Ничего. Полный штиль. Лин стукнула кулаком по столу:

– Дерьмо!

Она выпрямилась. Когда Лин направила ствол в грудь сидящей в своем углу Mistik, ее глаза горели ненавистью.

– Даю тебе десять секунд, чтобы ты ответила, кто он. Я хочу, чтобы ты рассказала мне про Джордано и Мориарти. Я хочу понять, зачем вы это делаете, ты и твои уроды.

Пронзительный взгляд огромных глаз Mistik встретился со взглядом Лин.

– Я хочу понять или гарантирую: я тебя пристрелю.

– Ты этого не сделаешь. Кишка тонка.

Лин достала телефон и показала Mistik фотографию закованного в наручники Джордано с разбитым лицом и задранными вверх руками в наручниках. Mistik проглотила пилюлю, но не сдалась. Она ощерилась и плюнула, точно ядовитая змея.

– Да пошла ты!

Лин не выдержала. Она задрожала всем телом, схватила Mistik за волосы, ткнула ее лицом в пол и ударила рукояткой пистолета по голове. Хрипло вскрикнув, женщина завалилась на бок. Больше никаких сантиментов, хватит: теперь только звериный инстинкт, необходимость получить ответы. Ураганным натиском своей ярости заставить эту тварь выдать все, что она знает, до последнего слова. Можно сопротивляться ударам, боли от пули в ноге. Но не ощущению утопления, которое используют палачи во всем мире.

И когда Лин просунула ноги своей пленницы в свисающие с потолка металлические путы, по тому, как Mistik билась и завывала, она поняла, что та не выдержит. Может быть, госпоже нравилось, как туда погружались ее рабы, быть может, видя это, она испытывала острое наслаждение, но сегодня для нее настал час расплаты.

Лин дернула цепь, которая запустила систему блоков. Mistik головой вниз, с закованными в наручники руками, оторвалась от пола. Штанга, к которой была привязана несчастная жертва, вращалась до тех пор, пока она не оказалась над цилиндром из плексигласа. Mistik вопила, надрывая голосовые связки, и извивалась, стараясь высвободиться. А когда Лин привела в движение рычаг, погрузивший тело в воду, крики преобразовались в пузыри, а лицо, увеличенное толщиной пластика, превратилось в отвратительную маску.

62

16.07.2016

Дорогой Энди,

я уже в третий раз осмеливаюсь писать вам. Надеюсь, вы не сочтете меня сумасшедшей. Не так легко подобрать слова, когда приходится излагать на бумаге то, что чувствуешь, то, что хранишь в глубине своей души, и не всегда удается выразить словами то, что хотелось бы сказать.

Я понимаю, как вы страдаете, я кое-что разузнала о неприветливом мире, в который вас заключили. Эти ужасающие камеры, эти мрачные коридоры, эти строгие правила, которым вас заставляют подчиняться. Все это бесчеловечно. Знайте, что я всегда мысленно рядом, чтобы поддержать вас, быть с вами, и надеюсь, мои ободряющие слова помогут вам хотя бы в воображении выбраться из вашего узилища, помечтать, подумать обо мне – почему бы и нет? – обо мне, которая ждет вас и будет ждать всегда. Я вижу перед собой почти сказочную картину.

Тени еще лежат отдельными пятнами, образуя легкие извивы на поверхности едва разбуженного лесного озера. Заросли акаций, кроны огромных платанов, арки нависших облаков – все озарено золотыми лучами единственного светила; егозит непоседа-белка, енот роет нору, ангелом реет аист.

Простите меня, похоже, мое перо улетает, словно птица, и… я пишу неизвестно что. Вы, должно быть, уже заметили это в моих предыдущих письмах. Со мной такое часто случалось еще в школе, меня считали легкомысленной, невнимательной, мечтательницей. Разве так уж плохо быть мечтательницей, иметь слишком богатое воображение? Короче говоря, я с вами, Энди, я, мое сердце и все остальное. Решетка вашего узилища не должна помешать вам улететь, подобно птице, и увидеть немного солнечного света.

Я знаю, что вам нравится оригинальность, внезапность, но особенно цифры, – так говорят в прессе, которая жестоко чернит вас. Поэтому, как в прошлый раз и как в следующий, вот описание меня в цифрах. Надеюсь, я вас еще не утомила.

4 как символ твердости. Я тверда, как вы, и, как вы, умею переносить испытания. Я преодолею то, что мешает мне быть рядом с вами. 5 как чувства: мое любимое – осязание. 2 как пара, 2 – основа всего, думаю, это ваша любимая цифра. Еще мне нравится 0 – это вы уже знаете – самая совершенная цифра, та, что вбирает в себя все. 9, кратное 3, есть срок беременности. Знайте, что я уже долгие годы живу одна и у меня нет детей. У вас тоже, или я ошибаюсь?

Еще серию цифр, чтобы вы получше узнали меня?

Вот 5 – как те 5 важных для меня слов: жизнь, бой, приключение, изменение, свобода. Число 3 более избирательно, чем 5 или 9, оно ограничивает выбор. Если бы действительно пришлось выбирать, это были бы вы, потом я, потом мы. Я закончу цифрой 4, этим идеальным квадратом, четким, как вы. Мне нравятся четкие люди, те, что все контролируют, ничего не пускают на самотек. Вы явно из них.

Ну вот, на сей раз, к несчастью, я не особенно болтлива, ни устно, ни письменно, надеюсь, вы на меня не рассердитесь. Какая жестокость, я даже не знаю, получаете ли вы мои письма, но я все равно буду их писать.

Могу ли я надеяться, что однажды получу ответ? Впрочем, я даже не знаю, захотите ли вы ответить? Осмелюсь надеяться, что да. Мне известно, что вам пишут многие девушки, я всего лишь одна из ваших обожательниц, однако я рассчитываю занять особое место в вашем сердце.

Со всем моим восхищением,

преданная вам Ирэн А.

Когда в среду утром Вадим вошел в кабинет, Вик поднял глаза от письма. Его ночь была короткой. Сообщив Мандзато по телефону о своих последних открытиях и разослав эсэмэс коллегам, он несколько часов проспал у себя в гостиничном номере – просто чтобы подзарядить аккумулятор. Затем ранним утром он занес в лабораторию научной полиции обнаруженную в интернате книгу: Мандзато поднажал, чтобы в приоритетном порядке получить результаты экспертизы ДНК с одной из страниц. Покончив с делом Шамруса, лаборанты теперь имели достаточно времени, чтобы действовать быстро. Кроме того, они взялись завершить исследование ДНК «изделия».

Вадим выпростался из куртки и пожал руку напарнику.

– Итак, теперь мы знаем, кто такой Мориарти…

Вик в подробностях изложил ему историю. Интернат Рош-Нуар. Жестокое отношение учителя физкультуры к Дельпьеру и Джинсону, предполагаемые акты педофилии, тяжелое увечье, кем-то нанесенное преподавателю в душевых. А потом побег их соседа по спальне Люка Тома.

– С чего вдруг этот Люк Тома спустя тридцать лет заявился и выкрал из интернатского архива личные дела?

– Возможно, он подумал, что в конце концов в один прекрасный день полицию заинтересуют те документы. Он путает следы. Может, опасается, что Джинсон заговорит? Что его лицо, которое он так старается скрывать, что-нибудь нам скажет?

– А что за история с книгами Лин Морган? Зачем было их туда приносить?

– Не понимаю. Но одно очевидно: происходящее на севере, в тюрьме Валанса, и здешние события – звенья одной цепи. Теперь личность Мориарти уже не на сто процентов анонимна. Этот Люк Тома где-нибудь живет. Мы найдем его, будь то при помощи биологии или государственных ведомств. Жослен и Этан как раз сейчас с ними связываются.

Вик махнул рукой:

– Ну-ка, иди сюда. Покажу тебе кое-что.

Вадим подошел и взглянул на письмо, лежащее перед Виком. Сверху дата и обращение: «Дорогой Энди». Послание было подписано: «Ирэн А.»

– Ирэн А. – это Ирэн Адлер. Один из персонажей Конан Дойла[17].

Вик протянул напарнику пачку писем:

– Может, поищем другие послания этой Ирэн?

Вадим кивнул и устроился рядом. Вик, нахмурившись, снова и снова внимательно перечитывал письмо. Что означает почти бессмысленный абзац в середине письма? А эта история с цифрами? Письмо казалось ему обыкновенным и вместе с тем весьма странным. Сыщик представлял себе Феликса Дельпьера в его подвале: он пишет это письмо, сидя перед своим «изделием», ломает голову, изощряется, воображает себя женщиной, даже изменяет почерк.

– Вот, нашел. «Ирэн А.»

Вадим протянул ему листок. Вик внимательно прочел и поразился, насколько точно его структура повторяет предыдущее письмо: два-три абзаца общих положений перед невразумительным абзацем в несколько строк, в котором на сей раз речь шла о деревьях и океане. Затем, ближе к концу послания, Ирэн А. опять возвращается к своей истории с цифрами, а завершающий абзац переполнен излияниями чувств. Вик подождал, когда Вадим найдет ему еще одно послание, и вновь обнаружил ту же структуру.

Он разложил все три письма на столе и сосредоточился на загадочных абзацах. Он точно знал, что решение здесь, у него перед глазами. Он представлял себе, как Джинсон вскрывает надушенные конверты и прямо под носом у надзирателей расшифровывает адресованные ему Дельпьером слова. И догадывался, какое наслаждение убийца испытывал в этот момент, какую власть ощущал.

– «Тени еще лежат отдельными пятнами, образуя легкие извивы на поверхности едва разбуженного озера», – снова внимательно перечитал он.

– Или вот еще, в другом послании: «Эта красная орифламма безукоризненно подчиняется, не слишком запутавшаяся, не зажатая, богатый материал». Столь же непонятная фраза и то же…

И вдруг он понял. Буквы зажглись у него в голове подобно сигнальным огням на взлетной полосе.

– Есть!

Вадим поднял глаза на своего напарника:

– Ты что-то нашел?

Вик не ответил, он даже не услышал вопроса.

Он взял письмо, ручку и принялся подчеркивать отдельные буквы.

Тени еще лежат отдельными пятнами, образуя легкие извивы на поверхности едва разбуженного ласкового озера. Заросли акаций, кроны огромных платанов, арки нависших облаков – все озарено золотыми лучами единственного светила; егозит непоседа-белка, енот роет нору, ангелом реет аист.

– В каждом написанном Дельпьером письме есть специальный абзац. Именно в нем автор передает начало своего сообщения. И это ключ ко всему. Чтобы понять, достаточно соединить первые буквы каждого слова этих абзацев.

Вадим подошел поближе и склонился к столу.

«Т-е-л-о-п-о-л-и-н-п-е-р-л-о-з-а-к-о-п-а-н-о-в-о-з-л-е-с-е-н-б-е-р-н-а-р-а».

Он внимательно просмотрел на Вика:

– Твою мать. Что все это значит?

Вик ответил не сразу.

– «Бессмертная» партия Каспарова… Кажется, я понял.

Вик поспешно набросал какую-то последовательность цифр.

– Смотри. Если записать подряд все цифры, процитированные ниже в том же письме, получится 4 522 093 для первого абзаца и 553 594 для второго. Или 45.22.09.3 и 5.53.59.4, если добавить точки. Это записано в отчете, это точные координаты могилы Полин Перло по GPS. Вот что именно Дельпьер передал Джинсону в своем письме: «Тело Полин Перло закопано возле Сен-Бернара. 45.22.09.3, 5.53.59.4». Это как раз то место, где наши коллеги обнаружили труп, Вадим.

Тот онемел, не сводя глаз с других посланий.

– Стой, я не въезжаю. То есть ты хочешь сказать… что…

– Именно! У меня сложилось впечатление, что Энди Джинсон всего лишь повторил нам то, что было написано в этих письмах. Что он взял на себя все преступления. Все восемь.

Молчание. Вик пригладил волосы, его самого ошарашили собственные открытия.

– Трупы, о местонахождении которых он в течение двух лет понемногу сообщает полицейским, дело рук Дельпьера. Он пожертвовал собой – как белая ладья в «Бессмертной» партии Каспарова. Путешественник, которого мы считали одним из отъявленных серийных убийц, возможно, вообще никого не убивал.

– То есть вот уже почти два года Джинсон водит следаков за нос? Выходит, этот подонок, о котором написано больше статей, чем о рок-звезде, заставил нас поверить, что совершил чужие преступления? И мы не догадываемся, что предполагаемые жертвы Джинсона и жертвы Дельпьера – это одно и то же?

Вик убежденно кивнул.

– Misdirection. Привлекая к себе наше внимание и вызывая огонь на себя, Путешественник мешал нам смотреть в другую сторону. Мы перестали искать жертв, мы только ждали, чтобы Джинсон сообщил, где тела. То же самое должно было произойти с Сарой Морган. Дельпьер собирался ее закопать, как и всех остальных, а Джинсон, спустя несколько недель, раскрыл бы нам местонахождение тела, приписав себе еще одно убийство.

– Безумие какое-то.

– Сказанное мной никак не снимает вины с Джинсона. У нас есть неоспоримые доказательства, что именно он похитил всех девушек, но, вероятно, его роль этим и ограничивалась. Точно так же, как роль Дельпьера ограничивалась «уборкой». Разница в том, что один находится в начале цепочки, а другой – в ее конце.

– Выходит, мы имеем дело с одной организованной сетью: Джинсон, Дельпьер, а между ними – знаменитый Мориарти, он же Люк Тома.

– Думаю, да. Трое соседей по интернатской спальне… Три типа, которые через тридцать лет снова организовались в группу, чтобы похищать, незаконно лишать свободы, пытать и убивать несчастных девушек, не выходя за рамки своего амплуа. Джинсона в любом случае уже задержали. Тем или иным образом виновный в похищениях, он все равно попал за решетку. И тогда взял на себя все убийства. Для него это стало способом не выходить из игры. Всё-то они играют, эти уроды…

Вадим с трудом осознавал значение их открытий. Серийный убийца, который на самом деле им не является… Поражение одураченной со всех сторон полиции… Джинсон и Дельпьер, двое мальчишек с психикой, безусловно исковерканной пережитыми ими в отрочестве тяжкими испытаниями и сексуальными домогательствами, которые так и не сумели восстановиться… Может, они видели в Мориарти своего спасителя?

– Дурацкий вопрос: если роль Джинсона сводилась к похищениям, зачем спустя месяцы он посылал пряди волос родственникам жертв?

– Чтобы существовать. Потому что это придавало ему значимости, подлинности. С помощью этих прядей, действуя таким образом, он стал Путешественником, преступником, на поимку которого брошены все силы полиции. Он создал легенду. Легенду о себе. В каком-то смысле он поступил, как Дельпьер, который, похищая Аполлину или мастеря свое «изделие», тоже хотел существовать, но гораздо более скрытно. Мы все испытываем потребность существовать сами по себе, не быть подручными кого-то другого…

Вик полистал письма, отобранные напарником.

– Осталось только проверить эти и убедиться, что…

Слова замерли у него на губах, когда он обнаружил дату на одном из писем. Более длинное, чем все остальные, и датированное прошлой средой письмо Джинсон получил неделю назад.

Через два дня после истории на заправке.

Дельпьер, который знал, что он в ловушке, и осознавал, что полиция непременно его арестует, захотел обратиться к Джинсону с последним посланием. И снова Вик вооружился ручкой и принялся лихорадочно отмечать первые буквы каждого слова. От того, что явилось его взору, он покрылся гусиной кожей.

Немыслимо.

Он схватил листок, вскочил с кресла и бросился к дверям:

– Вызывай подкрепление!

63

– Я никогда не видела его лица. Понятия не имею, кто он, клянусь тебе.

На висках Mistik пульсировали вздувшиеся вены. Вода струилась ей в глаза, на затылок, между грудей. Много раз ей казалось, что она тонет. Лин невыносимо было смотреть, с каким остервенением бьется это тело. Однако язык пленницы постепенно развязывался.

– …Впервые я встретилась с Мориарти в две тысячи тринадцатом. Как-то ночью во время сеанса в «Донжоне» он пришел посмотреть на меня. Его лицо закрывала венецианская маска с длинным клювом…

Несчастную одолел приступ сильного кашля, она отхаркивалась водой, Лин даже показалось, что у Mistik сейчас глаза вылезут из орбит.

– …Мужчины частенько приходят в масках или в макияже, чтобы сохранить свою анонимность. «Донжон» – это… элитарный клуб, куда можно попасть, только если ты являешься его членом. Он пользуется хорошей репутацией, потому что хранит тайну относительно… своих клиентов. Никаких имен, никаких картотек, никаких фотографий. Посещающие его люди очень богаты и осмотрительны. Адвокаты, знаменитости, ведущие параллельно две жизни: одну – при свете, в своей семье, с друзьями, а другую – в темноте.

Mistik скривилась и резко дернулась, пытаясь изменить положение, чтобы умерить прилив крови к голове. Лицо у нее стало красным и просто пылало.

– …Мориарти знал о моем прошлом, о моей склонности к страданию. Но плотских отношений он не желал, ему хотелось только наблюдать… Поэтому он просто сидел в углу и смотрел, как ведут себя люди. Но в «Донжоне» действуют специальные правила. Никакой крови, никаких крайностей вроде нанесения ножевых ран, которые могли бы навредить репутации заведения. Мориарти же хотел видеть больше, он знал, что я предоставляю такую возможность тем, кто платит хорошие деньги. И тогда эти сеансы наблюдения продолжились здесь, в моем тайном донжоне…

Бизнес порока, истязаний, женщины-объекты… Лин без труда представляла себе сцены пыток, крики, истерзанную плоть. Священнодействующий палач, наблюдатель в маске… Почему Мориарти избегал физических связей? Лин оказалась в маргинальном, кодифицированном мире, без табу; в вывернутом наизнанку пространстве, где нормальные люди являются аномалией.

– …Мориарти знал, что именно сюда я привожу мужчин с самыми экстремальными наклонностями, которые могут заплатить. Через несколько месяцев у нас с ним завязались доверительные отношения.

Mistik шмыгнула носом, – возможно, она плакала. Жирные черные потеки макияжа делали ее похожей на патологического пьеро. Она указала на подвал.

– В стенах есть отверстия, выходящие в другие комнаты. Оттуда он и подглядывал, так что мои клиенты ничего не знали… И вот однажды он заявил, что больше не придет, но предложил сделку. Кое-что чрезвычайно простое, что принесет мне кучу денег. Он рассказал мне про даркнет, установил какие-то чертовски замысловатые штуковины в мой компьютер, и мы с ним стали общаться через «TorChat»… Как-то раз он дал мне адрес почтового ящика – длинную цепочку цифр и букв – и пояснил, чего ждет от меня. Я должна была передавать этот адрес своим основным клиентам, тем, кого… кого приводила к себе в подвал, таким, которые… вообще не знали никаких пределов. Он хотел самых богатых, а главное – самых порочных.

Лин слушала не шевелясь, сжав кулаки.

– …Знаешь ли ты, на что похож человек, уже не ведающий никаких границ? Мужчина, который видит в тебе не женщину, а зону для утоления своих фантазмов? Это животное, дьявол. Вот такое животное и поджидал Мориарти. Поэтому от меня требовалось просто давать этим мужчинам адрес, который Мориарти для безопасности периодически менял. И объяснять, что отправка сообщения на этот адрес через даркнет сулит им «невероятный опыт», анонимный и безопасный.

– Какой опыт?

– Понятия не имею.

Лин взялась за рычаг. Она отвернулась, когда за плексигласом появилось лицо Mistik с закатившимися глазами. Ее тело извивалось дугой, словно от ударов током. Спустя пятнадцать нескончаемых секунд Лин подняла свою пленницу.

– Твою мать, он никогда не говорил мне! Но… я… подозревала… что это что-то ненормальное, нездоровое, что… это наверняка имеет отношение к крайним психическим отклонениям, судя по тем предосторожностям, к которым прибегал Мориарти, чтобы сохранить тайну… А тут ты со своими рассказами про убийства… Так вот оно что… Это и есть тот самый «невероятный опыт»… Возможность зайти еще дальше. No limit, беспредел, который может привести к смерти. Такое бывает только в кино. Выходит, это существует… Я совершенно уверена, что, не имея такого богатого опыта, как у меня, и не ограниченные социальным барьером наблюдателя, мужчины дошли бы до конца. Что в конце концов они изнасиловали бы меня, подвергли бы пыткам, убили бы. Это всего лишь вопрос времени. В такие моменты я понимала, что в каждом из нас таится зверь… Снимите запреты – и зверь вырвется на свободу. Вот этого-то зверя и искал Мориарти.

Лин вцепилась рукой в рычаг. Неужели тем, кто мог предложить высокую цену, Мориарти предоставлял возможность убивать? Ей показалось, что ее со всей силы ударили в грудь, что мощный шквал жестоких ударов уничтожает все ее нутро.

Тело Mistik раскачивалось, как маятник.

– Я… Я давала тот адрес… мужчинам. И время от времени находила в почтовом ящике конверт с наличными. Потом это резко прекратилось. Последний конверт я получила в феврале шестнадцатого, с запиской: «Все кончено. Больше никаких контактов, только в крайнем случае».

Февраль шестнадцатого… Энди Джинсон арестован месяцем раньше. Лин не хотела видеть здесь всего лишь простое совпадение. Джинсон в тюрьме, лишилась ли цепь одного звена?

– Сколько… Скольким же уродам ты передала адрес?

Mistik не отвечала, но, увидев, что Лин нажала на рычаг, одумалась:

– Двадцати… Может, больше. Не знаю… И не знаю, все ли они им воспользовались…

– Джордано тоже был среди них?

Она кивнула. Лин ощутила сильный жар в животе.

– Расскажи мне о нем. О вашей встрече, ваших отношениях.

– Джордано был сыщиком, хорошо известным в ночных кругах… Некоторые его уважали, большинство опасалось. Настоящий бешеный пес… Ему… Ему случалось заглянуть в «Донжон», всегда очень поздно, чтобы скоротать там ночь. Он был вхож туда в любое время. Мы встречались, а потом оказались здесь. Он был ненормальный, совсем ненормальный… Может, даже хуже всех нас. Дошел до того, что вытатуировал у себя на плече изображение своей любимой «игрушки»…

– Меченосца.

– Да. Каждый раз, когда передо мной появлялся Джордано с этим ножиком, я видела того неизвестно откуда взявшегося двадцать пять лет назад щуплого очкарика, который схватил эту штуку и искромсал мне обе груди. Джордано был таким же. В какой-то момент нежным, и вдруг – настоящим дьяволом. Что-то еще до тюрьмы было не так у него в башке. Потом его взяли во время расследования дела о торговле людьми. Сыщики установили за ним слежку и добрались до «Донжона». Они знали, что он туда частенько наведывается, что у нас бывают сеансы… Меня тогда вызвали как свидетеля, но я многого не рассказала, даже не упомянула о наших отношениях здесь, в подвале.

– Почему?

– Потому что… Потому что мой настоящий бизнес… именно здесь. «Донжон» – это только прикрытие, способ поймать клиента, а ты как думала? Выйдя из заключения, Джордано пришел ко мне. Тюрьма его не усмирила, даже наоборот. Он только еще больше изголодался, стал еще опаснее. Он… Он хватал меня за горло и все сильнее сжимал пальцы. Он кромсал мое тело своим меченосцем, а уже в следующее мгновение прижимал к себе и плакал, как дитя. В тюрьме он совсем слетел с катушек. Думаю, в конце концов он бы просто убил меня, если бы я не сопротивлялась…

Лин упрекала себя за то, что дала слабину перед этим зверем, сидящим на цепи в форте. Теперь она понимала, что он просто издевается над ней.

– …Я познакомилась с Мориарти, когда Джордано был в тюрьме. И вот рассказала Джордано про даркнет и дала ему адрес. Ему по наследству досталось много денег, и он по всему соответствовал человеку, которого искал Мориарти. И больше я его не видела. Этот имейл… Он как дверь в другой мир, понимаешь? Те, кто открывал ее, исчезали из моей жизни, переходили в другое измерение. Ты только что объяснила мне в какое…

Каждое ее слово, каждый образ глубоко ранили Лин. Вероятно, Сара, как и другие несчастные жертвы, была игровым полем для этих сбрендивших самцов. Просто поверхностью из плоти и крови, у которой не существовало границ. Лин хотелось опуститься на пол, прилечь в уголке и умереть. Но гнев заставлял ее жить.

– Эти мужчины… Я хочу знать, кто они. Назови мне имена этих уродов.

Mistik сплюнула.

– Ты что, думаешь, они оставляют мне свои визитные карточки? Это же только маски, лица и тела. И руки, которые пытают. Ты что, не въезжаешь? Они дорого платят за мое молчание. Они проникли глубоко в меня, но я не знаю никого из них. Все это происходило года три-четыре назад, все покрыто мраком… И если даже ты найдешь кого-нибудь из них, на что ты рассчитываешь? Что он заговорит? Спустя годы? Никто и рта не раскроет. В этой среде главный закон – молчание. Они работают в судах, посещают элитные клубы. Они могут купить все, даже нашу боль. Это потребители. И потребляют они – нас. Тебя и меня – мы всего лишь вещи…

Лин чувствовала, что у нее кончаются силы и терпение. Хорошо бы подключить к делу полицейских, чтобы они нашли клиентов Mistik, занялись «Донжоном». Но она связана по рукам и ногам. Неужели оставить все как есть? Неужели она так и уйдет, не получив ответов? Достигла ли она предела своих поисков, своих возможностей, своих сил?

Лин стиснула зубы и покрепче ухватилась за рычаг.

– Все эти девушки умерли, потому что именно ты привела их к смерти, и ты это знала. Именно из-за тебя…

Лин замолчала и прикрыла глаза. Mistik не жертва: она составляла часть той смертоносной цепи, она совершенно сознательно скрывала правду и в глубине души все понимала. Чтобы придать себе мужества, Лин подумала о Саре, вспомнила улыбку своей радующейся жизни дочери на той последней фотографии.

Mistik не должна больше жить.

Лин положила вторую руку на рычаг, набрала в грудь воздуха. Ее пленница орала изо всех сил. Лин повернула рукоятку и отпустила цепь. Mistik рухнула на пол прямо возле цилиндра. Лин дотащила ее до клетки, заперла там, а ключ от замка бросила в воду.

– Для тебя было бы лучше, чтобы со мной ничего не случилось.

Она повернулась, готовая уйти, но застыла, бросив взгляд на компьютер.

На экране появилась новая строка.

6:31:52 Мориарти > встрч послезавтра, в 22. Этрета. Полая Игла[18].


64

Черные сосны уходили в бескрайнюю даль – настоящая армия теней: молчаливая, грозная, прочно стоящая на снегу, на этой серой бездушной корке, убивающей всякую жизнь, движение, надежду. Ни зверя, ни прошелестевшего листка, только снежные глыбы, иногда срывающиеся с надломившихся под их тяжестью ветвей. И тогда лес принимается монотонно стонать, словно рука голема пытает его, скручивая стволы.

Вик, задыхаясь, бежал между деревьями с открытым на GPS смартфоном в руке. Его трехдневную щетину украшали прозрачные кристаллы льда. Снег оседал на него, валил с ног – снегоступов у него не было, впрочем, как и у его коллег. Далеко впереди открывался вид на черный, зубастый, словно челюсть, занавес – величественную горную цепь Бельдон. За Виком с трудом поспевали Вадим Мандзато, два санитара и врач «скорой помощи» с тяжелой медицинской сумкой. Холод проникал в горло, замораживал кислород, обжигал легкие. Опережая их беспокойные взгляды, фонари вгрызались во тьму, выхватывая из нее то мрачные норы, то опасный уступ, то твердые, как деревяшка, сугробы. Стоял трескучий мороз.

Мандзато прервал молчание:

– Сколько еще?

– Примерно… метров пятьсот.

Автомобили были припаркованы в километре отсюда, на обочине департаментской дороги. Место, куда направлялись полицейские, в часе езды от Гренобля, представляло собой старый маршрут пеших прогулок, недоступный для машины. Склоны были эрозионные, корни цеплялись за мерзлую землю, точно гигантские пауки. Штаны и обувь Вика промокли, ноги замерзли, но это только удвоило его усилия. Аполлина была боец, ей удалось преодолеть свой физический недостаток, расцвести и развиться, несмотря на слепоту. Вопреки ультиматуму Дельпьера, она еще могла быть жива. Сыщик молился, чтобы так и было.

Превозмогая боль, обжигающую мышцы, Вик снова и снова видел каждое слово, расшифрованное им в последнем отправленном Дельпьером письме, которое стало страшным предзнаменованием:

Они вот-вот прижмут меня, это вопрос нескольких дней. Они ничего не знают. Как мы договорились, я унесу с собой нашу тайну. Мориарти совершенно исчез. Наверняка для того, чтобы осуществить свой главный сенсационный ход, о котором всегда говорил. Самое прекрасное исчезновение на глазах у всех. Он настоящий волшебник. Воспользуйся этим, чтобы блеснуть в последний раз. Аполлина Рина. Слепая. Моя гордость. Заперта в заброшенной хижине, недалеко от ручья Гран-Валуар, возле Ла-Феррьер. 45.17.32.7N, 6.06.50.8E. Она проживет еще дней пять-шесть. Подожди неделю, прежде чем сказать сыщикам. Пусть сдохнет прямо у них на руках. Прощай, старый друг.

Дней пять-шесть… Если считать со вчерашнего или позавчерашнего дня. Силы Вика были на исходе, он перелезал через поваленные стволы, цеплялся за ветки. Он должен ее спасти, только бы она была жива, ради него, ради его коллег, ради его собственной дочери: как можно расти в мире, где гаснет последний луч, тем более если это лучик надежды? Если Аполлина умрет, все безвозвратно потонет во мраке. И Вик не вынесет такой мир.

Он выбрался на ровную площадку, крошечную прогалину среди гранита. В темноте казалось, будто склоны гор так тесно обступили ее, что Вик почувствовал удушье. Вдалеке, в свете карманных фонарей под звездами вырисовывалась черная масса хижины – холодная пещера с пологой крышей, словно появившаяся из другого времени, каменное устье под слегка наклонной крышей. Вокруг – чистейший снег, без единого следа. Мужчины приблизились, запыхавшиеся и взмокшие в своих тяжелых куртках. Все входы в постройку были заколочены досками. Внутри бывшего горного приюта для путников, должно быть, царила вечная ночь, как в глазах Аполлины.

Полицейские дружно схватились за загораживающие дверь доски. Потребовалось не меньше трех пар рук, чтобы оторвать их. Часть наличника треснула и подалась. Как только в проеме образовалось достаточно места, чтобы пролезть, Вик первым бросился внутрь, держа в руках оружие и фонарь. В ноздри ему ударил запах антисептика и крови. Он быстрым взглядом окинул обветшалое помещение. На полу валялись куски черепицы, обломки досок и осколки стекла. Луч его фонаря уперся в брошенный прямо на пол в правом углу комнаты матрас.

Сердце его лихорадочно забилось, когда фонарь осветил завернутое в грубые одеяла тело. Культи рук, лежащие на серой шерсти, были стянуты широкими бинтами с темными краями: это характерное для плохо обработанных загноившихся ран сочетание желтого и красного. Катетер соединял с левой рукой два закрепленных на стене прозрачных мешка. Пустых.

Не раздумывая, Вик кинулся к неподвижному телу Аполлины. Лицо было белым, слишком белым, сильно осунувшимся, бледно-розовые губы казались замороженными, неподвижные, подернутые прозрачной пленкой глаза смотрели в пустоту. Девушка не реагировала на их присутствие, не шевелилась. Вик осторожно потряс ее, позвал по имени: «Аполлина, Аполлина…» И когда врач потребовал уступить ему место, поспешно посторонился. Поодаль стоял Мандзато. Его грудь поднималась и опадала в облачке конденсата. Лицо не выражало ничего, кроме ярости и смирения. Дельпьер кормил Аполлину, лечил ее при помощи каких-то медикаментов, наверняка содержавшихся в пластиковых резервуарах, поместил ее в теплый кокон, чтобы она не умерла слишком быстро. Только для того, чтобы сильнее оскорбить их, полицейских. Словно сотворенного им зла было мало.

Врач сосредоточился на своей работе. Он снял меховые рукавицы и поискал пульс в области сонной артерии. И не нашел. Он стиснул зубы, но не отступил: возможно, Аполлина просто очень ослабела? Тест на реакцию зрачка был невозможен. Тогда он вытащил из сумки стетоскоп и скинул одеяла с обнаженной груди девушки. Вставив в уши наконечники, он осторожно прижал головку аппарата к хрупкому телу в области сердца.

В его глазах блеснула искорка.

– Пульс есть.

65

«Полая Игла»… Роман Мориса Леблана… То самое место, где завершается ее собственная книга «Последняя рукопись». И теперь в этих скалах Этрета, напротив Иглы, Мориарти назначил ей встречу на послезавтра. Самой Лин это казалось очевидным. Но он-то как узнал?

Выходит, он был одним из ее читателей и назубок знал ее романы. И хотел, чтобы она это поняла. Лин скоро предстоит встретиться с монстром.

Она обогнула Беркский маяк, луч которого сквозь черную завесу дождя шарил по побережью, и поехала по дороге между исхлестанными водяными струями серыми дюнами. И чем ближе становилась «Дарящая вдохновение», тем сильнее давил ком, растущий внутри ее. Она подумала о запертом в форте Джордано. Уже три дня она не приезжала взглянуть на него. Может, он уже мертв.

Издали она увидела, что на первом этаже горит свет. Внедорожника не было, – наверное, он в гараже. Вдруг Лин заметила, как из виллы выскользнула какая-то фигура с зажженным фонарем в руке. Человек был одет в отвратительный желтый рыбачий костюм, высокие сапоги и непромокаемую накидку с капюшоном. Лин погасила фары и заглушила двигатель.

Фигура замерла – несмотря на ветер, человек, вероятно, что-то услышал или увидел – и повернулась в сторону дороги. Возможно ли, чтобы это был Жюлиан? Лин не знала. Человек побежал к сараю, где хранились парусные тележки, и исчез внутри. Лин вспомнила про замо́к, про то, что ей, чтобы войти, пришлось разбить стекло. Что делать? А если Жюлиан ранен? А если это и есть паразит? Она колебалась. Потом выскочила из машины и кинулась к сараю. От сильного ветра волосы хлестали ее по лицу. Пользуясь темнотой, она заглянула в окно.

Человек рылся в инструментах. Она увидела его профиль и резким движением распахнула дверь. Вздрогнув, он обернулся.

– Что ты делаешь? – спросила Лин.

По щекам Жюлиана стекали капли. Он медленно опустил капюшон. Его лицо прорезали тени, скулы заострились, как стрелы арбалета. Дождь хлестал по стенам, по кровле. Вода заливалась через разбитое окно и брызгала на воздушных змеев, которые крутились вокруг своей оси, отбрасывая на стены уродливые тени.

Он внимательно посмотрел на жену, повернулся к ней спиной и продолжил поиски.

– Было бы лучше, если бы ты вернулась попозже.

Лин схватила его за руку:

– Почему?

Он резко развернулся, зажав в кулаке черенок лопаты:

– Потому.

В своем рыбачьем костюме он походил на готового совершить убийство безумца из какого-нибудь фильма ужасов. Лин в шоке отпрянула.

– Только не говори, что…

– Пошли.

Он надел капюшон и, выйдя под дождь, устремился в сторону гаража. Быстрый взгляд на дюны, маяк, в эту бушующую тьму, чтобы убедиться, что поблизости не проезжает никакая машина. Он поднял ворота и, дождавшись, чтобы Лин вошла, снова опустил их. Внедорожник, еще мокрый, ждал внутри. Шины купались в больших лужах. Жюлиан нажал на выключатель – с потрескиванием загорелся неоновый свет. Лин казалось, что она очнулась от одного кошмарного сна, чтобы тотчас погрузиться в другой и снова проснуться, так и не вернувшись в реальность. Каждый прошедший день оказывался хуже предыдущего.

Ее муж резко открыл багажник.

В лицо Лин дохнуло смертью. На них смотрел Джордано: с перекошенным ртом и широко раскрытыми, почти вылезшими из орбит глазами. Он был завернут в брезент и изогнут, чтобы его можно было засунуть в тесное пространство. На волосах, висках и лбу остались следы запекшейся крови. Лин закрыла лицо руками:

– Что ты наделал?

Жюлиан бросил лопату в багажник.

– Я больше не мог выносить неведение, твердить себе, что у него, возможно, есть ответы. Поэтому я вернулся в форт. Я хотел заставить его говорить, я хотел, чтобы он выдал всю правду…

Кончиками пальцев он повернул голову трупа; показалась темная масса прилипших к черепу волос.

– …А он был мертв, Лин. Руки его по-прежнему были задраны вверх, но подбородок упал на грудь. Я думаю, он разбил себе голову, многократно с силой ударяясь ею о стену, пока не умер. Сзади все раздроблено…

Лин дрожала всем телом. На мгновение ей привиделось: Жюлиан схватил Джордано за волосы и бьет его головой о камни.

– …Я загрузил труп в машину и привез сюда. Мне была нужна лопата. Сарай оказался заперт, тогда я сломал замок.

Лин онемела. Они здесь, в гараже, с трупом в багажнике. А может, Жюлиан лжет? Он убил Джордано или в самом деле обнаружил его безжизненное тело? Хотя, по сути, что это меняет? Они оба убили его. Жюлиан снял непромокаемую накидку, скомкал и сунул в пластиковый пакет. То же самое он сделал с рыбачьим костюмом и сапогами.

– В больнице я перечитал твои романы. Никаких следов, действовать поэтапно, – так ты написала. Я избавлюсь от этой одежды. Мы вымоем багажник хлоркой, чтобы уничтожить остатки крови.

Надев ботинки, он сунул пакет в багажник. Лин вздрогнула, когда он захлопнул его.

– Давай не будем паниковать, ладно? Мы абсолютно ничем не рискуем. В двадцати километрах отсюда, в Монтрей-сюр-Мер есть лес с прудами. Сейчас пять-шесть градусов, почва влажная, немерзлая, это облегчит работу. Я закопаю Джордано поглубже или, если не получится, нагружу балластом и скину в воду. Никто его не найдет.

Он вернулся к жене, схватил ее за плечи. В его темных зрачках полыхало безумие. Лин показалось, что перед ней убийца, прекрасно владеющий своими эмоциями. Как он может так контролировать себя в подобной ситуации?

– Мы выпутаемся, ты меня слышишь?

Она не отреагировала, поэтому он встряхнул ее:

– Ты меня слышишь? Я никому не позволю соваться…

Он не договорил. Послышался шум мотора, он становился все отчетливее. Белый отблеск фар скользнул под воротами гаража. Лин перестала дышать. Кто это? Хлопнула дверца. Приложив палец к губам, Жюлиан подошел посмотреть в щель между гаражными воротами и стеной.

– Твою мать, Бершерон.

Он разглядел, что Колен на мгновение остановился перед гаражом. Если они видели свет фар, то и он должен был заметить неоновое освещение. Жюлиан сжал челюсти.

– Вечно он появляется, когда не надо.

Насколько это было возможно, он следил за полицейским глазами. Тот направился к сараю, открытая дверь которого оглушительно хлопала на ветру.

– Дверь…

Сыщик на несколько секунд исчез в сарае. Затем вышел, подобрал что-то с земли и внимательно рассмотрел.

– Я думаю, это замок. Все-то он вынюхивает…

Колен поставил замок на место, чтобы запереть дверь. Лин видела толстую вену, вздувшуюся на шее Жюлиана, который изогнулся, чтобы следить за Коленом. Сыщик поднялся по ступеням. Раздался звонок, Лин похолодела.

– Мы не обязаны открывать, – бросил Жюлиан.

Лин нервно откинула волосы назад.

– Он… Он видел свет. Вдобавок сбитый замок. Если… Если мы не откроем, это только ухудшит ситуацию. Он решит, что случилось что-то серьезное, и вызовет подкрепление. Надо пойти открыть.

Жюлиан мгновенно принял решение:

– Отлично. Только будем говорить как можно меньше.

Лин убедилась, что на одежде мужа нет крови, и бегом поднялась по лестнице.

66

Аполлина будет жить.

Это было первое, что сказал хирург, когда через восемь часов после того, как девушку привезли в больницу, вышел из операционного блока. Вик от души поблагодарил его и попросил, чтобы ему сообщили, когда Аполлину можно будет навестить.

Запершись в туалете, он несколько секунд тер себе виски. Он устал. Устал за все эти годы бесконечной погони, бесполезной борьбы. Феликс Дельпьер не победил, но он погубил молодую женщину, он разбил ей жизнь, которая уже никогда не будет прежней.

Он сполоснул лицо холодной водой и уперся взглядом в зеркало. Допустим, скоро они схватят Мориарти, а что потом? Придет другой, еще хуже? Убийца детей? Какой-нибудь тип, который взорвет себя в гуще толпы?

«Капля в океане», – подумал он. Да, возможно. Но станет ли мир лучше, если он все бросит? Вик сделал глубокий вдох и вышел к Вадиму, поджидавшему его на парковке. Напарник включил зажигание и тронулся с места.

– Ну как там дела?

– Она выпутается, если только можно выпутаться, будучи слепой и без обеих рук…

Он умолк, вперив взгляд в нависающие над городом белые вершины. Сейчас эти горы показались ему даже более суровыми и отвратительными, чем прежде. Сколько еще психов скрывается в них? Сколько молодых девушек, вроде Аполлины, еще томятся там в плену?

Вадим чувствовал, что его друг на краю пропасти.

– Если она жива, то только благодаря тебе.

– Может, ей было бы лучше остаться там.

Уже через секунду Вик пожалел о своих словах. Но какая жизнь уготована Аполлине?

– Когда я увидел ее в той хижине, во мраке и холоде… Эта картина будет со мной до конца, Вадим. Как и все остальные… Столь же четкая, как в первый день. Мне никогда не удастся стереть ее из памяти. И ты представить себе не можешь, как это жутко.

Нет, Вадим подозревал, какая преисподняя полыхает в черепной коробке его напарника, но ничего не сказал. Потому что он тоже страдал, он тоже не мог избавиться от этих воспоминаний, они то и дело возникали в его воображении, даже если время затушевывало их. Он тоже не забывал.

Поворотник, департаментская дорога. Автомобиль оказался напротив уцепившегося за скалы форта Бастилия[19], который вскоре остался позади. Вадим прервал молчание и вернулся к работе:

– Итак, две новости. Образцы ДНК «изделия» Дельпьера идентифицированы. Это девять разных профилей, которые, соответственно, принадлежат девяти жертвам, похищенным Джинсоном. Что научно доказывает все, установленное нами относительно связи этих двоих…

Вик хранил молчание. Вадим вздохнул:

– Но радоваться рано. Мы начали копаться в разных картотеках. Люк Тома – очень распространенное имя, всплывает слишком много случаев, и нам требуется точная дата рождения, чтобы получить определенные данные. Я заодно проверил картотеку лиц, находящихся в розыске: ничего. Люк Тома исчез тридцать лет назад, тогда электронной картотеки еще не существовало, но бумажный документ должен где-то валяться. Этим занимаются жандармы. Дюпюи как раз сейчас у них в бригаде; я думаю, отыскать след личного дела не составит особого труда.

– Посмотрим.

– Ага, посмотрим. А вот по-настоящему хорошая новость пришла от Манжматена. Он только что звонил из Шамбери: был у бывшего директора интерната Рош-Нуар. Деду за восемьдесят, он доживает свои дни в доме престарелых. Короче, старик не в лучшей форме. Разумеется, когда с ним говорят об этой истории с физкультурником, он подтверждает версию случайного ранения бритвой. Манжматен считает, что директор ничего не скажет: зять умер, да и он одной ногой в могиле.

– Он говорил с ним об Энди Джинсоне? И о тех ужасах, которые натворил Дельпьер?

– Да, но без особого результата. Память слабеет, если ты понимаешь, о чем я… Он смутно помнит про Люка Тома – только то, что он сбежал и его так и не нашли. Старик припомнил, что мальчишка прибыл из Вуарона, так что я позвонил в тамошний отдел записи актов гражданского состояния. Похоже, это наша единственная удача во всей этой истории. Существует только одна семья по фамилии Тома, которая может соответствовать, и единственный контакт: Мари-Поль Тома. Его мать. Ее предупредили о нашем визите, но не сообщили, по какому поводу…

– У нее сын пропал тридцать лет назад, а тут заявляемся мы с кучей дурных известий. Побережем ее, ладно? Осточертело разрушать жизни.

Спустя полчаса сыщики прибыли в Вуарон. Вик одернул куртку и постучал в дверь особнячка, расположенного в глубине прелестного жилого квартала с видом на горы. У появившейся на пороге женщины были огромные, как у кошки, зеленые глаза и изборожденное морщинами лицо. Только глаза и оставались молодыми. Седые волнистые волосы небрежно спадали на плечи, во рту не хватало нескольких зубов. Вадим протянул ей руку, наскоро представился и объяснил причину их визита.

– Мы пришли поговорить о вашем сыне…

Смесь непонимания и изумления исказила ее лицо.

– О Люке?

– Можно нам войти?

Женщина кивнула. Когда она впустила их в дом, Вик уловил запах псины. Повсюду были книги и газеты, они валялись по углам, на мебели, на просевших полках. Хозяйка указала им на диван, усеянный клочьями собачьей шерсти, а сама застыла в ожидании.

– Мы разыскиваем вашего сына, мадам Тома. Мы полагаем, что он замешан в довольно серьезном деле.

Казалось, от шока Мари-Поль Тома съежилась.

– Люк? Довольно… серьезное дело? Что за дело?

– К сожалению, пока мы не можем сказать вам больше. Мы понимаем, что это неприятная новость, но нам необходима ваша помощь. Во-первых, нам нужна дата рождения вашего сына – это для поиска в картотеках. Кроме того, надо, чтобы вы рассказали нам о нем, поделились несколькими его детскими фотографиями. Мы не знаем, как он выглядит. Единственный имеющийся у нас след – это интернат Рош-Нуар. Его личное дело пропало из архива: мы предполагаем, что примерно две недели назад Люк, предварительно напав на сторожа, сам забрал его вместе со всеми фотографиями…

– Боже мой!

Глаза Мари-Поль Тома увлажнились. Она поспешно вытерла их носовым платком.

– Здесь… Здесь вы не найдете снимков Люка. Сын ненавидел, когда его фотографируют. А на классных фотографиях он всегда опускал голову. Стоило ему увидеть свой портрет, как он непременно воровал его или рвал. Кстати, он был красивым ребенком, только вот…

Она замолчала. Вик и Вадим переглянулись.

– Но ведь у вас есть его фотографии в раннем детстве. Младенцев всегда фотографируют.

Она покачала головой:

– Мы с мужем не могли иметь детей. Люк не был нашим… биологическим сыном. Мы обращались в органы опеки, чтобы взять его.

Она перемежала свои слова долгими паузами. Вик и Вадим молчали, чтобы не сбивать ее с ритма.

– В то время мы жили в Париже, в Десятом округе. Ему было пять лет, когда мы наконец смогли забрать его к себе. Люк был брошенным ребенком. Нам рассказали, что первые дни его жизни были чудовищными. Какой ужас – поступить так с собственным сыном.

Она поднялась и направилась в кухню:

– Мне нужно выпить кофе. Вы хотите?

Они охотно согласились. Она вернулась с тремя полными чашками на подносе. Вик поблагодарил.

– Что произошло в первые дни его жизни?

Она поморщилась:

– Люка обнаружили на дне мусорного контейнера возле заводов в Сен-Дени, недалеко от линии скоростного метро. Вы хотели знать официальную дату его рождения? Четвертое мая тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Во всяком случае, так его записали. Какой-то человек рано утром проходил мимо помойки и услышал крик младенца. Посиневший ребенок лежал в мешке с отбросами; пуповина у него еще не отпала, на тельце оставалась засохшая кровь… Когда младенца приняли в больницу и врачам удалось его спасти, они не могли прийти в себя от восторга: этот ребенок тысячу раз мог умереть, а он выжил. Мы так и не нашли тех, кто его выбросил.

Вик глотнул кофе. Отказ при рождении, никаких корней, позднее усыновление: Мориарти пришел в жизнь с нелучшими шансами на выживание.

– Люк был в курсе того, как он появился на свет?

Она потупилась:

– Мы переехали сюда, когда ему было семь лет. Муж работал в системе очистки воды. Люк знал, что он приемный, но… понятия не имел, что его бросили. Как-то вечером, очень поздно, мы с мужем смотрели репортаж про отказ от новорожденного. Есть женщины, которые во время беременности не толстеют, как бы невероятно это ни показалось, и ускользают от любых радаров, даже от взгляда собственного супруга. Так вот мы с мужем были убеждены, что Люк – плод именно такого отказа. Он родился очень маленьким, пуповина была отрезана плохо, кровь не смыта… Да еще обнаружили его в помойке… Некоторые женщины, из тех, что отказываются от своего ребенка, считают, что произвели на свет отброс, а не человека.

Тыльной стороной ладони она погладила чашку, как если бы это была детская щечка.

– Знаете, это ужасно, когда женщины не признают самого факта своей беременности. В некоторых случаях материнская матка развивается не вширь, как во время нормальной беременности, а тянется кверху. Плод увеличивается вдоль позвоночного столба и растет стоя, словно для того, чтобы остаться незамеченным, спрятаться от матери, которая его не хочет. Представляете себе травму малыша, который даже еще не родился? Медики считают, что у нас не остается никаких воспоминаний о наших первых годах. Но ребенок, уже родившийся ненужным… Я уверена, что отказ, который терзает, мучает его… этот отказ он носит в себе…

Она подняла светлый взгляд на полицейских.

– Мы с мужем обсуждали это между собой, но, к сожалению, Люк тихонько спустился из детской и все слышал. Ему… Ему было двенадцать. Я потом всю жизнь упрекала себя… Люк и тогда уже был замкнутым, одиноким, хотя и очень умным и одаренным мальчиком. Он обожал читать, особенно детективы: запершись у себя в комнате, мог за неделю проглотить не одну книгу. В двенадцать лет, вы понимаете? Истории преступлений буквально завораживали его. И он хорошо учился, только был… необщительным, нелюдимым, всегда сидел за последней партой. Его тревожило, что он не знает, откуда взялся, кто были его родители, почему они его бросили. В предподростковом возрасте он стал неуправляемым, настоящим холериком, вечно настроенным против нас. Когда он случайно подслушал наш разговор, все только обострилось. Он стал хуже учиться, еще больше замкнулся в себе и начал совершать странные поступки.

– Например?

– Причинял себе боль, бил себя кулаком, не мог видеть в зеркале свое отражение. В один прекрасный день он перестал смотреть на меня, как будто я была ему отвратительна. Вот тогда он и уничтожил свои фотографии. Все без исключения. Он гримировался, красился, носил страшные маски. Как будто в него вселилась какая-то темная сила. Мы утратили власть над ним. Однажды он исчез на три дня, его привели жандармы: он прятался в лесу. Он больше не хотел жить с нами. Это стало невыносимо. Я… Я собиралась проконсультироваться с психологом, но для моего мужа об этом не могло быть и речи. Нам посоветовали интернат Рош-Нуар, заведение имело серьезную репутацию и якобы справлялось со сложными случаями. Мы отправили его туда в четырнадцать лет. Поразительно, но это как будто сработало. Ему не делали замечаний, он посещал занятия. Но через несколько месяцев сбежал. Жандармы долго искали его, но на этот раз не нашли. Это оказалось тем более сложно, что у них не было его фотографии.

Вик нахмурился:

– Даже из личного дела в Рош-Нуар? Его ведь там фотографировали, верно?

– Готовясь к побегу, Люк прихватил все, даже свое личное дело. Вероятно, он сумел пробраться в канцелярию. Он все предусмотрел, ничего не упустил. Забрал даже мешок с бельем, в шкафу не было его вещей. Он действительно хотел исчезнуть.

Вик и Вадим подумали о нападении на сторожа. Через тридцать лет Тома вернулся, чтобы раз и навсегда уничтожить все, что могло связывать его с ним самим. Без личных дел нет ни Джинсона, ни Дельпьера, никаких связей, только память. Кража у Морганов, данные стерты, Мориарти приступил к генеральной уборке. Однако Вик не понимал, для чего он принес книги Мирора с пятном крови внутри. Может, в глубине души он желал, чтобы его обнаружили? Хотел сдаться?

– Его уход разрушил нашу семью. Спустя два года мы с мужем развелись.

– И никаких писем? Или каких-нибудь других признаков жизни?

– Никогда.

Вадим поднялся с дивана и вышел, чтобы ответить на звонок. Мари-Поль дрожащей рукой поставила чашку и пристально посмотрела на Вика: