– Почему было не повидаться с ним накануне, первого мая? В выходной день?

– Это было бы слишком заметно. Куда хитрее встать в очередь в магазине и друг другу мигнуть. Так они и назначали встречи. Подав знак, произнеся какое-то словечко там, в лавке.

– Для чего?

– Чтобы отправиться на прогулку и раздобыть девочку. Жюстина Повель была изнасилована “старым другом семьи”, человеком, которому она с детства доверяла. Она без единого вопроса села в его пикап. И была изнасилована Клодом Ландрие, Барралем и Ламбертеном.

– Получается, она знает.

– Конечно знает, по крайней мере про своего “крестного отца”. Именно поэтому она и дала вам эту статью. Она никому не могла рассказать. Но это не значит, что не хотела отомстить. И кое-что еще: это фото показывает, что тридцать лет спустя банда пауков не распалась. Кроме Клавероля и Барраля, в ней были Ламбертен и Ландрие.

– Верно, – согласился Вейренк.

– Они не расстались и не изменились в лучшую сторону. Юные жуки-вонючки из приюта выросли. Конец детским забавам, они перестали подкладывать пауков в штаны своим жертвам. Повзрослевших вонючек в последние приютские годы потянуло на сексуальную агрессию.

– Как? – спросил Вуазне. – Они были изолированы от девочек.

– Но не во дворе, – уточнил Вейренк, – где девочек отделяла от мальчиков только высокая решетка, обычная решетка простого плетения. Возможно, они расстегивали штаны и демонстрировали эрекцию. Или просовывали член в отверстие решетки и эякулировали на девочек, имевших неосторожность приблизиться к ограде. Или расписывали стены порнографическими граффити. Кто-то из охранников поймал их в спальне девочек, но только один раз. Они сдирали с них одеяла.

– Кто сказал, что это вторжениене было единственным? – предположил Адамберг. – И что не было изнасилований? А девочки просто молчали об этом, как и восемьдесят процентов изнасилованных женщин? Банда пауков-отшельников переквалифицировалась в банду насильников. После приюта “Милосердие” они не расстались. И продолжали вместе совершать подвиги. Как в детстве.

– Но где нам искать убийцу? – спросил Вейренк. – И кто хочет кофе?

Адамберг и Вуазне подняли руки. У всех день выдался долгим и трудным. Вейренк снова пошел к стойке делать заказ.

– Где? – снова спросил он, сев на место. – Среди мальчиков, которых покусали пауки? Или среди изнасилованных женщин, которых мы не знаем, за исключением одной?

– Среди всех – и тех и других, Луи.

– А зачем женщинам, подвергшимся насилию, использовать яд пауков-отшельников, с учетом крайней сложности этого способа? Было бы объяснимо, если бы его использовали пострадавшие от укусов мальчики. Яд за яд. Но изнасилованные женщины… Один выстрел – и никаких вопросов.

– Вероятно, есть и еще одна возможность, – нерешительно проговорил Вуазне. – Но вы скажете, что во мне говорит зоолог или внутренний Данглар.

– И все-таки рискните, лейтенант.

– Придется углубиться в древнейшее, первобытное мышление человеческих существ.

– Углубляйтесь, – велел Адамберг.

– Не знаю, с чего начать. Оно такое запутанное, это первобытное мышление.

– Тогда начните так: “Жили-были”. Вейренк говорит, что пауки-отшельники придают этой истории оттенок легенды.

– Ага, отлично, вот от этого и будем отталкиваться. Жили-были некие существа, и были они ядовитыми. Яд живых существ всегда занимал особое место в воображении людей. Они считали, что он обладает магическими свойства, пригоден для лечения недугов и их профилактики, и часто использовали его, например, в фармацевтике, следуя парадоксальному принципу: то, что убивает, может исцелять.

– Про “профилактику” не понял, – сказал Адамберг.

– Все, что предотвращает болезнь, все, что защищает от нее.

– Хорошо.

– В ядовитых существах, будь то змеи, скорпионы или пауки, видели заклятых врагов человека. Встреча с ними предвещала смерть. Но если человек умудрялся с ними совладать, он поворачивал судьбу вспять. Он становился сильнее яда, сильнее смерти – непобедимым. Если я вам надоел, скажите сразу.

– Нет, совершенно не надоели, – сказал Адамберг.

– Тогда добавлю, что существовала подсознательная связь между ядом – жидкостью, изливаемой живым существом, – и человеческой спермой. Особенно это касалось змей, которые встают вертикально, прежде чем укусить, особенно так называемых плюющихся кобр. Нетрудно представить себе, что подвергшейся насилию женщине, оскверненной спермой обидчика, пришла в голову мысль отомстить ему в том же духе. И змеиный яд кажется ей веществом наиболее похожим на ненавистную сперму.

– Это верно, – произнес Вейренк.

– Но мы подходим к паукам. Когда человек побеждал паука с его опасным ядом, то становился сильнее и приобретал власть над ним, а сам поверженный паук превращался в оберег, приносящий удачу. Пауков использовали как средство от разных недугов, из них готовили отвары и настои, иногда больного даже заставляли глотать паука живьем. Ими, в частности, лечили перемежающуюся лихорадку, кровотечения, в том числе маточные, аритмию, старческую деменцию, импотенцию.

– Импотенцию?

– Но это ведь логично, комиссар: я ведь уже говорил о связи между двумя жидкостями – ядом и спермой.

– Но почему было не лечить импотенцию настоящей спермой животных?

– Потому что она воспринималась как эквивалент нашей, ни больше ни меньше. А тут нужна была субстанция более высокого порядка. Человек преклоняется перед крупными животными, если они представляют для него опасность. Ведь использовали же люди бычьи гениталии. Так я возвращаюсь к пауку?

– Возвращайтесь, Вуазне.

– Еще недавно считалось, что, если носить побежденного паука на теле – в медальоне или, как это делали бедняки, в ореховой скорлупе – либо зашитым в одежду, это убережет от болезней, злого рока или угрозы войны.

– Правда?

– Правда. Представим себе изнасилованную женщину, которая становится хозяйкой паука: она также получает власть над ядовитой жидкостью, над замаравшей ее спермой. Теперь она может победить, теперь она может убить – с помощью паука или благодаря пауку.

– Вуазне, женщине нужно основательно съехать с катушек, чтобы прийти к подобной мысли.

– Подвергнувшись насилию, можно съехать с катушек.

– Но сегодня, Вуазне? В наше время? Кто еще в такое верит?

– В наше время, комиссар? Какое такое время? Цивилизованное? Рациональное? Миролюбивое? Наше время – это наша древняя история, это наши Средние века. Человек ни капли не изменился. И особенно в своем первобытном мышлении.

– Это верно, – согласился Вейренк.

– И когда маленькие жуки-вонючки нападали на свои жертвы при помощи пауков-отшельников, это уже, по сути, была сексуальная агрессия. Закон доминирования, впрыскивание яда – жидкой животной субстанции.

– Одиннадцать жертв укусов и неведомо сколько изнасилованных женщин, – подвел итоги Адамберг. – А нас только пятеро.

– Пятеро? – удивился Вуазне.

– Вы, Вейренк, Фруасси и я. Добавьте еще Ретанкур.

– Ретанкур – это вряд ли.

– Да-да, Вуазне. Она сотрудничает с нами, не веря в эту историю, но и не противодействуя. Нас пятеро.

– Партия пока не выиграна.

– Но мы уже начали игру, лейтенант.

Глава 20

Редчайший случай: Адамберг запомнил свой сон. Поглощая кофе и хлеб, думая о том, что хлеб перестал быть таким вкусным с тех пор, как его больше не нарезает толстыми кривыми ломтями Кромс, он вспоминал свой сон, в котором он стал импотентом. Отчаяние подтолкнуло его к единственному возможному решению: пауки-отшельники. Он разобрал целые кучи дров и камней, но так и не нашел ни одного паука, чтобы его проглотить.

С бесполезными нагромождениями камней в голове и неприятной мыслью, что собирался наглотаться пауков, Адамберг прошел через рабочую комнату, где завершалась работа над “Книгой”. Все ходили туда-сюда, дорабатывая последние варианты, и принтеры уже выплевывали первые листы. Он остановил Эсталера, который с помощью Вейренка доставлял в кабинет Данглара кипы бумаг, обращаясь с ними с такой осторожностью, словно это были драгоценные старинные манускрипты. Все это можно было отправить по внутренней компьютерной сети, но Данглар требовал распечатку на бумаге, что существенно замедляло работу.

– Эсталер, совещание в одиннадцать в капитуле, предупредите всех. И позвоните тем, кто сегодня не на дежурстве.

– Вы хотите, чтобы я их разбудил? – спросил молодой человек, вечно сомневающийся в том, что в полной мере понял задание. – Как в прошлый раз, когда это оказалось никому не нужно?

В реплике Эсталера не было и намека на критику. Его преклонение перед Адамбергом было безусловным, без единого зазора, в который могло бы просочиться малейшее сомнение.

– Совершенно верно. Как в прошлый раз, когда это оказалось никому не нужно.

– И майора Данглара позвать?

– Прежде всего майора Данглара. Луи, ты представишь всю совокупность фактов команде, если только это можно назвать командой. Вуазне расскажет о жидкостях. Можешь вывести на экран фотографии мальчишек – членов банды и их жертв?

Вейренк кивнул.

– Почему ты сам не хочешь говорить? – спросил он.

– Боюсь, как бы Данглар не пошел в атаку при поддержке Мордана, – ответил Адамберг, слегка пожав плечами. – Сегодня утром мне не хочется скрещивать с ними шпаги. Сегодня главное – не они, главное – команда. Я скажу несколько вступительных слов, а потом ты примешь эстафету.

“Каких слов?” – спросил он себя. Заранее он об этом не думал. И комиссар направился в кабинет Фруасси.



– Лейтенант, погода хорошая, ступенька во дворе уже наверняка нагрелась.

– Кекс берем? – спросила Фруасси, вытащив провод из компьютера.

Когда они вышли во двор, она тут же уселась на ступеньку, положив на колени ноутбук, а Адамберг накрошил кекс примерно в четырех метрах от гнезда.

– Теперь им точно конец, этим брюкам, – негромко пробормотала Фруасси себе под нос, когда Адамберг направился к ней.

Она выглядела лучше. Ретанкур, видимо, достигла своей цели и сходила вымыть руки в затихшую ванную. Он и мысли не допускал, что у Ретанкур что-то может не получиться.

– Что удалось найти, лейтенант? Через врачей.

– Я получила доступ к их отчетам. Должна признаться, я чувствовала себя преступницей.

– Но довольной преступницей.

– Начнем с того, – продолжала Фруасси, чуть заметно улыбнувшись, – что все трое были крепкими, сердце в хорошем состоянии, только с печенью серьезные проблемы. Алкоголизм. Один принимал препараты от повышенного давления, другой – от холестерина, третий – ниградамил.

– Что это за зверь?

– Лекарство от импотенции.

– Надо же. И кто из них его пил?

– Тот, кому было восемьдесят четыре года, – Клавероль.

– Кто бы сомневался.

– У меня есть родственник врач. Он говорит, что количество пожилых мужчин, которые не хотят от этого отказываться, впечатляет.

– Вот и старик Клавероль не желал уходить в отставку.

– Значит, – подытожила Фруасси, – у них не было причин умирать от укуса паука. А также причин, по которым их локо… сейчас уточню…

– Локсосцелизм? – подсказал Адамберг.

Наконец-то он усвоил это слово, и ему не пришлось в сотый раз заглядывать в свои записи.

– Да, правильно. Причин, по которым их локсосцелизм стал бы развиваться так быстро. Первый пострадавший, Барраль, обратился к врачу десятого мая. Его укусили накануне вечером, когда он выдирал крапиву у поленницы. Сейчас прочту вам отчет врача:

Пациент почувствовал укол в нижней части левой ноги, слабо болезненный, решил, что обжегся крапивой.


Потом:

10 мая, 11:30. Тревожит вид укола. Фиолетовое пятно 7 × 6 см, начало некроза. Подозрение на укус паука-отшельника. Заказана противоядная сыворотка в ЦТ, Марсель. Инъекции амоксициллина + лидокаин местно.


Лидокаин – это обезболивающее.

Далее вечером, в 20:15:

Угрожающее развитие поражения. Некротическое пятно 14 × 9 см. Температура 39,7°. Новое назначение: роцефин – это более мощный антибиотик – и тедрикотек – это антигистамин.


На следующий день в 7:05:

Температура 40,1°. Некротическое пятно на ноге 17 × 10 см. Вдавленная рана глубиной 7 мм. Увеличение дозы роцефина на ¼. Результаты анализа крови: иммунная резистентность удовлетворительная. Наличие гемолиза – это уменьшение содержания красных кровяных телец, – развитие некроза внутренних органов: поражение левой почки. Подключен к аппарату диализа. 12:30: инъекция антидота. 15:10: снижение температуры до 39,6°. Высокая скорость действия яда, прежде в практике не наблюдалась. 21:10: Температура 40,1°. Увеличение скорости гемолиза, диагностирован сепсис, отказ правой почки, затронута печень.
12 мая: Пациент скончался в 6:07, причина смерти: гемолиз, сепсис, почечная недостаточность, остановка сердца. Случай стремительного развития локсосцелизма, ранее не описанный. Заказ противоядной сыворотки в ЦТ.


– Ранее не описанный, – повторил Адамберг. – Умер спустя два дня и три ночи. На самом деле даже быстрее, Фруасси, – два дня и две ночи.

– Как это?

– Потому что Барраль солгал. Я думаю, его укусили утром, когда он надевал брюки, а не вечером рядом с кучей дров. А двое других?

– Могу вам прочитать, отчеты примерно такие же: я их вам уже переслала, они у вас в компьютере. Развитие болезни и лечение похожи. С той только разницей, что им вкололи антидот при поступлении в больницу и немедленно поставили капельницу с роцефином. Но это ничего не изменило. И что теперь?

Адамберг вытащил из кармана два слегка помятых листка.

– Вот список из девяти членов приютской банды Клавероля. Плюс Ландрие.

– Понятно.

– Трое мертвы, остаются еще семеро. А вот имена одиннадцати их жертв. Мальчиков.

– Из приюта?

– Да. Извините, лейтенант, у меня нет времени вдаваться в детали, я понимаю, что заставляю вас работать вслепую. Вы все узнаете на совещании. Фруасси, мне нужно узнать, где они находятся, – все до одного. Меркаде я поручу найти информацию об изнасилованиях в этом департаменте. До совещания мы не узнаем, готов ли он нам помогать.

– Изнасилованиях?

– Лейтенант, жуки-вонючки, повзрослев, нашли себе новое развлечение. И я удивился бы, если бы они совершили это только раз.

– Так значит, с той девочкой это сделал он? Ландрие?

– Ландрие, Барраль и Ламбертен. Трое.

– Сколько? – спросила она бесцветным голосом. – Сколько нас – тех, кто вам помогает и верит?

– Помогают пятеро, верят четверо.



Адамберг позвонил профессору Пюжолю. Каким бы отвратным он ни был, на звонок из полиции ответил сразу.

– Я не отниму у вас много времени, профессор. Как вы думаете, могут ли три-четыре одновременных укуса пауков-отшельников спровоцировать стремительно прогрессирующий локсосцелизм?

– Пауки-отшельники живут порознь. Одновременно они никогда не укусят.

– Ну а чисто теоретически, профессор?

– В таком случае мне придется повторить. Смертельная доза яда паука-отшельника – содержимое сорока четырех его желез, соответственно, это двадцать два паука. Так что сами можете сделать вывод: ваши три или четыре теоретических укуса не достигнут цели. Чтобы убить трех человек, понадобятся две сотни пауков. То есть по шестьдесят – семьдесят штук на каждого. Мы с вами это обсуждали.

– Ваши цифры у меня есть. Но если люди умерли в результате стремительно прогрессировавшей болезни, развившейся в течение двух суток, – о чем вам это говорит, профессор?

– О том, что мужики на ужин натрескались паштета из пауков-отшельников, чтобы член стоял и не падал, вот только перепутали их с другим пауком – черной вдовой, – с неприятным смешком пренебрежительно проговорил Пюжоль.

Отвратный.

– Очень вам признателен, профессор.

До совещания оставалось менее получаса. Непристойная шутка Пюжоля вновь вернула Адамберга к мыслям об импотенции и яде. Непристойная, но вполне научная. “Вот только перепутали их с черной вдовой”, – сказал профессор. Он вбил в строку поисковика “яд пауков”, “импотенция” и схватил блокнот, чтобы записать первые появившиеся ссылки. По теме “Как вылечить импотенцию при помощи яда паука?” сразу выскочили десятки ссылок. Ничего общего с древними верованиями, о которых рассказывал Вуазне. На сайтах были вывешены серьезнейшие статьи о текущих исследованиях, развернутых после того, как было обнаружено, что укусы некоторых пауков вызывают длительный болезненный приапизм. Исходя из этого, ученые задались целью определить, выделить и ослабить токсин в надежде создать на его основе новый безвредный препарат от импотенции. Он медленно и старательно переписал следующую фразу:

Некоторые составляющие токсина действуют как мощные стимуляторы выработки окиси азота, играющей главную роль в механизме эрекции.


Из двухсот пяти изученных видов пауков у восьмидесяти двух были обнаружены активные токсины, но три вида превосходили все остальные, и он записал их названия внизу страницы: бразильский странствующий паук, австралийский атракс и черная вдова.

Но ни слова о пауке-отшельнике.

Адамберг открыл окно, изучил последние перемены, произошедшие с его липой. Какракурта – черную вдову – он знал. Этого паука все знают. Кроме других частей света, он обитает также на юге Франции. Маленькое красивое создание с красными или желтыми пятнышками, немного напоминающими сердце. Его гораздо легче заметить и поймать, чем отшельника, притаившегося в норе. И никак нельзя их перепутать. Разве что какой-нибудь кретин решил: паук – он и есть паук. И попробовал получить из отшельника такое же мощное средство для эрекции, как из черной вдовы.

Он пошел к Вуазне.

– Лейтенант, можно ли перепутать признаки укуса паука-отшельника и черной вдовы?

– Никогда в жизни. Черная вдова впрыскивает нейротоксины, а паук-отшельник – яд, вызывающий некроз. Ничего общего.

– Я вам верю. А куда это они все идут? – удивленно спросил он, увидев, как сотрудники один за другим покидают свои рабочие места.

– На совещание, на которое вы всех созвали, комиссар.

– Сколько времени?

– Без пяти. Вы о нем забыли? О совещании?

– Нет. О времени.

Адамберг вернулся к себе в кабинет и не торопясь собрал свои беспорядочные записи. Он хотел прийти, когда все уже рассядутся, как два дня назад. Боже мой, два дня, прошло всего два дня с тех пор, как в команде произошел раскол. Между тем он не терял времени даром, выучил слово “локсосцелизм”, развеял тревогу лейтенанта Фруасси, узнал, почему святого Роха всюду сопровождает собака, покормил дроздов и запомнил свой сон.

Возможно ли, подумал он, что эти три старых мерзавца, Клавероль, Барраль и Ландрие, заключили пари, что они вновь обретут утраченную мужскую силу, и вспрыснули себе снадобье из пауков? Предположив, что между пауками нет никакой разницы?

Глава 21

Адамберг не стал нарушать тишину, в которой началось совещание: среди полного молчания слышался только привычный звон чашек и позвякивание ложек о блюдца. Тишина была ему нужна не для того, чтобы усилить напряженность, которая и без того была высока. Ему просто нужно было записать в блокноте фразу:

Если можно уменьшить токсичность паучьего яда, чтобы создать из него лекарство от импотенции, то можно ли, наоборот, сделать яд более концентрированным, как перегоняют вино на коньячный спирт?


Он покачал головой, отложил ручку и бросил короткий взгляд на майоров Данглара и Мордана, которые сели рядом на противоположном конце стола. Мордан был решителен, сосредоточен – таким Адамберг часто его видел. А вот у Данглара выражение лица изменилось. Напряженный и бледный, он сидел с надменным видом, изображая хладнокровного человека, который выше всяких случайных обстоятельств. А между тем Данглар никогда не умел подниматься выше мелких обстоятельств, даже ненадолго, и уж тем более не отличался хладнокровием. Эту роль он придумал для того, чтобы противостоять натиску комиссара, чтобы тот смирился с попыткой майора донести на него дивизионному комиссару. Адамберг всегда понимал проблемы своего давнего заместителя, но на сей раз от него что-то ускользало. Что-то новое.

– Для меня крайне важно, – заговорил Адамберг спокойным, как и всегда, голосом, – проинформировать вас о текущем деле, и я настаиваю на том, чтобы называть его расследованием, а также на том, что три смерти следует квалифицировать как три убийства. Сейчас по делу работают только четыре человека, а этого мало. Я напомню вам имена трех первых жертв: Альбер Барраль, Фернан Клавероль и Клод Ландрие.

– Вы говорите о первых трех жертвах, – заметил Мордан. – Следует ли из этого, что вы опасаетесь новых жертв?

– Именно так, майор.

Ретанкур подняла было свою массивную руку, потом снова опустила ее.

– По делу работают пять человек, – уточнила она. – Я уже начала помогать и не собираюсь от этого отказываться.

Это непонятное заявление со стороны несокрушимой позитивистки заставило сомневаться всех тех, кто говорил о незаконности – и абсурдности – следствия по делу о пауках-убийцах. Адамберг поблагодарил могучую Виолетту едва заметной улыбкой. Данглар, хоть и был выше мелких обстоятельств, поморщился: необъяснимая поддержка Ретанкур дала комиссару существенное преимущество.

– Сиротский приют “Милосердие” в Гаре. Они были оттуда. Вот досье, собранное бывшим директором, за сорок четвертый – сорок седьмой годы. Давайте, Вейренк.

– Извините, – перебил его Ламар, – какие даты вы назвали?

– С тысяча девятьсот сорок четвертого по сорок седьмой год. За семьдесят два поколения пауков-отшельников до нынешнего.

– Теперь мы считаем время поколениями пауков? – осведомился Данглар.

– Почему бы нет?

Вейренк вывел на экран обложку папки доктора Ковэра: “Банда пауков-отшельников. Клавероль, Барраль, Ламбертен, Миссоли, Обер и К^о”. Этот заголовок, выведенный старомодным каллиграфическим почерком, вызвал в комнате волну потрясения: послышался шепот, приглушенное ворчание, скрип стульев. Вейренк не торопился излагать факты, давая людям время осознать невероятную действительность.

– Что такое “банда пауков-отшельников”? – спросил Эсталер. – Банда пауков, которая напала на сиротский приют?

Вопрос Эсталера в очередной раз пришелся к месту, потому что никто ничего не понимал, как и он. Вейренк повернулся к бригадиру. Его неподвижное лицо этим утром напоминало античную голову, высеченную из светлого мрамора: прямой нос, четко очерченные губы, тугие завитки волос на лбу.

– Нет, – объяснил он, – это банда мальчишек, которые мучили более слабых, подкладывая им пауков-отшельников. В этой банде было девять человек, в том числе первый и второй умершие, Барраль и Клавероль. От банды пострадали одиннадцать малышей. Первые четверо мальчиков, – продолжал он, по очереди выводя на экран снимки, – Жильбер Прейи, Рене Киссоль, Ришар Жаррас и Андре Ривлен, были укушены пауками, но это были неядовитые укусы. Тем не менее не стоит сбрасывать их со счетов. Двое следующих, Анри Тремон и Жак Сантье, получили только половинную дозу яда. Но даже на черно-белых снимках ясно различимы следы воспаления, вызванного ядом, – темно-серые пятна, на самом деле фиолетовые. Эти пострадавшие выздоровели сами. Луи Аржала – все звали его малыш Луи – повезло меньше. Паук укусил его в ногу, разрядив обе ядовитые железы. Ему было четыре года, – добавил он, обведя пальцем изъеденную некрозом ногу.

Снова послышались ворчание и звук сдвигаемых стульев. Вейренк не стал давать коллегам передышку.

– На дворе сорок четвертый год, пенициллина нет.

– Но в сорок четвертом году пенициллин уже был, – возразил Жюстен.

– Он появился незадолго до того. Первые партии отправлялись в Нормандию, где высадились союзники и шли бои.

– Понятно, – произнес Жюстен гораздо тише.

– Ногу пришлось отнять. А вот это Жан Эсканд – “малыш Жанно”, – пострадавший от укуса в том же году. Он потерял ступню. Ему было пять лет. Следующего мальчика, Эрнеста Видо, укусили в сорок шестом году, на руке образовалась большая язва. На сей раз пенициллин нашелся, руку спасли, но остался шрам, который врачи определили как обезображивающий. Одиннадцатая жертва – юный Марсель Корбьер, одиннадцати лет, лишился щеки, ее разъело до костей. При виде мальчика люди отворачивались. К вашему сведению, яд паука-отшельника оказывает некротическое действие, он разлагает ткани. И наконец, Морис Берлеан, двенадцати лет, укушенный в левое яичко в сорок седьмом году. Ткани начали отмирать, процесс затронул и член. Парень стал импотентом.

Адамберг взглянул в замкнутое, каменное лицо Вейренка, которое менялось в один миг, когда на нем появлялась даже легкая улыбка. Лейтенант не прерывал своего трагического выступления, не давая коллегам перевести дух. Вид отсутствующей щеки Марселя и остатков гениталий Мориса перенесли их в зону эмоций, где не было места теоретическому вопросу, входит или не входит следствие по делу пауков-отшельников в круг их профессиональных обязанностей. Не время было рассуждать логически.

Вейренк изложил гипотезу, что одна или несколько жертв решили отплатить своим прежним мучителям, использовав против них тех же пауков-отшельников, и упомянул о разговоре десятилетней давности, когда “малыш Луи” угрожал Клаверолю.

– Такой старый? – удивился Эсталер. – Я имею в виду, что им уже было, наверное, лет по семьдесят?

– Такой старый, – согласился Адамберг, что-то рисовавший в своем блокноте. – Согласно записям Ковэра-отца, жертвы были детьми пассивными, пугливыми, ничуть не похожими на жуков-вонючек, скорее на божьих коровок. Тогда как члены банды пауков-отшельников были воинственными и агрессивными. Жуки-вонючки.

– Жуки-вонючки?

– Вот такие, – пояснил Адамберг, показав очень точный рисунок большого пузатого жука тусклого черного цвета, собирающего длинными лапками маленькие темные крупинки. – Жуки-медляки, они же жуки-вонючки, – уточнил он, – их еще называют вестниками смерти.

– А темные шарики – это что? – поинтересовался Эсталер.

– Крысиные какашки. Они ими питаются. А если вы к ним приближаетесь, они выпускают из зада раздражающую жидкость. Девять мальчишек из банды пауков-отшельников – это жуки-вонючки.

– Ага, понятно, – удовлетворенно произнес Эсталер.

– Но члены банды укушенных не таковы, – продолжал Адамберг. – Тем не менее, когда приближается час ухода, многие вещи, которые раньше казались невозможными, становятся возможны.

– А третий покойник? – спросил Керноркян.

– Клод Ландрие.

– Получается, он тоже был в той банде? Вы его не упоминали.

– Он не входил в банду. Ваша очередь, Вуазне.

Лейтенант перешел к случаю с Ландрие и своей поездке к Жюстине Повель. Вейренк вывел на экран фото шоколадной лавки.

– Вот владелец лавки Клод Ландрие, – показал Адамберг кончиком карандаша. – Фото сделано в восемьдесят восьмом году, спустя два дня после изнасилования Жюстины Повель. В веренице покупателей мы обнаружили кое-что примечательное. Двое мужчин, этот и вон тот, кажется, просто стоят в очереди. Перед вами Клавероль и Ламбертен собственной персоной. Они втроем изнасиловали Жюстину. Банда пауков-отшельников никуда не делась. Но ее члены больше не забавлялись с пауками. Они насиловали.

– Их жертвы известны? – спросил Мордан, который не мог решить, когда был прав: когда с самого начала не соглашался с комиссаром или когда не позволил Данглару донести на него.

– Только эта.

– Тогда почему вы говорите, что пострадали и другие?

– Потому что уже в подростковом возрасте жуки-вонючки из “Милосердия” преследовали и пытались изнасиловать девочек из сиротского приюта. Разрисовывали пенисами стены в их спальне. Вытаскивали свои члены и эякулировали на девочек через решетчатую ограду во дворе. Сбегали из приюта и ездили на велосипедах в Ним. Чтобы там уж точно найти и поиметь девочек. Банда пауков-отшельников превратилась в банду насильников.

– Вы это утверждаете на основании всего одного случая, – продолжал настаивать Мордан. – Что касается фотографии в магазине, то на ней сорокалетние мужчины, и изображение нечеткое.

Адамберг сделал знак Вейренку, и тот вывел на экран снимки восемнадцатилетних Клавероля и Ламбертена анфас и в профиль.

– Честно говоря, связь не прослеживается, – заявил Ноэль.

– Это они, можно не сомневаться, – спокойно и уверенно произнес Адамберг.

В комнате снова воцарилось молчание. Снова все упиралось в ничем не подкрепленные утверждения комиссара.

– Фруасси это докажет, – продолжал он. – Нельзя делать выводы, основываясь на том, что челюсти отяжелели, шеи расплылись, вокруг глаз появились морщины. Всегда сохраняется линия верхней части лица, от лба до основания носа. И еще один элемент, почти не подверженный изменениям, почти резиновый, – ушная раковина. Когда Фруасси улучшит качество газетной фотографии, она сможет сравнить изображения этих типов с фотографиями восемнадцатилетних юношей. Это они.

Меркаде подчеркнуто кивнул. Лейтенант перешел в другой лагерь. Теперь их было шестеро.

– Я над этим работаю, – отозвалась Фруасси, не отрывая глаз от компьютера.

– Можно было бы заключить, – согласился Мордан, – что жертвы укусов хотят отомстить, используя тех же самых пауков. Но с практической и научной точек зрения это невозможно.

– Да, – сказал Адамберг.

– Это подводный камень, – произнес Вуазне.

– Нельзя также исключать, что отомстить решила женщина, пострадавшая от насилия, – добавил Вейренк.

– Это еще хуже, – прокомментировал Мордан. – Зачем какой-то женщине прибегать к такому неочевидному средству, как паучий яд, когда существует миллион способов убить мужчину?

– Продолжайте, Вуазне, – приказал Адамберг.

И Вуазне обстоятельно, как вечером в “Гарбюре”, поведал об отношении древнего человека к ядовитым тварям, о поверье, будто их непобедимая сила переходит к тому, кто их убьет, о том, что существует глубинная связь между могуществом яда и силой, приписываемой другой жидкости – сперме. Адамбергу вдруг пришло в голову, что как только Вуазне заговаривал о животных, у него менялись фигура и манера речи. Данглар, сам того не желая, стал слушать очень внимательно. И это при том, что он всегда считал страсть лейтенанта к рыбам чем-то вроде неотвязной привычки ходить на рыбалку по воскресеньям. И напрасно.

– И еще кое-что напоследок, – заговорил Адамберг, когда Вуазне наконец закончил выступление. – В ходе сбора информации о трех умерших мужчинах, проведенного Фруасси, выяснилось, что развитие локсосцелизма – это болезнь, вызванная укусом паука-отшельника, – протекало стремительно. Врачи отмечают: “Прежде не описано”.

– Есть, – перебила его Фруасси, – их уши и верхняя часть профиля. Как не бывает двух одинаковых одуванчиков, так нет двух идентичных ушных раковин, не так ли?

Адамберг подтащил к себе ее компьютер и улыбнулся:

– Это они. Спасибо, Фруасси.

– Не за что. Вы и сами это знали.

– А они – нет.

Компьютер переходил из рук в руки, и каждый из сотрудников, одобрительно кивнув, передавал его соседу.

– Это они, – повторил Адамберг. – Клавероль и Ламбертен, пришедшие на встречу с Ландрие после изнасилования.

– Пусть так, – согласился Мордан.

– Идем дальше, – продолжал Адамберг. – Стремительное развитие локсосцелизма. То, что убило этих троих, – не просто укус паука-отшельника. Бурная, необычная реакция организма – не следствие их преклонного возраста. С их иммунной защитой все было в порядке, разве что печень пострадала из-за пристрастия к пастису. Они были убиты.

– Если убийца существует, – проговорил Мордан, с осторожностью подбирая слова, – то как он сумел все это проделать? Раздобыл несколько пауков?

– Нет, майор. Паук-отшельник – существо пугливое, скрытное, его очень трудно поймать. Для того чтобы наверняка убить человека, нужно двадцать две особи. Но поскольку половина из них кусает всухую или впрыскивает только половину яда, потребуется шестьдесят пауков, и тогда смерть гарантирована. На троих понадобилось бы почти две сотни этих тварей.

– Такое возможно?

– Нет.

– А если взять у паука яд?

– Со змеями это вполне осуществимо, но с пауками – нет, если не располагаешь сложным лабораторным оборудованием. К тому же паук выделяет такое ничтожное количество жидкости, что она может засохнуть на стенках пробирки, прежде чем ее успеют собрать.

Мордан вытянул шею и развел руками.

– И что же дальше? – спросил он.

– А дальше мы наталкиваемся на особенно коварный подводный камень.

Адамберг весело взглянул на Вуазне, выражение которого – подводный камень – очень понравилось комиссару.

– И что же дальше? – повторил за Морданом Данглар.

– А дальше будем проводить расследование, майор, – ответил Адамберг, подчеркнув роковое слово. – Мы найдем оставшихся в живых членов банды пауков-отшельников. Только они ясно понимают, что случилось с тремя их товарищами. И им страшно, впервые в жизни страшно. Наша задача – спасти им жизнь.

– Зачем это? – поморщившись, спросил Вуазне.

– Потому что это наша работа, даже если они жуки-вонючки. И потому что они могут вывести нас на женщин, ставших жертвами насилия.

– А что с детьми, пострадавшими от укусов? – поинтересовался Керноркян.

– Фруасси нам составит список тех, кто еще жив. Нужно будет также поискать нераскрытые изнасилования, скажем, с пятидесятого по двухтысячный год: будем считать, что эти типы примерно к шестидесяти пяти годам прекратили совершать подобные преступления. Хотя не факт: Клавероль в свои восемьдесят четыре продолжал принимать средство от импотенции.

– Какой упертый парень! – восхитился Ноэль.

Совещание подошло к поворотному моменту, когда нужно было принимать решение, и Адамберг сделал знак Эсталеру сварить всем по второй порции кофе, чтобы открылось второе дыхание на финишной прямой. Все поняли, что означает эта пауза, и никто не хотел сокращать короткую передышку, посвященную размышлениям. На сей раз для всех было бы лучше, если бы Эсталер подольше колдовал над кофе. Тем более что все чувствовали: для комиссара настал час разрешить ситуацию с Дангларом. Адамберг беспечно посматривал на свою маленькую армию, ни на ком не задерживая взгляд в поисках позитивных или негативных признаков.

Комиссар ждал, когда все приступят к кофейной церемонии, и заговорил, при этом складывая представленные документы и аккуратно убирая фотографии в старую голубую папку доктора Ковэра.

– С этим досье может ознакомиться любой, кому оно будет интересно, – произнес он, завязывая ленточки.

Все рассчитывали услышать внятное заявление, угрозу, увидеть боевую стойку. Однако это было не в духе комиссара, и его команда это знала.

– Поднимите руки те, кто хотел бы, чтобы на его компьютер отправили копию материалов?

Вот и все. Ни подведения итогов, ни громких слов. После секундного колебания первым поднял руку Ноэль. Адамберг всегда знал, что Ноэлю не хватает многих необходимых для полицейского качеств, зато храбрости в избытке. Следом за ним руки подняли все, кроме Данглара. Еще несколько секунд все ждали, чтобы у него хотя бы дрогнула рука, чтобы он сделал хотя бы неопределенный жест, но майор, белый как мел, не шелохнулся.

– Спасибо, – сказал Адамберг. – Все могут идти на обед.

Комната постепенно пустела, на лицах отражались противоречивые мысли: сожаление, что не удалось стать свидетелями схватки между Дангларом и комиссаром, и смутное удовольствие оттого, что придется распутывать безнадежное дело. Эти мысли сопровождались быстрыми взглядами, скрытыми знаками одобрения упорству, которое проявил Адамберг. Они считали его мечтателем, витающим в облаках и не желающим спускаться на землю, и именно этим свойствам приписывали его неправдоподобный сегодняшний успех. Не понимая, что он просто видит в тумане.

Данглар, отчасти утративший свою надменность, тоже двинулся к выходу вместе с остальными.

– Все, кроме вас, майор, – произнес Адамберг, одновременно печатая сообщение Вейренку:

Постой у двери и послушай.


Глава 22

– Это приказ? – спросил Данглар, возвращаясь.

– Если вам нравится так это называть, пожалуйста.

– А если я тоже умру, только от голода?

– Не усложняйте мне задачу. Если бы вы действительно хотели есть, я бы вас отпустил. И мне все равно, что вы потом побежите к Брезийону и донесете на меня, обвинив в том, что я, ко всему прочему, пытаю сотрудников.

– В таком случае все прекрасно, – произнес Данглар и вновь направился к выходу.

– Я сказал, что хочу, чтобы вы остались, Данглар.

– Значит, это все-таки приказ.

– Потому что я знаю: вы не умираете с голоду. Вы не обедать идете, а хотите сбежать. Я достаточно хорошо вас знаю, а потому предсказываю: сбежите сейчас – погубите свою душу. Сядьте.

Данглар не захотел сесть напротив Адамберга, а быстрым шагом, почти бегом в гневе направился к стулу, на котором сидел во время совещания, метрах в пяти от комиссара.

– Чего вы боитесь, майор? Что я проткну вас клинком? Данглар, я вас уже спрашивал: неужели вы меня забыли, мы ведь так давно вместе? Если вы выбираете осторожность, поступайте, как считаете правильным.

– “Истинное благоразумие состоит в том, чтобы в начале дела предвидеть его конец” – гласит восточная мудрость.

– Опять цитата. Из любого положения можно выйти при помощи цитаты. Особенно когда наготове целая тысяча.

– Всем все понятно.

– И вы предрекаете этому расследованию печальный конец.

– Мне будет грустно видеть, как вы сядете в лужу.

– Объясните, наконец, Данглар. Объясните, зачем вы с самого начала пытались расколоть комиссариат на два лагеря. И зачем хотели рассказать о моих блужданиях дивизионному комиссару. Объясните, почему я должен сесть в лужу.

– Что касается моего намерения пойти к Брезийону, все просто: “Мы не обязаны ни хвалить, ни почитать наших начальников, мы обязаны им повиноваться, когда придет время повиноваться, и контролировать их, когда придет время контролировать”[8].

– Ваши бесконечные цитаты начинают меня раздражать. Вы упрямо стоите на своем после всего того, что услышали? Хотя всех остальных это убедило? И это тоже объясните, Данглар, черт вас побери.

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому что “то, чему можно дать много объяснений, вообще не стоит объяснять”[9].

– Когда снова станете самим собой, – сказал Адамберг, поднимаясь, – дайте знать.

Комиссар вышел из зала капитула, хлопнув дверью, и схватил за руку Вейренка.

– Пойдем во двор, – сказал он. – У меня это вошло в привычку, к тому же надо дроздов покормить. Их семейство свило гнездо на плюще.

– Дрозды и без тебя проживут.

– Луи, миллионы птиц погибают. Ты когда в последний раз видел в Париже воробьев? Это массовое истребление! К тому же самец хиловат.

Адамберг повернул назад и пошел к кабинету Фруасси.

– У нее наверняка есть еда, – объяснил он.

– Поиски одиннадцати жертв продвигаются, – сообщила Фруасси, не поворачивая головы, когда они вошли. – Шестеро из них уже умерли: Жильбер Прейи, Андре Ривлен, Анри Тремон, Жак Сантье, Эрнест Видо, тот, с изуродованной рукой, и Морис Берлеан, ставший импотентом. Осталось пятеро: Ришар Жаррас и Рене Киссоль, жертвы сухого укуса, живут в Алесе. Трое остальных – Луи без ноги, Марсель без щеки и Жан без ступни – находятся в Воклюзе: Луи и Марсель – в Фонтен-де-Воклюз, а Жан – в Куртезоне, в пятидесяти километрах от них.

– Значит, те трое, что пострадали больше всех, по-прежнему вместе. И не так далеко от Нима. Сколько им сейчас лет?

– Луи Аржала – семьдесят шесть, Жану Эсканду – семьдесят семь, Марселю Корбьеру – восемьдесят один.

– Пришлите мне их адреса, сведения о семейном положении, состоянии здоровья – в общем, все, что найдете.