как участник сидячей демонстрации, оказывающий пассивное сопротивление полицейским. Но Александра была упорна, и победа осталась за ней. Алмаз обиженно побрел вниз. Удаляясь, он рычал на Александру, что было для него нехарактерно.



На вкус Александры кровать была узковата. Она любила широченные матрасы, на которых можно раскинуться хоть поперек, хоть по диагонали, но Неду нравилось, когда жена совсем рядом, — ради такого и с теснотой можно смириться. Во всяком случае, кровать была отличная: XIX век, предположительно двадцатые годы, искусно отлитая медная спинка, точно сотканная из причудливых завитушек. То был подарок судьбы, — кровать позабыли прежние владельцы «Коттеджа», как местные именовали этот немаленький дом в память о минувших столетиях.



Возможно, кровать не столько позабыли, сколько нарочно решили не забирать. Последние, кто на ней спал, — пожилые супруги — умерли в больнице с интервалом в неделю. Ему было девяносто семь, ей девяносто четыре. Их наследники ненавидели рухлядь. Что ж, по крайней мере старики умерли не на самой кровати. Впрочем, в таких домах, куда ни войди — любая комната видела чью-то смерть. Любой стул, приобретенный в антикварной лавке, был свидетелем какой-нибудь беды, — ну и что с того? Рано или поздно жизнь улетучивается из всего живого.



Матрас они заменили на новый, но высокий деревянный каркас оставили. Так что по ночам Нед с Александрой наслаждались немодной, но уютной теснотой. Жаль, что в матрасе лопнула пружина.



Приехав из Лондона, из квартиры, где она обычно оставалась ночевать после спектаклей, Александра обнаружила, что Эбби сменила постельное белье. И не просто сменила, но и постирала. В воскресенье к полудню — когда Александра добралась домой — простыни уже сушились на веревке в саду. Ей сразу бросились в глаза эти зеленые полотнища, колыхающиеся на ветру среди высоких артишоков.



Когда она приехала, тело уже увезли. Это одновременно обрадовало и огорчило Александру. Тело увезли в морг для вскрытия, предписанного законом, поскольку последние три месяца Нед не посещал врача. Если бы «скорая» не забрала тело сразу, прислать ее вновь могли лишь на следующий день. Доктор Мёбиус, которого вызвала Эбби, принял решение, что тело должно без промедления отправиться в положенное место, а не валяться без толку в ожидании Александры. Александра разминулась с телом мужа минут на пять.



Вечером в воскресенье Эбби сняла зеленые простыни с веревки, сложила и вернула на положенное место в бельевой шкаф. Кровать в главной спальне она еще раньше застелила свежими, белыми в синюю полоску — расцветки леденцов из детства. Такой уж Эбби человек — даже в экстремальных обстоятельствах не утрачивает врожденной хозяйственности.

Александра жалела, что Эбби самовластно распорядилась простынями. Они бы пахли Недом — а не ароматизатором, как эти, полосатые. Но когда чужие люди возятся с твоим грязным бельем, они редко принимают правильные решения.



Спустившись на кухню, Александра порадовалась, что дом пуст. Все эти дни, с воскресенья по вторник, Эбби трудилась, как пчелка, пока не отдраила все дочиста. Пока другие рыдают и рвут на себе волосы, Эбби занимается уборкой. На выскобленном, сияющем столе — массив выбеленного вяза, ок. 1880 г., грубо отесанный, на плитообразном основании, первоначально использовался в прачечной, — записка: «Звонил мистер Лайтфут из морга. Тело Неда только что привезли обратно, мы съездим взглянем. Не хотели тебя будить. Попытайся хоть немного поесть. Эбби».



«Мы»? Эбби и Вильна? Быть не может. Александру не смущало, что Эбби увидит Неда мертвым раньше, чем она сама. Эбби, при всем ее самоуправстве, — преданная подруга. Это Эбби ранним утром вызвала врача и «скорую». Оставалась надежда, что Нед — а вдруг? — еще жив, но в действительности к тому моменту он уже скончался. И теперь Эбби отправилась в морг, несомненно, только для того, чтобы удостовериться: все ли сделано правильно, не причинит ли что-то излишней боли ей, Александре. Может быть, захотела проверить, что Неда положили на чистый, пристойный стол? В любом случае, Эбби уже видела тело распростертым в столовой, где Нед, очевидно, и рухнул на пол, когда у него стало плохо с сердцем. Эбби увидела его первой. Так что пусть Эбби и дальше хлопочет об усопшем, если ей от этого легче.



Но Вильна? Александре было неприятно даже подумать о том, что Вильна увидит тело Неда раньше, чем она сама, — раньше, чем жена. Точнее, ей вообще не хотелось, чтобы Вильна глазела на мертвого Неда. Он и знаком-то с ней был шапочно. Все, что он о ней слышал, не возбуждало в нем симпатии. Александра говорила: «Да нет, Вильна не плохая. Просто она чересчур эмоциональна. Чересчур нездешняя — совершенно не похожа на англичанок». Нед возражал: «Это же какая-то ненасытная прорва. Хищница. Чудовищная баба». Только теперь Александра поняла: насчет Вильны Нед был прав с самого начала. Едва о случившемся стало известно в округе, Вильна начала кружить над «Коттеджем», точно стервятник. И верно, подумалось Александре, Вильна даже внешне похожа на гибрид стервятника с Иваной Трамп[2]. Если Нед, лежа на столе в морге, внезапно откроет глаза и увидит Вильну вместо Александры — вместо своей жены, похожей на гибрид фламинго с Мэрилин Монро, — ему станет очень досадно.

2

В морге Эбби и Вильна рассматривали тело Неда.



«В больнице Сент-Джеймсской на белом столе,



— пропела своим хриплым голосом Вильна, —



Любовь моя тихо лежала.
Гола, холодна, ни кровинки в лице,
По жилам уж кровь не бежала».



Близко к покойнику они не подходили. На улице вовсю сияло солнце, но в неказистой бетонной коробке морга стоял зверский холод. Окна в помещении отсутствовали — оно освещалось искусственным светом.



— Неду нравилось, как я пою, — заметила Вильна. — Правда, Эбби, у меня роскошный голос?

— Роскошный, — согласилась Эбби.



— После смерти он выглядит моложе, — сказала Вильна.

— Ты так думаешь? — рассеянно, из чистой вежливости переспросила Эбби.

— Определенно моложе, — повторила Вильна. Она говорила с тягучим центральноевропейским акцентом: удлиняла гласные, оглушала согласные. Казалось, что слова медленно всплывают по ее телу снизу, из недр ее искушенного лона. — А он очень красивый мужчина, правда? — сказала Вильна и коснулась его предплечья — обнаженного, могучего, мускулистого, холодного, мраморного. — Особенно сейчас, когда вот тут, под подбородком, у него все подтянулось.

— Был красивый, — сказала Эбби. — Был да сплыл. И, мне кажется, тебе не стоит его трогать.

— Эх вы, англичане, — вздохнула Вильна. — Какая зажатость. Собственные чувства к себе не подпускаете!



Вильна откинула простыню, прикрывавшую покойного до самого подбородка. Нед был в белой футболке и белых пижамных штанах, туго завязанных на поясе «бантиком». Вильна развязала «бантик», ослабила тесемку и вместо того, чтобы возиться с пуговицами ширинки, просто завернула тонкую материю. Обнажился небрежно зашитый шрам от вскрытия, доходящий почти до самого паха. Плотный, массивный пенис, сонно прильнувший к бедру, казался изваянным из камня. Точно всегда находился в таком положении.



— Всего-то сорок девять лет, — сказала Вильна, — и по этой части мастер, каких поискать. Обидно страшно.

— Было сорок девять, — поправила Эбби.

— По мне, на мертвеца он совсем не похож, — продолжала Вильна.

Совладав с врожденным отвращением, которое овладевало ею при одной мысли о прикосновении к чему-то мертвому, Эбби подтянула на Неде штаны. Завязала пояс. Прикрыла грудь покойного простыней. Должен же кто-то это сделать. Вильне волю давать нельзя.



Морг, где Нед был единственным на данный момент постояльцем, находился во дворе похоронного бюро. Там же стояли катафалки. Основное здание выходило фасадом на Хай-стрит в том месте, где улица резко заворачивала и тротуар донельзя сужался. В витрине стояла урна с букетом сухих цветов. Между двойными стеклами валялись дохлые мухи. На парадный вход, украшенный небольшим изящным портиком в георгианском стиле, часто указывали гостям города. Впрочем, старинная дверь открывалась туго, и большинство клиентов предпочитало пользоваться черным ходом. Да и кому хочется попадаться людям на глаза, когда идешь по таким невеселым делам? Фургон, на котором возили мертвецов — «Лайтфут и сыновья — Частная карета скорой помощи» — обычно стоял у портика, прямо на улице, создавая дополнительные помехи движению на этом опасном повороте. Мало кто задумывался, почему фургон здесь стоит и что на нем, собственно, возят.



— Вы интересуетесь римским кладбищем, — сказал мистер Лайтфут Эбби, когда она, промерзнув до костей, вышла на солнечный двор подождать Вильну. — Скажите своим друзьям из «Богемного пояса», что сегодня мне прислали из университета целый мешок костей. Вернули с раскопок римского кладбища. Будем погребать по положенному обряду. Литургию совершит сам епископ.

При взгляде на мистера Лайтфута — сухопарого, долговязого и бледного — закрадывалось подозрение, что он частенько заглядывает в потусторонний мир за компанию со своими клиентами. Многие платили ему вперед, опасаясь, что родственники из скаредности сэкономят на похоронах.

— Рада слышать, — сказала Эбби. — Рада узнать, что наш епископ не мракобес — готов отпевать даже языческие останки.

— Надеюсь видеть на церемонии вашу компанию в полном составе, — сказал мистер Лайтфут, — всех друзей старины. Городу полезно новое строительство, а не эти ваши заповедные кладбища.

— Мы непременно придем, — сказала Эбби. — Все, кто остался.

Душой кампании «Спасем римское кладбище» был Нед.

— Мне лично все равно, — сказал мистер Лайтфут, — когда человек умер — сегодня или две тысячи лет назад. Я с вами согласен: любой покойник достоин всего наилучшего. Учтите, я не говорю, что из университета прислали те же самые кости, которые забрали. Кости старые, из пыльного шкафа какого-нибудь старого пня-профессора, — разве разберешь, чьи они, каких времен? Но что человеческие, это факт, этого не отнимешь. Кости — шут с ними, с костями. Главное — сделать все по-божески.



Эбби и Вильна сели в машину. Им было как-то не до бесед о древнеримских останках.

— А миссис Лудд приедет проститься с покойным? — спросил мистер Лайтфут.

— Всему свое время, — сказала Эбби. — Там достаточно холодно?

— Тут мне лучше знать, — сказал мистер Лайтфут. — По обычаю, первыми приходят проститься вдова и дети, если только они есть. Я даже удивился, когда вы подкатили. Но, вероятно, у вас в «Богемном поясе» все по-своему: вы смотрите на мертвецов под эстетическим углом.

— Мы просто скорбим и ищем утешения, — возразила Эбби, — как и всякий в нашем положении.

— Голубка, давай, наконец, уедем из этой мрачной лавочки, — заявила Вильна во весь голос, не стесняясь мистера Лайтфута. — Здесь все ну совершенно сумасшедшие.



Эбби задним ходом выехала на улицу. Вильна действовала ей на нервы, а «Частная скорая помощь» загораживала проезжую часть, и потому в воротах Эбби чуть не столкнулась с крохотным «Мини». Его вел незнакомый ни Эбби, ни Вильне седой мужчина с угрюмым лицом, застывшим, как маска. Рядом с ним сидела немолодая грузная женщина — заплаканная, скорбно кривящая рот, убитая горем.

…Эбби вновь подчинила себе машину.

— Голубка, я шею вывихнула, — пожаловалась Вильна. — Поосторожнее нельзя?

— Да погоди — ты видела, кто это был? — спросила Эбби.

— Это была Дженни, — объявила Вильна. — Кто б сомневался.

3

Когда Эбби с Вильной вернулись в «Коттедж», Александра как ни в чем не бывало пропалывала в саду клумбу с анютиными глазками. Алмаз, высоко держа голову, восседал на низкой каменной ограде, не заслуживающей гордого звания «забор», — ведь она не допускала к задней стене дома разве что буйные заросли бурьяна. Что до посетителей — будь то долгожданные гости, молочник с почтальоном или сборщики пожертвований — то им стена не мешала: перешагивая через нее, они беспрепятственно достигали черного хода, который и служил основным входом в дом. Парадная дверь была очень уж громадная и тяжелая, а ведущая к ней дорожка давно уже требовала ремонта.



— С Недом все нормально? — обратилась Александра к Эбби, глянув на Вильну, как на пустое место.

— Да-да, все в полном порядке, — сказала Эбби.

Вильна, сморщив нос, сказала, что ей надо бежать. Она вся промерзла. Не сообразила, что в морге нечего делать без теплой кофты. Может быть, Эбби ее подвезет до дома?



Эбби сказала, что останется еще на одну ночь, если Александра хочет. Александра отказалась — теперь уже не страшно. Она в состоянии побыть одна. Все равно с призраками рано или поздно придется разбираться. Завтра приезжает брат Неда. А у Эбби есть свой муж и еще куча людей, которым она нужна.

Эбби вызвалась съездить с Александрой в морг в любое время, когда она решит проститься с телом; Александра сказала, что съездит одна, со временем: вероятно, даже мертвецу требуется немного отдохнуть от толпы зрителей.



Когда машина тронулась, Вильна сказала:

— Она возилась в саду без перчаток. Ты только себе представь, а? Одна из наших примадонн. Она себе руки изувечит.

— Актрис, — поправила Эбби, но Вильна пропустила эту реплику мимо ушей.



Эбби оставила автоответчик включенным. Значит, вдруг осознала Александра, все, кто будет звонить, услышат записанный на пленке голос Неда. Она пошла в кабинет Неда, куда вела отдельная телефонная линия, позвонила с его аппарата на их общий и сама послушала голос Неда. Откликнулась: «Привет, Нед, это я», — положила трубку. Поискала инструкцию, чтобы выяснить, как сменить кассету. Не нашла. Решила проблему, выдернув вилку телефона из розетки. Стирать кассету она не хотела: возможно, когда Саша вырастет, — сейчас ему четыре, — он захочет узнать, какой у его отца был голос. Или не захочет? Когда боги оказываются простыми смертными, это всегда разочаровывает. Невелика радость — услышать на компьютерном диске голос Эйнштейна и осознать, что гений был самым обыкновенным стариком.



Александра убрала из гостиной самые болезненные напоминания о Неде: его ботинки, распечатку статьи об Ибсене, которую он надеялся закончить в эти выходные. Проглядела несколько абзацев: по-видимому, Нед находил «Кукольный дом» самой расплывчатой по содержанию и сентиментальной по духу из ибсеновских пьес. Ботинки и статья отправились в шкаф — пусть подождут, пока Александра, собравшись с духом, приступит к планомерному изъятию вещественных доказательств существования Неда. Александра вынула из видеомагнитофона кассету. Очевидно, Нед нажал на «стоп» примерно на десятой минуте «Касабланки». Почему «Касабланки»? Это ей, Александре, нравился Богарт. Нед же всегда язвил: «Позер, а не актер». Что заставило Неда в субботний вечер усесться смотреть Богарта? Он уже не сможет ей объяснить. Она никогда не узнает.



Александра присела на подлокотник дивана и вновь уставилась в пустоту. Как она сама себе говорила, это уже привычное состояние оцепенения — бездумный дрейф, сон с открытыми глазами — помогает перемолоть горе. Состояние, правда, далеко не приятное; хорошо еще, что тяжелые думы закольцовываются, повторяются вновь и вновь, приедаются, — становишься невосприимчивой к ним. Зато они и не развиваются, не дают начало каким-то иным, еще более мучительным. Наверное, думала Александра, именно в такой мере, сильно, но не чересчур, страдает животное, оказавшееся в безвыходных обстоятельствах: в капкане, в лаборатории вивисектора, — ошалевшее, голодное. Если у тебя плохая память, отсутствует дар речи, чувство времени зачаточное, а понимание причинно-следственных связей весьма поверхностное, именно так все и выглядит. Неполноценность оберегает от лишних мучений.



Александра почувствовала, что рука затекла — она ее буквально отсидела. Александра встала, стала трясти рукой, восстанавливая кровообращение. За окнами было темно. Дом полнился какими-то неестественными шумами. Сверху доносился треск и стук. «Наверно, опять Алмаз, — подумала Александра, — надо шугануть пса». Когда Александра поднималась по лестнице, ей почудилось, будто мимо нее, обгоняя, прошмыгнуло наверх нечто незримое, но мерзкое. Она испугалась, но не замедлила шаг. На верхней площадке остановилась. Прислушалась. Ничего. Даже тише, чем следовало бы. Какое-то внезапное безмолвие — будто ей заявляют: «Шум не устраивает? Вот тебе тишина. Что, нравится?» Тишина ей не нравилась, но в целом была предпочтительнее грохота и треска, предпочтительнее, чем беготня и шепот ирреальных невидимок. Алмаза нигде не было видно. Конечно, старые дома могут еще и не такое выкинуть. Не следует истолковывать необъяснимые звуки сверхъестественными причинами. Просто сейчас у нее необыкновенно обострены все чувства. Это уж точно.



Эхо водопровода разносится по деревянному каркасу старого дома, точно боль, пронизывающая все тело. Так болезнь печени проявляется колотьем в правом плече. Днем было тепло, ночью похолодало; резкие перепады температуры вызывают сжатие балки из одного материала и расширение балки из другого; шум сродни боли и зуду в том, что его первопричины могут быть самыми неожиданными.



Тем не менее Александра включила все люстры и лампы. И даже распахнула дверь своей — бывшей супружеской — спальни. Правда, входить туда не стала, боясь настырных призраков. Просто приоткрыла дверь, нащупала выключатель, щелкнула им и попятилась. Теперь дом будет сиять, как маяк, всем странникам, что проезжают мимо по шоссе, точно говоря: «Мы не сдаемся». Нынче этой дорогой почти не пользуются — новая автострада оттянула на себя основные транспортные потоки, что положительно отражается на стоимости недвижимости, но отрицательно — на самоощущении жильцов «Коттеджа»: порой они чувствуют себя обитателями глуши.

Жильцов? Каких еще жильцов? Внезапная смерть — точно моторная лодка, вспарывающая гладь реки. Привычное течение времени нарушается. Пенные кильватерные волны, всколыхнув «настоящее», перемешивают его с «минувшим» и «грядущим».



Цены на недвижимость, деньги, завещания, страховка, документы, сертификаты — мысли обо всем этом лучше отложить на несколько дней. Спешить некуда. Хэмиш, брат Неда, ей поможет. Пока «Кукольный дом» не сошел со сцены, Александра хотя бы что-то зарабатывает своим трудом. Внизу она тоже включила все лампы. Прошла на кухню. Алмаз лежал не в своей корзине, а под столом. На кухне и следует остаться — здесь призраков поменьше. Александра подвинула стул, чтобы чувствовать ногой надежный теплый бок Алмаза, но, как только она уселась, Алмаз отодвинулся. Что ж, у него есть на это право. Он провел несколько часов один на один с мертвецом, без людской помощи. Алмаз наверняка полагает, что она, Александра, его бросила, бросила нарочно. Откуда бедному псу знать о необходимости зарабатывать на жизнь? Его обед сам собой появляется в миске.



На столе, в стеклянной банке, букет — это Эбби поставила, цветы нарвала здесь же, в саду. Лепестки буреют и опадают; должно быть, воды мало, — но, опустив в банку палец, Александра обнаружила, что это не так. Возможно, в доме мертвеца даже цветы вянут прежде времени?



Александра села. Облокотилась на кухонный стол, уронила лицо в ладони. Закрыла глаза. Она и Нед плыли на моторной лодке; широкое-широкое озеро; за лодкой тянулся белый пенистый след, рассекающий глубокие, недвижные воды. В путешествиях они были дружной командой — отличными попутчиками друг для друга. День был ослепительный, настоящий каскад света. Лодка держала курс к берегу с песчаным пляжем и лесом; на дальнем плане возвышалась зеленовато-синяя гора. Внезапно перед лодкой выросла стена мглы: туман. Свет, только что озарявший воду, пляж, лес, гору, растворился во мраке. Лодка замерла, чуть-чуть не дотянув до тумана. Александра осталась в ней, все еще на ярком свету. Она осталась на месте, в оцепенении; а Нед продолжал движение, внезапно устремившись в туман. И вот он уже стоит на берегу, спиной к Александре, с каким-то потерянным, огорошенным видом. Александра увидела, как он пересек полоску песка и понуро побрел в густой, темный лес. Окликнула — не услышал, не оглянулся. Ему уже не помочь. Она знала: спасать его поздно. Даже душа за него не болит. Он теперь — отрезанный ломоть. Видение оборвалось, как обрывается фильм. Александра проснулась — нет, не проснулась, ведь она не спала. Последний кадр накрепко врезался в ее память. Она сама на озере, на свету, озаренная ярким солнцем, — и Нед, уходящий в лес: усталый, смертельно усталый, не получивший ее благословения. Видение было заключено, как в раму, в сияние ее собственной жизни.



Александра попыталась отмахнуться от видения (которое в глубине души уже признала таковым): мол, это была просто мешанина из образов, надерганных из ее памяти. Мрачная, конечно, но все-таки мешанина. Компот. «Безвестный край, откуда нет возврата земным скитальцам» из монолога Гамлета? Иллюстрация к «Путнику» Уолтера де ла Мэра в одной из книг ее детства? Усталый путник, отвернувшись от зрителя, опираясь на палку, прихрамывая, бредет невесть куда, углубляется в темные дебри. Но, несмотря на все старания, Александре никак не удавалось убедить себя, что увиденное — лишь перелицованное старье. Слишком ярко, слишком свежо. Только что возникло, только что вставлено в раму ее сознания. И этот сон, а точнее, видение, — Александра понимала разницу между ними, поскольку у нее было четкое ощущение, что она не очнулась от сна, а, наоборот, вышла из состояния обостренной прозорливости, покинула ту явь, которая еще реальнее, чем реальность, — принес облегчение. Теперь у нее есть схема случившегося, с которой можно работать. Александра остается — Нед продолжает путь. Почему лес, поглотивший Неда, произвел на нее столь гнетущее впечатление, она не могла понять. Почему она отказала Неду в благословении, она и сама не знала. Но, по крайней мере, теперь у нее в голове есть четкая картина. Она увидела, где теперь Нед, и утешилась.



Их соединяет пуповина: от нее — к нему, от него — к ней. Со временем эта пуповина, как резинка, притянет его назад — или это Александра последует за ним? Возможно, вскоре ей будет явлено другое видение: Нед вновь появится на берегу, чтобы ее подождать; тучи развеются; она воссоединится с Недом на берегу, озаренном солнцем. Они вместе, рука в руке, перейдут в какой-то иной план бытия. Вот как должно случиться. С необратимостью смерти Александра смириться не могла. Как это — «был — и вдруг нет»? Вздор. Черта между двумя состояниями слишком резка, чтобы с ней смириться. Все остальные вещи переходят в иное состояние постепенно: растут, развиваются, чахнут, рассеиваются; почему же в этом случае должно быть иначе? Душа у Александры чуть ли не пела.

4

Ощутив потребность в общении, Александра воткнула телефонную вилку назад в розетку. Телефон тут же зазвонил. Всего за вечер раздалось семнадцать звонков.



Трое абонентов повесили трубку, как только Александра сказала: «Алло».



Один попросил к телефону Дженни и моментально повесил трубку, когда Александра сказала: «Вы не туда попали». Александру кольнула совесть: вполне возможно, что спрашивали Дженни Линден, их ближайшую соседку по множеству записных книжек: Линден, Дженни; Лудд, Нед и Александра. Между ними могли втиснуться только немногочисленные обладатели фамилий на «Ло». Правда, когда-то у Александры был знакомый по фамилии Лопатт. Но что зря казниться: звонившие растворились в эфире.



Один звонок из театра. Администратор Сэм известил, что Дэзи Лонгрифф, дублерша, играет ужасно, отсутствие Александры наверняка плохо скажется на сборах — зато не стоит бояться, что роль насовсем отдадут Дэзи. Пусть Александра ни о чем не беспокоится. И не спешит — ей лучше вернуться на сцену тогда, когда она будет к этому полностью готова морально.

— Тут у нас целая толпа желающих прийти на похороны, — добавил Сэм. — Конечно, если время будет подходящее и если в этот день не будет утреннего спектакля.

Александра смущенно пробормотала, что те, кого Нед в своих рецензиях разругал, — а таких найдется немало, критик обречен наживать врагов на каждом шагу, — проявят, ей-богу, чрезмерное великодушие, явившись на его похороны. Сэм возразил:

— Нед был человек принципиальный. Спектакль для него был превыше всего. Он говорил и писал то, что думал. По нему искренне скорбят.

— Иначе говоря, всем хочется проводить его в последний путь, — заметила Александра и впервые с воскресенья рассмеялась. Затем пояснила Сэму, что завтра приезжает из Эдинбурга ее деверь Хэмиш, чтобы все уладить, — он-то и решит насчет даты похорон; она, со своей стороны, постарается учесть все пожелания; наверно, позднее можно будет устроить отдельную гражданскую панихиду в Лондоне.

— Ты в своем компетентном режиме, — сказал Сэм. — Это лучше, чем «ах-я-бедная-несчастная». Сконцентрируйся на плюсах: по крайней мере, он не пал мертвый к твоим ногам.

— Мне больно думать, что он умер в одиночестве, — сказала Александра.

— Да, в тот вечер ему следовало быть в Лондоне, варить тебе какао…

Александра пояснила:

— У него была уйма работы, — и зарыдала. Сэм поспешил закончить разговор.



Следующей позвонила Ирэн, мать Александры; в ее жилах текло несколько капель царской крови Романовых. Она жила со своим четвертым мужем в Суррее, в особняке по соседству с гольф-клубом.

— Ну как ты, детка? — спросила Ирэн. — Нед еще не возвращался с тобой проститься? — И Ирэн в очередной раз начала растолковывать дочери, что умершие являются скорбящим родственникам во сне, чтобы с ними проститься. Чем ближе были отношения, тем быстрее явится умерший. Нед, намекала она, и после смерти не торопится делать то, что от него требуется. Как не торопился при жизни.

— Возвращался, мама, — сказала Александра, дипломатично не вдаваясь в подробности. Выгораживая мертвого Неда, как раньше — живого. — Наверно, подождал до вскрытия, чтобы потом уже ничто его не тревожило.

— Ох, — сказала Ирэн. — От одной мысли дрожь берет. Ну хорошо, о Саше не беспокойся. С ним все в порядке. Пусть поживет у меня, пока ты не оправишься.



Александра заезжала к матери в субботу днем, чтобы повидаться с Сашей. Она рассчитывала, что Нед, как обычно, привезет сына на выходные в Лондон, и они проведут эти дни, за вычетом субботнего вечера, все вместе, по-семейному. Но Нед отвез Сашу к Ирэн еще в четверг, сославшись на то, что страшно загружен. Вернулся домой и спустя два дня, около полуночи, скончался на десятой минуте «Касабланки».



— Но я хочу, чтобы Саша был здесь, со мной, — сказала Александра. — Это же мой ребенок. Я без него не могу.

— Не спорю. Ты без него и правда не можешь, но что нужно самому мальчику? Жизнерадостная мама, налаженный быт и хороший присмотр, пока ты на сцене. Я его у себя подержу, пока у тебя все не утрясется. Не возражаешь? Его интересы важнее твоих.

— Но я должна сказать ему о смерти отца, — возразила дочь.

— Куда спешить? — вопросила мать.

Виктор Ягодинский

— Разве с такими вестями тянут? — не сдавалась Александра. — А если он как-нибудь стороной?..

Верить ли предчувствиям?

— Не узнает, пока не научится читать газеты, — отрезала мать. — Я-то ему точно ничего не скажу.

1. ЭФФЕКТ КАШПИРОВСКОГО

Александра припомнила, что от нее самой смерть отца скрывали не меньше недели, пока Ирэн набиралась мужества. Александра до сих пор не простила этого матери. А теперь такую же судьбу готовят Саше.

Речь пойдет о так называемой телепатии, или, выражаясь проще, о возможности передачи мысли на расстояние, а следовательно, и о биосвязи и т. п.

— Ну хорошо, — сказала Александра. У нее не было сил на пререкания. Может быть, завтра, переговорив с Хэмишем, она просто съездит в Суссекс и заберет Сашу. Правда, его няня Тереза еще не вернулась из отпуска — ну да не в Терезе счастье.

Чаще всего такая передача наблюдается, когда человек находится в состоянии сильных переживаний, особенно в обстановке смертельной опасности.



Коллективное чувство восприятия опасности очень сильно развито у многих стадных животных, живущих под угрозой нападения хищников.

По-видимому, в следующий вторник Александре так и не удастся вернуться на сцену. В принципе — чисто гипотетически, конечно, — она могла бы вообще не возвращаться. Неустойку с нее вряд ли потребуют — не те обстоятельства. Найдут другую Нору — скорее всего, Дэзи Лонгрифф, которую уже временно ввели в спектакль. «А ведь в адресной книге Лонгрифф значится между Линден и Луддами», — почему-то подумала Александра.

Оно мгновенно передается всем животным в стаде, как только их вожак выразит малейшую тревогу.

Какова природа таких сигналов?

— Александра, — сказала Ирэн. — Не хотелось бы тебя зря волновать, ты и так переволновалась: но как-то у вас тут все странно.

Известный советский энтомолог П. И. Мариковский, изучая поведение азиатских клещей хиаломма, обратил внимание на то, что они активно ищут свою жертву, если тольке она не была закрыта листами металла.

— Что? — переспросила Александра. К усталости добавилось раздражение. Ирэн — как водится у матерей, чья собственная личная жизнь далеко не безупречна, — была убеждена, что Нед изменяет ее дочери. Александра много раз пыталась ей втолковать, что в наше время дружба мужчины с женщиной может и не иметь никакого сексуального подтекста, но Ирэн даже слушать не желала.

Похоже на то, что они улавливают какие-то излучения, испускаемые телом. Какие же? Ответа пока нет, но, как видно, по природе эти излучения родственны радиоволнам, для которых металлический лист служит отражающим экраном.

— Эбби тебе во сколько позвонила?

«У всех иксодовых клещей, — пишет П. И. Мариковский, — на лапках передних ног расположен давно описанный орган Галлера. Клещ, отыскивая добычу, взбирается на возвышение и, высоко приподняв передние ноги, поводит ими как радиолокатором. Стоит отрезать ему передние ноги, как он теряет способность отыскивать цель и прекращает преследование. Но одной передней ноги клещу вполне достаточно для ориентировки».

Кто не знает, что собаки, кошки и голуби способны находить свое жилье, даже если их увезти в закрытом ящике «за тридевять земель».

— В шесть утра, — сказала Александра. — Отсюда. Я только через два часа оправилась от потрясения, поехала сюда одна, а зря — по дороге кончился бензин. Добралась лишь к полудню. Всего на несколько минут разминулась со «скорой», которая его увезла. Это было ужасно.

Животные возвращаются не в свой родной дом, а к своему хозяину.

— Бедная моя Алли, — произнесла Ирэн тем сочувственным материнским тоном, от которого даже в лучшие времена Александре хотелось взвыть в голос. — Какая же ты недогадливая. Что делала Эбби в «Коттедже» в шесть утра? А скорее даже полшестого, ведь тебе она позвонила во вторую очередь, после того, как врача вызвала, верно?

Известен случай, когда подросток заболел в тот день, когда ставился опыт с его голубем. Птицу увезли за сотню километров, а парня сразу же после этого поместили в городскую больницу. И голубь прилетел не домой, а к больнице, там быстро нашел окно палаты, где находился его маленький хозяин!

Писатель В. Мезенцев уже рассказывал, что американский психиатр Уиск обследовал женщину, которая… слышала радиоволны так же, как мы слышим звуковые колебания в воздухе. Внешне это выглядело так, как будто она слушала целый десяток радиоприемников, работающих одновременно на разных волнах.

— О Господи, — простонала Александра. — Я-то откуда знаю. Грибы собирала; решила оставить для Неда перед дверью съедобные дары леса. Водила студентов посмотреть на английский рассвет. Или позвонить понадобилось: студенты вечно en crise[3]. Какая разница.

Не поверив своему выводу, ученый проделал еще один опыт: сконструировал радиотехническое устройство, излучающее в пространство такие же радиоволны, и незаметно для своей подопытной включал это устройство. Та слышала голоса!

— Детка, — отчеканила Ирэн. — Ты, как страус, прячешь голову в песок.

В октябре 1972 года Комитет по делам изобретений и открытий при Совете Министров СССР утвердил как научное открытие электромагнитную связь живых клеток друг с другом. Честь этого открытия принадлежит сибирским ученым В. П. Казначееву, С. П. Шурину и Л. П. Михайловой. Оказывается, клетки, изолированные друг от друга, могут «обмениваться» информацией.

Александра швырнула трубку на рычаг. Телефон тут же заверещал вновь.

Раздался голос доктора Мебиуса:

Одну из камер заражают злокачественными вирусами. Они атакуют клетки, нарушая их жизнедеятельность. Одна за другой клетки гибнут.

— Миссис Лудд, я уже несколько часов не могу к вам прозвониться. Сначала никто не брал трубку, потом было занято. А час уже поздний.

И тут открылось нечто поразительное: клетки, выращенные в соседней камере, также стали погибать!

— Всегда можно подождать до утра, — выпалила Александра с горячностью, которую по-хорошему следовало бы приберечь для разговоров с матерью. — Куда вы спешите? Когда человек умирает, это надолго.

Феноменом биосвязи можно объяснить также и хорошо известные эффекты внушения Кашпировского, опыты по отгадыванию мыслей Мессинга, наконец, замечательные эксперименты В. Дурова.

— Я беспокоился о вас, — процедил доктор Мебиус. — Я не видел вас с тех пор, как умер ваш муж.

Вот заметка о любопытной встрече В. Л. Дурова с группой писателей:

«На пароходе из Одессы в Ялту ехала литературная компания, в том числе А. П. Чехов.

Доктор Мебиус заведовал местной государственной клиникой. Он слыл милейшим человеком и плохим диагностом, истово верил в целительную силу плацебо, с одинаковым жаром рекомендовал то акупунктуру, то хирургическое вмешательство, прописывал то йод, то йогу. Неизлечимые больные обожали доктора Мебиуса и надеялись отойти в мир иной именно под его присмотром. Он верил в загробную жизнь и не стеснялся молиться.

У Владимира Дурова чудеса показывала собака Запятайка. Чехов попросил Дурова внушить Запятайке, чтобы она сняла с него пенсне. Запятайка подошла к писателю, прыгнула на колени и осторожно, не разбив стекла, не царапнув оправой лица, сняла с Антона Павловича пенсне.



Чехов оживился и стал пробовать сам внушать Запятайке. И многие его внушения собака исполнила в точности».

— Мне не помешала бы пачка снотворного, — сказала Александра. В ванной, в шкафчике с лекарствами она отыскала коробочку, но та была пуста. А ведь оставалось, как минимум, восемь таблеток. Наверно, Нед выпил, пока она была в Лондоне.

А. Л. Чижевский вслед за Б. Б. Кажинским защищал идею о наличии в клетках и органах образований, тождественных элементам радиосхемы.

Действительно, те электрические процессы, которые сопровождают многочисленные функции организма — биотоки мозга, сердца и мышц, ионные изменения и т. д., - не могут не вызывать в них электрических колебаний различного характера. Когда они находятся в поле изменяющихся электрических потенциалов, в них возможны процессы, подобные тем, которые имеют место в радиопередаточных и приемных устройствах, — изменения емкости и индукции, а также генерация радиоволн.

— Не самая лучшая мысль, — возразил доктор Мебиус. — Липовый чай столь же эффективен и к тому же щадит печень. Я хотел вам сказать, что пришел протокол вскрытия. Обширный инфаркт миокарда — говоря по-простому, разрыв сердца. Как мы и предполагали. К сожалению, в лаборатории сделали только половину того, о чем я просил, так что тело пришлось отправить туда вновь. С формальной точки зрения я должен был вначале спросить вашего разрешения, но машина мистера Лайфута все равно возвращалась в лабораторию без груза…

Это тем более вероятно, что указанные процессы протекают с определенной периодичностью.

— Вы не хотели упустить случай, понимаю, — сказала Александра. — Но если мой муж умер от разрыва сердца, что еще вас интересует?

Вместе с тем сомнительно, чтобы радиосигналы могли послужить средством передачи мысленной информации. Против этой точки зрения свидетельствуют опыты, проведенные американскими учеными. Передача «телепатемы» на огромные расстояния и с больших глубин осуществлялась ими без дополнительных устройств, непосредственно от человека к человеку с подводной лодки, полностью закованной в сталь.

— Тут дело в другом, — сказал доктор Мебиус. — Патологоанатомы проявили халатность. Я с самого начала просил их сделать срезы мозга — были подозрения на инсульт. Лаборатория не вправе сама решать, делать это или нет. Но они облегчили себе работу. А вы все равно уже попрощались с усопшим.

Наряду с этим в радиотехнике существуют различные фильтры, освобождающие полезный сигнал от помех даже более сильных, чем сам сигнал. В живом организме с течением веков не могли не возникнуть подобные естественные «фильтры», хотя неясно, как может быть передана информация на сотни и тысячи километров.

— Нет, не попрощалась, — сказала Александра.

Вероятно, в нашей нервной системе процессы приема и усиления протекают на молекулярном уровне или даже на уровне клеток (условно отождествляем их с каскадами усиления); и учитывая огромное количество нервных элементов в головном мозгу (свыше 10 миллиардов), можно предположить, что идет усиление слабых первичных сигналов.

— Ах вот как, — осекся доктор Мебиус. — Мистер Лайтфут сказал, что вы приезжали в морг.

Бернард Бернардович Кажинский — инженер-электрик, кандидат физико-математических наук — был пионером научного исследования биорадиосвязи в нашей стране. В популярном научно-фантастическом романе Беляева «Властелин мира» Кажинский стал прототипом одного из его героев Качинского. Идеи Кажинского о биорадиосвязи, а также ряд его соображений послужили основным научным материалом для этого произведения.

Александра нашла вполне вероятным, что мистер Лайтфут прав. Где уж ей судить? Ведь покойному она никто — всего лишь законная жена.

Сам Бернард Бернардович так рассказывает о случае, послужившем стимулом для изучения биорадиосвязи.



«Это произошло в августе 1919 г. в Тбилиси. Мой друг М., юноша девятнадцати лет, болел брюшным тифом.

Едва доктор простился, Александре вновь позвонила мать.

Однажды, вернувшись ночью от больного к себе домой (жил я на расстоянии одного километра от квартиры М.), я лег спать. И вдруг среди глубокой ночной тишины мне совершенно явственно (я бы сказал, вполне вещественно) послышался нежный звук: подобный звону серебряной ложечки о тонкий стеклянный стакан.

На другой день я направился к больному. По дороге заметил, что чем ближе приближаюсь к дому М., тем больше меня охватывает смутное чувство тревоги.

— Не бойся, я не обиделась, — сказала Ирэн. — Я знаю, ты очень расстроена. Тебе тяжело обсуждать эту тему. Но почему ты сама не спросила Эбби, что она делала в «Коттедже» в пять утра?

С замирающим сердцем я вбежал в квартиру… Мой юный друг лежал мертвый…

— В шесть.

Помогая переносить тело умершего, я случайно задел ночной столик у изголовья и вдруг услышал нежный серебристый звон — точно такой же, какой послышался мне во сне предыдущей ночью. Мною овладело чувство, Которое и объяснить трудно.

— Полшестого, — смилостивилась Ирэн. — Ну? Вполне логичный вопрос, правда? Ты подсознательно игнорируешь то, что лежит на поверхности. Более того, ты игнорируешь даже сам факт того, что ты что-то игнорируешь.

Вкратце рассказав матери М. о случившемся, я попросил ее подробно передать все, что она могла заметить в минуты смерти сына. „Это было ровно в два часа ночи, — сказала мать М. — По предписанию врача в это время я подавала сыну лекарство, зачерпнув его из стакана ложечкой. Но когда я поднесла ложечку к его губам, то увидела, что блеск его глаз начал быстро тускнеть. Лекарства он не принял. Умер“.

Дрожащей рукой мать М. взяла ложечку и зачерпнула ею лекарство со дна стакана. Снова, уже в четвертый раз, я услышал все тот же внятно прозвучавший ночью в моих ушах серебристый звон!

— Хорошо, я вообще все игнорирую. Бог с ним! — отрезала Александра. Мир, где Нед был жив, и мир, где его не стало, разделялись такой четкой границей, что любая попытка установить между ними какую-то логическую связь казалась кощунством. «А потом Нед умер» — по столовой точно цунами прокатилось, бесцеремонно расшвыряв привычные мелочи и безделушки, сокрушив и изломав всё на своем пути. Попытки восстановить детали, пусть даже самые маловажные, — это неуважение к покойному. Успел ли он испытать страх? Или это случилось слишком внезапно? Хватал ли он ртом воздух? Оглянулся ли по сторонам, выискивая взглядом хоть кого-то, кто поможет, — и не увидел рядом жены? На десятой минуте «Касабланки»? Чем так могла разволновать его «Касабланка»? И обязательно ли волноваться для того, чтобы у тебя стало плохо с сердцем? Или сердце останавливается само собой? Видеомагнитофон Нед выключил сам; может быть, вскочил и принялся бродить по комнате, чувствуя: что-то неладно, искал, где воздух посвежее?

Мне чуждо суеверие, а тут меня обдало холодом: я понял, что сегодня вот здесь, у неостывшего еще тела моего товарища, совершается таинство приобщения человека к новой великой истине природы.

— Детка, — спросила Ирэн, — ты себя нормально чувствуешь?

С тех пор я всю свою жизнь посвятил изучению этого явления.

— Я просто только что осознала, что случилось, — произнесла Александра. — Извини.

В феврале 1922 года в Москве на Всероссийском съезде Ассоциации натуралистов, где слушалось мое сообщение по существу гипотезы „Мысль электромагнитная волна“, я впервые познакомился с прибывшим из Калуги К. Э. Циолковским. Он проявлял очень живой интерес к гипотезе передачи мысленной информации на расстояние».

— Детка, люди — как кварки, — провозгласила Ирэн в своем доме по соседству с гольф-клубом. — В одной точке Вселенной гаснут, а далеко-далеко, в совсем другой точке в это же время возникают.

2. НЕУДАЧНОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ ЦЕЗАРЯ

Гай Юлий Цезарь принадлежит к тем редким избранникам истории, чей образ не тускнеет от времени, чья слава переживает века.

— Ты оптимистка. Нед взбирается на какой-то неведомый холм, — угрюмо откликнулась Александра, — в мерзостном зловещем тумане, а я ничем не могу ему помочь.

Убийство Цезаря и предшествующие ему чудесные предзнаменования весьма драматично описаны рядом древних авторов.

Но она пообещала матери, что выспросит у Эбби подробности, и мать оставила ее в покое.

Например, все они единодушно указывают на многочисленные явления и знаки, начиная от самых невинных, вроде вспышек света на небе, внезапного шума по ночам и вплоть до таких страшных признаков, как отсутствие сердца у жертвенного животнрго, или печально-трогательного рассказа о том, что накануне убийства в курию Помпея влетела птичка «королек» с лавровой веточкой в клюве, ее преследовала стая других птиц, которые ее здесь нагнали и растерзали.



Накануне рокового дня Цезарь обедал у Марка Эмилия Пепида, и когда случайно речь зашла о том, какой род смерти самый лучший, Цезарь воскликнул: «Неожиданный!»

Следующим позвонил Дэвид, коллега Неда. Он говорил бессвязно, задыхаясь от рыданий, — о Неде ему сообщили буквально только что. Александра попыталась его утешить, но старалась держать трубку как можно дальше от уха.

Ночью, после того, как он уже вернулся домой и заснул в своей спальне, внезапно растворились все двери и окна. Разбуженный шумом и ярким светом Луны, Цезарь увидел, что его жена Калькурния рыдает во сне: ей привиделось, что мужа закалывают в ее объятиях и он истекает кровью. С наступлением дня она стала просить Цезаря не выходить из дома и отменить заседание сената или по крайней мере посредством жертвоприношений выяснить, насколько благоприятна обстановка. Видимо, и сам Цезарь начал колебаться, ибо он никогда раньше не замечал у Калькурнии склонности к суеверию и приметам.

По дороге в сенат Цезарь был преследуем все новыми предостережениями и предзнаменованиями.



Во-первых, ему встретился гадатель Спуринна, который предостерег его когда-то от опасности, угрожавшей в мартовские годы. «А ведь мартовские годы наступили», — сказал Цезарь шутливо, повстречав гадателя.

Когда Дэвид унялся, Александра позвонила Эбби.

«Да, наступили, но еще не прошли», — спокойно ответил тот.

— Эбби, — сказала она, — моя мать хочет кое-что узнать. Что ты делала в моем доме полшестого утра?

По дороге к Цезарю пытался обратиться какой-то раб, якобы осведомленный о заговоре. Но, оттесненный окружавшей Цезаря толпой, он не смог сообщить ему об этом. Он вошел в дом и заявил Калькурнии, что будет дожидаться возвращения Цезаря, так как хочет сообщить ему нечто чрезвычайно важное.

— Я поссорилась с Артуром, — сообщила Эбби таким тоном, точно ожидала этого вопроса. — Чтобы прийти в себя, поехала кататься; еду по шоссе и вижу: в «Коттедже» все окна светятся. Я думала, что Нед, как обычно, проводит выходные в Лондоне; решила проверить, в чем дело, — вдруг взломщики? Заглянула в окно столовой, вижу — Нед лежит на полу. Побежала к двери. Она была открыта. Вы дверей никогда не запираете. Эта доверчивость когда-нибудь доведет до беды. Есть еще вопросы? Я все гадала, почему ты не спрашиваешь.

Артемидор из Книза, гость Цезаря и знаток греческой литературы, также имевший достоверные сведения о заговоре, вручил Цезарю свиток, в котором было все изложено, что он знал о готовящемся покушении.

— Просто моя мать хотела знать, — повторила Александра.

Заметив, что Цезарь все свитки, вручавшиеся ему по дороге, передает окружавшим его доверенным рабам, Артемидор якобы подошел к диктатору вплотную и сказал: «Прочитай это, Цезарь, сам, не показывая никому другому, и немедленно. Здесь написано об очень важном для тебя деле».

Хогда Цезарь взял в руки свиток, однако прочесть его так и не смог из-за множества просителей, хотя неоднократно пытался это сделать.

— Неудивительно, — заключила Эбби. — Узнаю ее дотошность.

Существовал обычай, что консулы при входе в сенат совершают жертвоприношения.

— Как по-твоему — зачем Нед включил все лампы? — спросила Александра.

И вот именно теперь жертвенное животное оказалось не имеющим сердца. Цезарь, пытаясь рассеять удручающее впечатление, произведенное на жреца таким мрачным предзнаменованием, смеясь, сказал, что подобное с ним уже случалось в Испании, во время войны с сыновьями Помпея. Жрец отвечал, что он и тогда подвергался смертельной опасности, и сейчас же все показания еще более неблагоприятны. Цезарь приказал совершить новое жертвоприношение, но и оно оказалось неудачным.

— Ой, не знаю, — сказала Эбби. — Может, попытаешься заснуть? Если хочешь, я приеду.

Не считая более возможным задерживать открытие заседания, Цезарь вошел в курию и направился к своему месту…

— Со мной все в порядке, — сказала Александра. Объяснения Эбби показались ей слишком гладкими. Словно бы отрепетированными заранее. Но так, наверно, и должно быть. Как патологоанатомы вскрывают череп, чтобы добраться до мозга? Думать о чем угодно, только не об этом.