Граф прошвырнулся по этажам, вышел: «Да ничего тут нет, Тайсух, только посуда да одеяла с подушками».
Тайсон, едва не подвывая от удовольствия, шарился там — и каждые пять минут являлся с находками. Бинокль. Газовый пистолет. Набор презервативов. Потом домашние альбомы.
Я стал разглядывать: а реально бандит. Симптоматичное лицо.
У бандита оказались специфические наклонности: он любил фотографировать своих девушек в голом виде; они позировали с видимым удовольствием. Я немного посомневался: не слишком ли дурно поступаю, — понятно было, что дурно, — но досмотрел, конечно, лениво оправдывая себя тем, что — а вдруг он сам где-то сфотографирован со стволом, с бандеровским флагом, в компании, например, Яроша, — это дало бы всему происходящему иную подсветку; можно было бы какие-то выводы сделать — впрочем, какие?
Яроша не было на фотках. Девки почти все оказались хороши; с некоторой даже обидой я думал: и чего они нашли в этой звериной, с поломанным носом, роже. То и нашли.
Венчал всё его позёрский снимок с пистолетом Макарова в руке. Значит, пистолет был.
Я показал пацанам и пистолет Макарова на фотке, и девок — на других фотках.
Граф картинки с девками бегло, секунды за три, веером пролистнул и скривился, как будто зуб прихватило.
Тайсон удивился на пистолет, на девок равнодушно хмыкнул, даже пару страниц не отлистал; и тут же пошёл искать ПМ.
Потом я эти альбомы положил на видное место: неужели, думаю, так и не потянутся на голое женское мясо полюбоваться? Не-а, даже не притронулись.
Убрал альбомы в шкаф. Так они там и валялись, никому не нужные.
Граф разобрал и разделил поровну подушки и покрывала; они с Тайсоном определили себя на второй этаж, меня положили на первый — он безопасней.
Я спал всю ночь, если ночь позволяла спать, а они — по очереди: один всегда дежурил внизу, на скамейке у входа.
В первый же вечер я улёгся и почувствовал себя дома. Видимо, у меня тяга к неведомым, затрапезным, чужим, пропахшим чужой жизнью углам.
Подушки я узнал по фотографиям: как минимум три из запечатлённых девок на них спали.
Я должен был испытывать — что там? стыдливость? гадливость? — а я лёжа ел вишню: Граф нарвал, принёс в ковшике; и ещё вымытую пустую тарелку, чтоб я косточки сплёвывал.
Едва темнело, начинались перестрелки; поначалу, пока обживались, мы смотрели на работу соседей: небо общее, в небе много интересного можно рассмотреть.
Граф на слух определял, из чего стреляют, точно по секундам говоря, когда будет взрыв после выхода, — он разбирался в этом лучше меня; в него стреляли из всего, в меня — нет.
Когда бат обжился и мы начали бить со своих позиций — начало прилетать в ответку; в посёлок они старались не попадать, но не всегда получалось.
Пару раз лениво спускались в укрытие, курили там, посмеивались. Вылезали, отряхивались.
Вскоре совсем обвыклись: если накидывали далеко — я спал, разве что берцы не снимал, ну и, естественно, не раздевался. Если ровно в домик не упадёт, а прилёты начнутся хотя бы с других дворов, — Граф точно успеет меня растолкать, выдернуть, выволочь.
Хорошо, когда есть, кому довериться.
По утрам иногда заходили в гости другие бойцы — но, блюдя субординацию, не открывали калитку, а приветствовали с дорожки: доброе утро, отцы! — мы им: доброе!
Притаскивали нам свежей рыбки — у посёлка обнаружился ставок. Рыбку мы жарили.
Поселковый распорядитель заглянул к нам, спрашивает:
— А вы комбат?
— А что?
— Нет, просто спросил.
Граф посмотрел на него так, что я понял: ещё вопрос, и дядьку могут прямо здесь закопать за любопытство.
Распорядитель вернулся через два часа и говорит:
— Я хозяину дома дал поиграть домино, а он не вернул. Отдадите мне? — я кивнул: отдайте; Тайсон нехотя передал. — И шахматы, — вдруг вспомнил распорядитель. — Это мои.
— Диван не давал? А то я вынесу, — сказал Тайсон с угрозой.
По всему было видно, что распорядитель врёт, но шахматы тоже отдали. Мы не играли в шахматы.
Потом у нас пошли трёхсотые — один другого тяжелей, много, я начал считать, сбился; потом один умер в больнице.
Операция прорыва из Пантёхи на Троицкое должна была готовиться в режиме секретности. С другой стороны: ну а как соблюдать этот режим? Мы же не втроём с Томичом и Арабом будем выдвигаться.
Сообщили Домовому, нарисовали ему для разведвзвода задач; на самом деле, численность там — отделение, девять человек, но числится как взвод. Девять человек что-то поняли.
Миномётчикам сообщили — в миномётке было тринадцать человек на четыре миномёта. Значит, миномётчики тоже осознали отдельные вещи.
Девять человек работали с «вундер-вафлями»: им аккуратно поставили задачи, куда они будут в следующий раз запускать свои ракеты.
Начсвязи, зампотыл тоже обо всём по косвенным признакам догадались. Командиров рот прямо оповестили.
К вечеру знало сто человек, на следующий день — весь батальон, на третий — жёны, дети.
На четвёртый — нас срочно сняли с Пантёхи.
Московские смотрящие переиграли нас, работа их такая: мирные соглашения, то-сё. Император велел соглашения исполнять — значит, так тому и быть.
Думаю, разговор был короткий: «Есть информация, что батальон этого самого Захара собрался в Троицкое заходить». — «Уберите их оттуда к чертям!» — «Они Захарченко подчиняются». — «Ну, придумайте причину, чтоб у него не было вопросов».
Приказом Минобороны ДНР нас перевели на более опасный участок линии соприкосновения: триста метров до нашего несчастного неприятеля, каждый день перестрелки. Тут мы делали что хотели, там с нами будут делать что хотят.
Но не будешь же отказываться, — а то растаращат глаза, да как крикнут: «Вы что, струсили?! Да мы Главе доложим!».
Перед отъездом навели порядок в нашем домике, даже подмели. Замки навесили на место, Граф скобы самолично прикрутил, сделал крепче, чем было.
Хозяин, если вернёшься, — у поселкового начальника твои шахматы и домино. Девки в шкафчике. Брюнетка самая красивая. Вряд ли ты сможешь с ней после инсульта.
Один топор мы у тебя забрали. Больше ничего.
Если всё растащили и свалят на нас — не верь. ПМ не нашли. С собой увёз?
* * *
В связи с новым передком озаботились тем, что осталось в багажнике.
На всякий выезд мы закидывали в «круизёр» свои идеально собранные «эрдэшки», запас пожрать, запас б/к: тугие бумажные пачки, такие опрятные, всегда напоминающие что-то школьное, что-то с уроков труда, сами патроны — праздничные, золотые, приятно их перебирать в пальцах, хочется всё время из них выложить какое-то слово, или несколько слов: «Я люблю тебя, Украина», или там «Хохол, сдавайся», — про хохла даже лучше: буква «Х» отлично получится из четырёх патронов; хотя нельзя, конечно, — Тайсон, к примеру, считает себя украинцем; многие в батальоне считали себя украинцами и воевали за Ковпака против Шухевича, за Махно против Петлюры, за Богдана Хмельницкого против Ивана Выговского, наконец, за князя Святослава, русича, праотца нам всем, из чёрного чуба которого шарлатаны, взявшие в осаду мать городов русских, надёргали волос и колдовали на манер старика Хоттабыча: «Русня, русня, чур меня, чур меня!..»
…гранаты, патроны, у каждого, кроме того, было по шесть магазинов, и даже летом — тёплую одежду брали. Всегда при себе были: лопата, верёвка, проволока, «кусачки», множество всего; да, топор вот новый появился — прежние два раздал по ротам, когда обустраивали позиции на Пантёхе.
Заступили на дежурство Шаман и Злой.
Шаману было 48, он всю жизнь жил один, хотя, вру, некоторое время при нём вроде существовала девушка из ВГИКа, режиссёр, но с ней тоже расстался; он переработал в половине сначала милицейских, а потом полицейских спецназов, — но на дядю милицанера или на айн-цвай-полицая так и не стал похож; он был именно что спецназовец: быстрый, хоть и чуть нарочито — в движениях — внимательный, наблюдательный, собранный, и в смысле комплектования запасов — самый прошаренный из нас.
Рюкзак, с которым он приезжал на Донбасс (он приезжал и уезжал сообразно внутренним ритмам; бесконечность конфликта позволяла так себя вести: отбыл на полгода, вернулся, тут то же самое, даже линия соприкосновения на том же месте, разве что похоронили кое-кого, но это дело житейское), весил, казалось, килограмм четыреста, и там наличествовало всё для кругосветного путешествия с заездом на Марс.
Позывной у него был, думаю, данью памяти увлечения всякими такими практиками — сибирскими, африканскими, индийскими; сейчас ничего подобного я за ним не замечал; да и когда б заметил — не огорчился.
Он был, как собственный рюкзак, крепко, укладисто собран из войны, чёрно-белого романтического кино эпохи веры в идеалы, отдельных советских идеологем, вынесенных из пионерии и аккуратно сохранённых, — бумага пожелтела, шрифты незнакомые, но слова понятны, — бесчисленных книжек в жанре научной фантастики (Стругацкие, конечно, — но вообще имена, которыми он жонглировал, были неизвестны мне); да, вспомнил, я как-то спросил у Шамана, любит ли он песни Гребенщикова, — он задумчиво, словно перебирая старые чётки, перечислил десять-двенадцать наиболее важных для него альбомов (надеюсь, вы понимаете, к чему я это); в другой раз я рассказал Шаману вкратце о том, как Гребенщиков поёт в Киеве «…до счастья было рукой подать, но всё испортили сепаратисты», и зал воет от восторга, — Шаман подумал минуту и сказал: «Не знал. Неожиданно. Включи ещё раз “Теперь меня не остановить”, хорошая песня», — мы ехали в машине, мелькали донецкие виды; больше этим вопросом мы не огорчались; Гребенщиков так и пел время от времени в машине, в том числе про сепаратистов, которые вечно всё портят; но втайне я думаю, что Шаман больший буддист, чем некоторые.
Каждое утро в свои выходные Шаман бегал в парке за «Прагой» какое-то неимоверное количество километров — я столько не пробегаю за год, за три года тоже не пробегаю; естественно, он не курил, выпивал — только пиво; чуть захмелев, становился спорщиком, спорил на любую тему; вообще по типу он был педант, перфекционист.
Женщин, которые не смогли с ним жить, я понимаю. Но, понимая это, я думаю: а с кем им ещё жить, как не с Шаманом, — более надёжного, более внимательного, более мужественного человека и вообразить нельзя. И по-своему красивого: глубоко прорезанные морщины на небольшом, тёмном, будто немного пропечённом, лице; он походил на высокоразвитого кроманьонца.
С вида Шаман был строгим, улыбался мало, казался нелюдимым.
Но главное про них я разгадал уже — и про Графа с Тайсоном, и про Шамана со Злым, и даже про Араба: все они, проведшие в зоне антитеррористической операции в качестве террористов месяцы и годы, вышколенные бойцы без страха и упрёка, стреляющие без рассуждений, на самом деле — ласковые дети; в каждом хлопал глазами ребёнок, которому однажды были обещаны тепло, защита, любовь навсегда, справедливость, верность, — а потом ребёнок пополз, пихая ещё мягким лбом возникающие преграды, привстал, цепляясь за всё подряд, побрёл вдоль стеночки, ища равновесие, вдруг оттолкнулся, оказалось, что можно стоять, держась за воздух, и решительно вышел на одиночную прямую, — меж предметов, пороков, порывов, — а обещанного всё не давали, — а разувериться в этом не было сил: зачем тогда полз, шёл, бежал, какой в том был смысл.
Значит, надо было найти, вылепить, отстоять когда-то обещанное, не забыть в себе дитя, защитить его. Дитя хлопает глазами. Оно ждёт чуда.
Злой вообще происходил из многодетной семьи; смеясь своим неподражаемым, очаровательным хохотком, рассказывал, как в раннем детстве хотел ночами спрятаться к матери под бок, — приходил к родителям, говорил маме: «Можно я тут посплю? Мне страшно», — на что мать спокойно отвечала: «Ты меня должен бояться», — семь детей, сами понимаете, если все они так будут ходить — когда жить, когда спать.
Отец его и мать имели высшее образование, но сам Злой учиться не любил.
«Злой, — спросил, — как ты вообще школу закончил?» — в ответ на его признание о том, что когда мы с Шаманом разговариваем, ему кажется, будто мы говорим на иностранном языке.
Злой отвечает: с класса пятого школа гоняла его на соревнования по всем видам спорта, он выступал и за свой возраст, и за старшие классы, и как угодно; привозил медали — ему прощали всё остальное.
Потом вдруг выяснилось, что Злой ещё и отменный организатор: все школьные праздники делал он; вылетали шары, взрывалось конфетти, Снегурочка садилась на колени к волной покрасневшему директору, хор мальчиков-зайчиков из числа самых отъявленных хулиганов запевал свою хоровую, учителя вытирали слёзы…
С началом войны родители Злого вывезли из Луганска всю семью в Россию, в Казань. Он тут же разработал план и, надыбав денег, сбежал обратно на Донбасс; шёл 2014-й.
И полез сразу — шестнадцатилетний пацан вообще без опыта — в самое элитное спецподразделение, где проходка была — жуть; но со второго раза всё сдал, с оружием быстро разобрался, что и как; он вообще состоял наполовину из природной смекалки; на другую половину — из очарования, замешанного с пацанским цинизмом, и, странно, добротой. Так тоже бывает.
Злым его прозвали, когда они взяли в плен наёмника-негра — конечно же, американского, а не африканского; негр справлял нужду, и был пленён. Пока его вели, Злой, видевший живого чернокожего впервые, дал ему штук тридцать не столько болезненных, сколько весёлых и обидных оплеух.
«Вот ты злой», — посмеялись ополченцы. Так и приклеилось.
Заботливей его я, со времён своего детства, никого не знал: Злой всегда сёк, чего у меня не хватает в «эрдэшке», и, не успею подумать, — закупал, находил, укладывал; за ужином вспомню: так, бойцы, то пожгли, это отстреляли, остальное сожрали… — Злой, тихим твёрдым голосом: «Всё лежит, Захар, всё лежит уже»; утром выйду — у меня то берцы на батарее, то перчатки… Иной раз чуть не расплачешься. Или ухмыльнёшься: вот ведь, родятся такие на свет — чтоб меня раньше времени разочарование в человечестве не прибило.
Любимой поговоркой Злого была: «Сложные задачи решаются немедленно, а невыполнимые чуть позже», — произнося это, он всякий раз бесподобным образом хохотал.
Шаман и Злой проявляли себя во всей красе, когда в очередной раз большие люди по секрету мне сообщали: «Захар, телефон выключен?» — «В машине оставил». — «Пятнадцатого октября (февраля, мая, июня) — наступление». — «Наше?» — «Наше».
А то вдруг не наше. Вдруг их наступление, а наше отступление. Тут важно не перепутать.
Довольный донельзя, я шёпотом сообщал своим новость, весть.
Шаман кивал: наконец-то. Злой вскакивал с табуретки и, потирая руки, по-щенячьи переливчато ликовал: «Отлично! Отли-и-ично! Нас-ту-пле-е-е-ение!»
Как будто я всем небывалый праздник пообещал.
Злой сиял и внутренне пританцовывал — ямочки на ещё припухших по-юношески щеках проявлялись; девушки при виде его таяли — а он таял, слыша такие известия.
Самое удивительное, что Злой успел крутануться в Луганске и открыть там свою мойку, — в семнадцать лет! — ему капали понемногу деньги, он вообще мог не воевать, а только ходить из клуба в клуб и подмигивать там, кому надо подмигивать.
— Не, — говорил. — Я не хочу. Неинтересно.
(Зацепил как-то милейшую блондинку, провёл с ней выходные, был очень доволен, провёл ещё выходные, и, вижу, сидит в машине недовольный, — я спрашиваю: «Чего?» — он: «Только ухожу — она мне пишет через пять минут смску: “Я скучаю”, и каждые пятнадцать минут: “Я скучаю, я скучаю, я скучаю”. Что мне ей отвечать? А я не скучаю, я на работу хочу». И больше не пошёл к ней.)
На другое утро после получения известий мы приступали к составлению списков.
— Так, — говорил Шаман деловито, доставая карандаш и блокнот.
О, это был чистейший Жюль Верн. Это была подготовка к приключению, к путешествию, к делу всей жизни.
Помните, как у Жюль Верна? — примерно, кажется, так: инструменты, предназначенные в поездку, были следующие: два барометра, два термометра, два компаса, два хронометра, альт-азимут для наблюдения за далёкими и недоступными предметами, — далее чай, кофе, сахар, соль, крупы поимённо, сухари, солонина, двадцать два галлона спирта.
И ещё на полстраницы перечислений: ваш Жюль был маньяк, господа.
Но дети любят порядок, детям нравится определённость.
У нас было не примерно, а именно так, как у Жюля.
Мы отправлялись закупаться.
Я смотрел, как заполняется багажник. Как ловко Шаман и Злой всё укладывают.
Мы находили канистры — оказывалось: редкость, мало где продаются, — заливали их дизелем («круизёр» был дизельный); должно было хватить до Киева, даже если б пришлось стоять в пробках: мало ли желающих попасть в Киев.
Чай, кофе, сахар, соль, крупы поимённо, сало, сухари и, предмет моей личной заботы, две пластиковых пятилитровых ёмкости домашнего коньяка — жена одного из наших офицеров заготавливала, — чтоб не искать палёную водку, которую всё равно будем искать, чтоб своё ждало в багажнике, ласково поплёскиваясь; консервы ста наименований: при случае могла не только личка перезимовать, скажем, в шахте, но и целый батальон протянуть недельку; проверялись и дозакупались очистители воды, свечи, сухое топливо, фонарики, батарейки всех видов, зажигалки, спички, ложки, кружки, фляжки, вилки, ножи, ножницы, нитки, скотчи, изоленты; носков было столько, словно мы сороконожки, по две пары тактических перчаток, с пальцами и без пальцев, — Шаман, впрочем, без пальцев не признавал, считал пустыми понтами.
Лекарства: если я заболею, я к врачам обращаться не стану, обращусь я к Шаману, не сочтите, что это в бреду, — потому что Шаман был готов переболеть всем, перечисленным в медсправочнике, и затравить любую заразу, не покидая окопа: окопные вши, горячка, «белочка», расстройство психики, желудка, печени, почечная недостаточность, камни в почках, в мочеточнике, куриная слепота, осколочные, колото-резаные, внутренние, внешние, лёгкие, несовместимые с жизнью на земле, с половой жизнью, с интеллектуальной жизнью ранения, насморк, кашель, коклюш, колики, — и так далее вплоть до буквы «я»; скажем, язва: её можно обезболить.
Йод, вата, активированный уголь, мази: всё имелось.
У нас были плащ-палатки и ещё общая палатка на шесть человек. Пила, молоток, лом. Шнуры, крепления, карабины — чтоб извлекать раненого, мёртвого, уставшего, пьяного товарища из-под обстрела, а не таскаться за ним самому по грязи. Сапёрные лопатки, наколенники, налокотники, сидухи, наборы всего непромокаемого, непотопляемого, в огне не горящего; лучшее термобельё. Очки; самые дельные разгрузки; обвесы — хотя этим не особенно увлекались. Бинокли, оптики, рации нескольких типов, аккумуляторы. У нас были карты не скажу каких областей. У нас были компасы. Нам не нужен был украинский разговорник, потому что Граф, Тайсон и Злой спокойно размовляли — они ж здесь в школе учились.
Наша машина становилась передвижной кухней, передвижной аптечкой, передвижным армейским ателье, передвижной заправкой, передвижным справочником партизана.
Б/к у нас имелось, если всерьёз, на один день хорошего боя — на всю нашу компанию.
Не было только лодки — просто потому, что до Днепра ещё оставалось некоторое количество пеших переходов и сухопутных переездов.
Я тайно сообщал о дате наступления комбату и начштаба.
Я был на лёгком, радостном, но свербящем психозе: как всё пойдёт? а если выдвинемся колонной, накроет арта, та самая, что прячется за Троицким, — и дура огромного веса влетит ровно в мой «круизёр», — зачем мы тогда это всё собирали? Три дня спустя ребёнок из Пантёхи, гуляя, найдёт компас в траве, спрячет в карман — а он всё время показывает только на север, только в ледяную сторону; выкинь, сынок. Или ещё флешку обнаружит, с песнями, которые я любил, — «Теперь меня не остановить», например, — хотя надо было сочинить свою песню про то, что теперь меня не собрать по кускам; кстати, можно раздать родственникам вразвес, — странно, что до сих пор никому не приходит в голову близких людей хоронить так, — не приходилось бы ехать за тридевять земель на могилку: у каждого своя.
На самом деле думал так: я ждал этого больше всего на свете, — Господи, дай досмотреть хотя бы первую серию. Если закрутится сюжет — я уже примерно знаю, чем закончится, я читал в исторических хрониках — про Петра и Мазепу, например, — я помню, как там мордатые москальские полковники-людоеды срывали целые городки, а не сообразившие вовремя, с чем имеют дело, запорожские казаки бежали — чубы полощутся на ветру, едва поспевая за головами, — к турецкому султану; первое время сидели там, хорохорились, — а чего хорохориться на страну, которая едва помещается в пять часовых поясов, на страну, где император из своих людей строит города; потом год, другой — и вот уже запорожцы просятся слёзно: «Государь-батюшка, пусти на родную землю, прости дураков, не нужен нам берег турецкий»… Всё воспроизводилось, ломаясь в кривых зеркалах, из века в век. Но первую-то серию хотелось увидеть — самому; я и в Донецк переехал окончательно в одной тайной вере: что моя ничем не объяснимая удачливость, моя неубиваемость, моя неутомляемость, мои сорок тысяч ручных ангелов за спиной, — всё это окажется тем смешным и малым вкладом в победу, которого до сих пор не хватало.
Была такая убеждённость, глупая. С другой стороны, если подобной веры нет — чего ехать, суетиться. Включил телевизор: посмотрел; там то же самое.
И я думал: ну вот. Отлично. Сбылось. Сбывается.
Потом проходила неделя (на первый раз — неделя) — и Араб с некоторым сомнением сообщал мне о том, что дату наступления знает уже весь батальон. А значит — все остальные батальоны тоже знают. А значит: знает наш несчастный неприятель.
Я пожимал плечами: да, странно.
Наступало 15-е, — я только в первый раз волновался до самого 15-го, потом уже перестал, — наступало, говорю, 15-е — и ничего похожего на хоть какое-то подобие нашей атаки не наблюдалось, никаких попыток прорыва не предпринималось.
И начиналось: мы переливали дизель ставшему по дороге на очередной наш передок «козелку», доставлявшему кухню; мы закидывали в ту же самую кухню консервов — в честь праздника, с широкой командирской руки; заезжали собратья военкоры, знакомые полевые командиры, прочая ополченская братва — шёл в расход коньяк…
Гранатомёты нескольких модификаций, которые я закупал где можно и где нельзя, и возил туда-сюда, — в конце концов передавал комбату: на́, держи, я себе ещё куплю, я знаю места.
Лекарства отсыпа́ли батальонным медикам.
Последний сухарь выбрасывался под ноги визгливой, с лебединым именем, но похожей на половую тряпку, собачке, живущей во дворе нашего гостевого домика, — на́, тварь, только не визжи.
Глядь, а багажник уже пустой. Даже носки кто-то износил, остались трое непарных, лежат в углу, как сироты.
На второй раз, когда меня отвели за угол и сообщили про наступление, — я поверил меньше; но мы всё равно закупились — с не меньшим тщанием и удовольствием.
Однако в этот раз батальон втайне слитую мне инфу знал уже не через неделю, а на третий день.
Не стоило большого труда догадаться, что корпусная разведка, получавшая информацию о планируемых действиях ВСУ, запускала в Донецке дезу, которая воздушно-капельным путём уходила за линию фронта.
Там впадали в невроз: «В то время как мы собираемся наступать тут, — украинский генерал едва не пробивал мощным пальцем карту и стол, на котором лежала карта, — они готовят наступление здесь! — Ещё один удар пальцем. — Наша операция требует немедленной корректировки».
Пока суд да дело, они своё наступление отменяли, начинали следующее готовить.
С той стороны тоже не дураки — с какого-то раза они поняли, что их дезинформируют, и перестали доверять своим источникам. Но тогда пресс-служба Донецкой народной республики вдруг появлялась в эфире одного из российских телеканалов и прямо объявляла: на мариупольском направлении противник сосредоточил такое-то количество живой силы, столько-то танков, столько-то систем «Град», столько-то больниц переоборудовал под массовый приток свежих калек.
Ссылка шла на разведку ДНР; но разведка ДНР не обладала возможностью космической съёмки; в лучшем случае, разведка ДНР могла что-нибудь сфотографировать на мобильный телефон с расстояния в десять метров. Здесь же миру предъявлялись приказы по армии о передислокации, распоряжение губернского главврача о развёртывании госпиталей, и красивое селфи российского космонавта на фоне украинской армии, задравшей по его просьбе головы вверх.
Печалило, что армейский корпус дурил не только, к примеру, меня, но даже, кажется, Главу: как минимум один раз он купился на прогон о наступлении; глаза его сияли не хуже, чем у Злого.
Тем удивительней был разговор возле «Пушкина» с одним из Саш: «Захар, оставь телефон на столике…» Мы отошли за ресторан в закрытый дворик, куда не отходили при самых секретных переговорах. Личка моя чуть озабоченно паслась в двадцати метрах.
Мне назвали дату — оставалось два месяца до веерных распланированных сюрпризов на той стороне, направленных не на людей, а на ряд объектов, остановка которых вызовет высокую степень недоумения у населения и временный хаос в системе управления.
«Что-то несусветное», — подумал я, но вслух сказал: «Да, я понял».
«Глава хочет с тобой обсудить это».
«Да, я готов», — сказал я.
* * *
Приказ о новом «передке» ещё готовился, зато на другой день в Донецке объявляли Малороссию — как правопреемницу обанкротившейся, но всё ещё дорогой нам Украины.
Всё выглядело обыденно.
Созвали местных журналистов — те собрались, послушные, покладистые, всегда будто чуть сонные: донецкий характер — он вообще такой, немного заспанный; пока гром не грянет.
Был Ташкент, был Казак — Глава отсутствовал; я поначалу сидел в зале, тоже скучал: видимо, таким образом становясь понемногу всё более донецким.
Потом меня, первого, вызвали к микрофону, я произнёс речь в стиле «I have a dream» — в сущности, никакого дела до Малороссии мне не было, но то, что мы (на словах) перенесли столицу из Киева в Донецк, меня забавляло.
В зале сидели делегаты — специально подыскали представителей от каждого украинского региона (естественно, давно живших в Донецке, — а то кто бы к нам поехал: на обратном пути — только в тюрьму). Представители поддержали донецкое предложение: переформатировать Украину. Всю.
Через час на донецких телеканалах прошли ленивые репортажи.
Краткое содержание конференции, включая моё выступление, по незримым проводам уползло в Москву.
Ещё полчаса длилась странная тишина — думаю, в день Апокалипсиса будет примерно то же самое: выйдет человек, зевая, на крыльцо… И вот. Свет погас. Или, напротив, загорелся слишком сильно.
Вдруг мне нежданная пришла смска: пробилась сквозь слои атмосферы. Взвинченное и обескураженное удивление передавалось за сотни километров в элементарной фразе: «Что там у вас происходит?»
Спрашивало лицо женского пола, в минуты роковые произносящее главные государственные новости, по совместительству то ли директор, то ли редактор одного из центральных телеканалов.
Она, в числе нескольких коллег, брала ежегодные интервью у императора.
Теперь вот меня спросила, как мы себя чувствуем, не рехнулись ли.
Видимо, кто-то спросил у неё. Наверное, тот самый пресс-секретарь, который тогда вынес от императора добрую весть обо мне.
Да ничего, вроде, у нас не происходит, — подумал я и огляделся.
Мы сидели на бульваре Пушкина, в кафе кавказской кухни, все в солнце, все красивые — Глава, Казак, Ташкент и я. Даже еду какую-то успели заказать.
Ещё через минуту у меня телефон подпрыгнул и побежал к чашке кофе её забодать. Я сбросил звонок и развернул телефон. Он помчался к Ташкенту жаловаться, что я игнорирую звонки.
Ташкент крутил спиннер.
— Ну как там? — весело спрашивал Глава у Казака.
Казак деловито листал ленту новостей на одном телефоне, а на втором посекундно вырубал входящие звонки.
— Каждую минуту появляется около тридцати новостей, — спокойно констатировал Казак.
— И что пишут? — с аппетитом хлебая шурпу, спрашивал Глава.
— Смотрю пока, — деловито отвечал Казак. — …пишут: столицу перенесли из Киева в Донецк. Пока никто ничего не понимает.
Глава захохотал, блеснули его голубые глаза.
— Как, Захар? — спросил он у меня, чтоб я разделил.
Я кивнул: хорошо. Я разделял. Я просто не умел так хохотать.
Глава снова принялся за шурпу.
Это была последняя беззаботно весёлая минута того дня.
Подошёл кто-то из лички, пошептал Главе на ухо.
Глава выслушал и положил ложку на стол.
Ташкент перестал крутить спиннер. Казак отвлёкся от телефонов и деловито, как большая птица, посмотрел на Главу.
Тот медленно, чётким армейским голосом, с ноткой бешенства, поведал:
— Позвонил Пушилин и попросил передать мне, что Москва требует всё дезавуировать. Немедленно. Я ему запретил. Он сделает какое-то заявление.
Пушилин был главой парламента Донецкой народной. Пушилин был переговорщиком на всех международных мирных переговорах. Но всё это не было основной его работой. Основной сферой деятельности Пушилина были контакты с Москвой, с разными её кабинетами, — Москва большая, иной раз сама себя в зеркале увидит — плюнет, подумает, что это чужая какая-то баба. А это она.
И не сказать, чтоб Глава на эту работу Пушилина назначал.
— Та-ак, — сказал Казак.
— А как они могут дезавуировать, если уже все, как ты говоришь, — Ташкент посмотрел на Казака, — мировые СМИ написали? Путаница возникнет.
Ташкент был несколько озадачен, отложил спиннер и взял зубочистку.
Глава сидел молча, и, по глазам было видно, напряжённо думал: как быть, как переиграть всех, кто мешает ему забавляться.
Позвал старшего из лички, приказал: «Набери Пушилина — скажи, пусть даже не думает; пусть сделает, как я велел».
Не прошло и минуты, как появился совершенно незнакомый мне тип: очки, неприветливое лицо; но все присутствующие явно его знали — и точно никто ему не обрадовался.
Тип придвинул себе стул и уселся на углу столика.
Он был похож на персонажа какого-то старого фильма; когда убийцы плохо выполняют свою работу и дело идёт наперекосяк, — является чистильщик и всё зачищает: добивает недобитых, убивает самих убийц, потом всё растворяет в соляной кислоте и уходит, аккуратно провернув ключ на три оборота.
Это был чистильщик, но только по вопросам политических несогласований.
У него было такое же бесстрастное выражение физиономии, тонкие губы, серые уши. Пиджак тоже светло-серый, рубашка какая-то помятая. Ничего выдающегося.
«Передо мной тот самый смотрящий из Москвы», — понял я. Большого ума не надо было, чтоб догадаться.
— Надо всё дезавуировать. В течение получаса, — сказал он тихим, скучным голосом.
Я никогда ещё не видел, чтоб Захарченко так молчал. Чуть набычившись и бережно подыскивая подходящее минуте слово, верную интонацию, — он Глава республики, и он будет говорить, как Глава, — но… где-то там есть император.
— Кто это передал? — спросил Глава.
— Передал кто надо, — буднично, и словно уже устав от разговора, сказал смотрящий; и снова повторил: — Надо дезавуировать. Иначе будут неприятности. У всех.
Казак молчал. У Ташкента куда-то делась зубочистка из зубов; не знаю, куда он её спрятал: на столе тоже не лежала.
Не сказать, что кто-то был растерян: Казак сидел со вполне деловым видом, Ташкент, кажется, чуть улыбался. Но это ничего не меняло.
— Есть такая история, — сказал я, так как все молчали, и молчание становилось тягостным. — Миф. Но характерный миф, — все, кроме смотрящего, показалось мне, обрадовались, что я заговорил; лишь этот тип бросил на меня совершенно не понимающий взгляд: как будто на столе стоял графин — и вдруг обрёл голос; мне было совершенно всё равно, как он на меня смотрит, я валял дурака — а это важное занятие; и я продолжал: — Когда крымская история уже завершилась, а донбасская история только разгоралась, и повеяло пожаром, — проходило большое совещание у императора. За столом собрались все самые главные государственные мужи. Император раздал им указания. Этому — подвинтить, тому — притушить, третьему — подогнать, четвёртому — заколотить. Почти каждому досталась своя работа, но что-то главное оставалось невыясненным. Между тем, император поднялся, чтоб уходить. Тогда самый смелый из государственных мужей откашлялся и торопливо спросил: «Каждый из нас понял, что ему делать, но… Нам хотелось бы понять: какова конечная цель нашей работы?» Император на миг остановился и раздельно произнёс: «Вся Украина».
Захарченко, мне показалось, даже улыбнулся — и принял пас:
— Видишь? — спросил он у смотрящего; мне показалось, что он хотел его пихнуть в плечо, но удержался. — Ты видишь? Он сказал: вся Украина. Мы сегодня присоединили Украину к Донбассу.
— Надо дезавуировать, — сказала эта заведённая машинка.
— Нельзя перечить воле императора, — сказал я, разминая плечи и потягиваясь, как от лёгкого недосыпа. — Никто ничего не будет дезавуировать. Это нелепо.
Смотрящий, наконец, добавил эмоций — и посмотрел на меня не просто как на графин, а как на графин, который плеснул в него водой, и снова стоит себе.
Тут вступили сразу и Казак, и Ташкент. Доводы их были не столь радикальны, но они прикрывали Главу, и взывали к здравому смыслу — причём не самого смотрящего, а кого-то, кто послал его к нам.
Смотрящий сидел с тихо страдающим от нашей глупости видом. Ему хотелось нас убить, сжечь, смести в совок, ссыпать в пакет, аккуратно поправить скатерть, спросить у официантки: сколько остались должны люди за этим столиком? — заплатить, тихо уйти, ничего не думая, забыв эту тщету.
…Есть смысл осознать — ведь мы не осознавали тогда, — что одновременно происходило в мире.
Немецкий канцлер почему-то испугалась больше всех. Возможно, ей позвонил американский президент, которого разбудили ночью: мистер президент, кажется, Россия захватила Киев. Вернее, ниспровергла Киев. Киев больше не владеет Украиной.
Немецкий канцлер попыталась постичь ситуацию, но не смогла. Она позвонила в Москву, но там ей ничего не ответили.
Дело в том, что Москва тоже ничего не понимала.
Тогда немецкий канцлер позвонила президенту Украины Петру Порошенко и спросила его, где он.
«Я в Грузии», — сказал он, не зная, о чём пойдёт речь, но заранее чувствуя себя виноватым, потому что действительно был виноват во многом, и только врождённое бесстыдство спасало его на переломах судьбы.
— Как в Грузии? — удивилась канцлер. — Вы уже сбежали?
— Нет-нет, я не сбежал, почему сбежал? У меня официальный визит, — сказал Порошенко.
— Вам надо немедленно выступить с заявлением по поводу Малороссии.
— Какой Малороссии? — удивился Порошенко.
— По поводу переноса столицы из Киева в Донецк, — сказала канцлер.
— Почему? — снова удивился Порошенко.
— Смотрите новости. Я не могу сделать заявление раньше вас. Сначала вы сделаете заявление, потом я. Таков порядок.
Порошенко бросился читать новости, но поначалу тоже ничего не понял. Он позвонил в Киев и спросил, всё ли там нормально, не висят ли на государственных зданиях донецкие флаги. Его собеседник выглянул в окно. Не висели.
Порошенко всё равно принял решение немедленно свернуть визит и вернуться в Киев: а то мало ли.
Сложно вообразить, сколько американских аналитиков в тот день подняли чуть свет: немедленно разобраться и дать справку по ситуации: что там задумала Москва? Стоит ли выводить авианосцы, или можно немного подождать.
…Из кафе мы, оставив смотрящего ни с чем и, кажется, даже не заплатив, — может, он и заплатил? — уехали домой к Захарченко: и я убеждал, убеждал, убеждал Главу ничего не менять, выждать день, два, три.
Заодно я догадался вот ещё о чём: Глава, деваться некуда, был зависим от Москвы — не лично, но через вверенных ему донецких людей, которым был нужен хлеб и свет; Ташкент был зависим от Главы, а на Москву смотрел как пирамиду Хеопса, в которой живёт живой фараон; Казак, хоть и отвязался от кремлёвских, благоразумно считал, что усугублять не стоит… Зато я чувствовал себя совершенно свободным. Я никому ничего не был должен. Моё имя зависело только от меня. Моё прошлое я выстроил сам. Примерно то же самое я собирался делать со своим будущим. Но вообще вёл себя так, что будущее моё могло оказаться более чем обозримым, и, если жизнь измерять алфавитом, я вполне мог оказаться сейчас где-то на букве «э».
Возможно, что я себе льстил, — но даже эта лесть весила на весах достаточно, чтоб я мог разговаривать, невзирая на лица.
Это приятное состояние: независимость. Из него можно делать воздушные кораблики и запускать их по воздуху. Больше, собственно, ничего.
Но самое главное, что выяснилось: мировая политика рукотворна.
По мне, так это удивительное открытие.
Ташкент подкинул идею, Казак продумал, я, добавив два слова и проставив три запятых, объявил вслух, Глава кивнул головой: одобряю, — и тут: боже мой, сорок тысяч курьеров, еле разобравшийся в ситуации Порошенко пролепетал нечто невнятное, только тогда, наконец, высказалась и канцлер, американские чины стучали в свои воинственные бубны, их президент не выспался и целый день третировал жену, — причём Москва продолжала задумчиво молчать, и в этом мир продолжал видеть некий замысел, подозревать начало партии, — а Москва между тем думала: вот твари донецкие, вот что за такое?
…американские генералы весь день в муках пытались запомнить и воспроизвести слово «Малороссия» — смешно же!
Вам не смешно?
Мне смешно.
Пушилин — через неделю, что ли, или около того — дезавуировал проект Малороссии: сказал, что это была идея для обсуждения — а Киев оказался не готов.
Батя, с некоторым раздражением, бросил тогда о Пушилине: «Это я ему сказал».
«Бать, — подумал я. — Всё это значения не имеет: ты, не ты». Всё получилось. Зачем утверждать своё влияние на тех незримых фронтах, где оно давало тихие сбои.
Пушилин был единственным среди первых лиц республики, кого охраняла не донецкая, из числа бывших ополченцев, личка, — а откуда-то понаехавшая. Они все ходили с «коротышами» и выглядели могучими — здоровей Графа, даже без бронежилетов.
Злой говорит как-то: да они россияне. Злой был догада.
Я посмотрел внимательней: ну, конечно, родные лица. Сразу видно — стоящие мужики, но на местные реалии всё равно смотрят озадаченно; для них что Донецк, что какая-нибудь африканская столица: они тут никого не знают и никому не верят.
Но профи, профи.
Ездили однажды всем республиканским начальством на большой праздник, в другой конец республики.
Обратно понеслись все на форсе — от премьеров и министра обороны до нашего комполка и самых видных полевых командиров. (Глава со своей личкой, путая следы, поехал другим маршрутом.)
Я хорошо вожу машину, хорошо понимаю движение в пробках, у меня нормальная реакция, и, кроме всего прочего, я очень наглый. Я всех обгонял — одного за другим; дольше всех держался адъютант Главы — тот ещё пижон, — но и его на светофоре в каком-то городке я обставил, и сразу ушёл далеко; тот плюнул, сразу сбросив скорость, изображая, что не соревновался со мной, хотя предыдущие километров тридцать такого вида не делал.
Личка моя ликовала.
Мы спокойно катили свои сто восемьдесят по трассе, больше никто у нас не маячил перед глазами, — и тут, на двухсот тридцати, пролетели, не поверите, три «Патриота»: кортеж Пушилина. Я даже не стал поддавливать на газ. Не знаю, что там у них находилось под капотами, каких самолётов движки, — но шансов не было никаких. Ни один донбасский рулевой, никто из полевых командиров на подобных скоростях не ездил; а тут было сразу три таких водителя.
* * *
Хаски выступал; я, Араб и моя личка — были единственными взрослыми людьми здесь; нас опознали на входе, местная охрана поспешила нам показать, где верхний этаж. «Отсюда отлично видно, отлично слышно», — и правда, ровно напротив сцены, над танцполом, — не соврали, хорошие места.
— У вас тут курят?
— Нет, штраф.
— Ну, принесите пепельницы — и счёт за штраф… — улыбнулся я лучшей из своих улыбок; они — без обиды — согласились; мы совсем не грубили, вели себя подчёркнуто корректно.
Второй этаж, дети внизу — дым сразу выветрится. Никто не умрёт. В конце концов, Хаски ко мне приехал — а клуб на нём зарабатывает.
…Здесь, только волю дай, брала верх — как её назвать? — местная буржуазия. Уже не раз и не два случалось, когда пацанов в форме не пускали в рестораны, в клубы, — а пацаны явились прямо из аэропорта, они только что умирали за этот город, и не умерли лишь по недосмотру, и у них денег на один бокал пива, — бокал пива и выпили бы, — неприятно, как в книжках про НЭП, когда герои Гражданской… — ну, вы поняли. Я был свидетелем случая, когда зашли не бойцы, а люди посерьёзней, в идеально чистой форме, надо сказать, безупречно подогнанной, даже ароматной, — но тут же на прямых ногах явился красивый, спесивый молодой человек (менеджер зала? — как их называют обычно? — никогда не могу прочесть, что там на бейджике значится), сделал замечание и железным, хоть и с заметным лязгом, голосом потребовал покинуть помещение; через пятнадцать минут за ним приехали и увезли копать окопы — кому-то надо копать окопы, правильно? Охрана клуба тоскливо смотрела на происходящее. Я был в той компании, но всё это прошло мимо меня, я даже и не понял поначалу причину некоторой суеты, — и, слово даю, — так поступать не стал бы; не то чтоб ушёл, если б попросили, — но попытался бы найти правильные, доходчивые, чтоб достигли сердца, слова; попросил бы — за деньги — столик в углу, чтоб нас никто не видел: «…ну, давайте вместе выйдем из положения, молодой человек?»
Пару раз у меня случались подобные переговоры — и, косясь, я видел, как у Графа идут по лицу белые, розовые, красные пятна, словно выкатилось яркое, после грозы, солнце — и Граф усердно отражает лицом его быстрое движение; Тайсон тоже был взволнован, поигрывал скулами, но терпел, лишь делал головою такие движения, словно над ним, норовя сесть на лоб, кружила настырная муха.
Потом Граф говорил, а Тайсон кивал: «Захар, ты, конечно, да… Я бы так не смог».
«Мы же вежливые люди».
…На Хаски собралось столько, сколько здесь никогда и не было, наверное. Сверху всё это напоминало большой, поставленный вертикально коробок спичек с задранной упаковкой: сотни коричневых головёнок, одна к другой, — и уже стремятся выпростать хотя бы одну руку, чтоб ей помахать: «Хас-ки! Хас-ки! Хас-ки!».
Хаски ещё был за сценой; к нему подъехали его диджей и второй вокалист; и несколько других, начинающих рэп-музыкантов, ещё не боящихся испортить себе реноме. В российском шоу-бизнесе можно было признаться, что ты в детстве откусил голубю голову, что твой внебрачный ребёнок живёт в сиротском приюте, что ты пробовал человеческую кровь, и все остальные человеческие жидкости тоже, что другие твои дети выведены искусственным путём, что у тебя три гражданства и ни одного российского, потому что это не страна, это наблевали, и её надо прибрать с порошком, порошок у тебя уже есть; что у тебя четыре соска, два пупка, а также особые присоски на теле… Но съездить на Донбасс — боже мой — это чудовищно, это невозможно.
В Донецк приезжали петь Иосиф Кобзон — но он делец, к тому же донецкий делец, — и эта, как её, Юля, — ту-лу-ла, — но она невменяемая. Нормальные люди едут в нормальные города ближнего зарубежья, а не в разверстое адище с мороками и морлоками.
Сами вы адище.
Донецкие малолетки по большей части проживали какую-то отдельную, вне ополченских забот, жизнь. Вперялись в происходящее непонимающе.
Они взрастали меж кружащихся вдалеке сечевиков, орков, комиссаров, вурдалаков, не разбирая их голосов. Бытие слабо пульсировало.
И тут вдруг — русская весна. А что было до этого? Какое время года? Какую национальную принадлежность оно имело?
Музыка — едва ли не единственное, что придавало им ощущение общности. В голове их происходило что-то вроде баттла между условным московским рэпером и условным киевским. Только их слова могли они всерьёз расслышать, только их доводы — осознать. Остальные взрослые — были едва различимы, не опознавались как свои.
И тут — Хаски. Он качнул чашу весов.
Хаски образовался на сцене — и все руки потянулись к нему. Он начал читать первые куплеты — замолкая всякий раз посредине строки, — и выяснилось, что все помнят текст наизусть: дети, которые восемь строф Александра Сергеевича или Тараса Григорьевича заучить не в состоянии.
То же самое случилось и на второй песне, и на третьей, и на десятой.
«…не хочу быть красивым, не хочу быть богатым, — я хочу быть автоматом, стреляющим в лица…»
Хаски, словно подранок, метался по сцене.
У него поминутно будто бы отваливалась голова, и её надо было придерживать руками.
У него явственно болело всё: внутри и снаружи.
Даже не понимая ничего из произносимого им, можно было догадаться об одном: с этим придётся иметь дело, это создано из человечины.
Хаски упал со сцены на вознесённые руки — его принесли обратно; поставили на помост: стой, не поскользнись. Упал ещё раз — снова вынесли. В третий раз — долго плескался на руках, пока не провалился на пол; но и там, лёжа, не перестал читать, не забыл ни одной буквы; толпа стояла над ним, как стая малолетних нянек, — хоть и сами птенцы, но уже догадались, что топтать себе подобное нельзя: надо помочь подняться, выбраться.
Не прекращая песни, странным, через весь зал кругом, Хаски вернулся на сцену и сказал: «Поехали», и взмахнул рукой.
В России говорили: это новый Есенин. Так дураки, никакой поэзии не знающие, всегда говорят: новый Есенин. Если их спросить: а почему не новый Дельвиг, почему не новый Гаршин, почему не новый Хармс? — они быстро заморгают: действительно, почему? И что это за имена? Они тоже читают рэп?
Если его и роднило с Есениным хоть что-то — Хаски был будто бы недолговечный, ломкий; и, кстати, тоже занозистый, заусенистый; хотя Есенина воображают как гладкого — чтоб гладить по волосам, и называть приторным уменьшительным именем… — а он бы на вас матом, а?.. Именно так и сделал бы, между прочим.
Многие из его собратьев по ремеслу делали вид, что они стопроцентные, что они true, — но именно за Хаски стоило бояться, как за настоящее (бойцы так и относились к нему: бережно).
Чудо, которое даровало ему удачу, он последовательно ставил под удар.
Но во всём, что он делал, была внутренняя убеждённость в огромности своего дара.
Эта убеждённость и это знание — дарили ему свободу.
На пространстве этой свободы он мог делать что угодно — петь на Донбассе, танцевать у чёрта на куличках и с чертями водить дружбу, падать в зал, выползать из-под чужих ног, не пугаясь показаться грязным и униженным, быть правонарушителем — но законодателем, рассыпаться в руках, воскресать… Свобода эта на поверку оказывалась куда огромней и устойчивей, чем хвалёные душевные просторы певчих гуру, на самом деле липко боящихся за свой шесток, за то зерно, что было им насыпано, и особенно за мнение сидящих на том же шестке разноцветных, говорливых, вращающих круглыми глазами птиц, так уверенно, так велеречиво, с таким переливчатым клёкотом возмущавшихся любому постороннему шуму, — но если войти, если ударить метлой посреди этого курятника?.. — если сделать так?
Какие перья полетят. Какие перья.
Это кто здесь забился в коровий помойник, кто накрылся крылом? — Это я. — Кто «я»? — Это я. Растаман. — Да что ты говоришь. А во рту у тебя что? — Слова растамана.
…В «круизёр» набилось немыслимое количество народа: самые преданные местные поклонники рэпа, русские поэтессы, донецкие лабухи, сопровождающие Хаски; сам Хаски — он сидел на задних сиденьях посредине — медленно курил, как маленький зверь, глядя куда-то в одну точку на лобовухе. «Куда стряхивать?» — поинтересовался, поднимая руку с сигаретой так, чтоб я её увидел в зеркале заднего вида; естественно, я ответил: «Тебе — везде». Он был чуть утомлён — но доволен, и не слишком возбуждён; просто молча сидел. Я вдруг представил, что такой же, чуть потерянный, чуть нездешний, усаженный в машину, — с африканских своих, последних, кажется, гастролей, — ехал Боб Марли; Хаски с ним был, кстати, чем-то схож — внешне, только внешне, только тем вечером, и только в зеркале заднего вида.
Злой и Тайсон умчали домой минут за тридцать до окончания концерта, и уже жарили-кашеварили на скорую радость для всех: когда мы явились — столы ломились и парили. Мы тут же разместились вкруг, тут же разлили, — некоторое время я тостовал, — а Хаски кивал, потому что речь шла о нём, — а потом он что-то говорил про Донбасс и про нас, и мы улыбались ему; всё было как надо — так редко случается, но случилось.
В какой-то момент вдруг подскакивает Злой: «Захар, Батя приехал!». Я оглянулся — а там и правда Батя, и толпа его лички, несколько озадаченной: Глава не раз и не два у меня бывал — но личка никогда не видела здесь столько специфического народа; всё-таки рэперы не похожи на обычных людей, и на донецких людей тоже не слишком похожи (даже если это донецкие рэперы; но русские здесь всё равно пребывали в большинстве).
Было уже темно, освещение оставляло желать лучшего, но Батю сразу же узнали все присутствующие; они опешили, ошалели: для них он был не просто повелитель воюющих людей и целой республики — а цезарь, полубог, которому положено передвигаться на колесницах.
Хаски внимательно смотрел на Александра Захарченко.
Все замолчали.
Я что-то негромко говорил Злому: наверное, срочно просил вынести новые стаканы из домика, или что-то такое, — не заметил щекотную, треморную паузу; вернулся к столу, уже когда Батя, весело усмехнувшись возникшему столбняку, сказал компании что-то доброе, не то чтоб отеческое — а, скорей, человеческое, — и, обернувшись, бросил мне: «Пойдём где-нибудь отдельно посидим».
Мы отошли на несколько метров, за спиной по-прежнему царила ошарашенная тишь, и здесь один из российских рэперов громко, как бы оправдываясь, но весёлым голосом, обращаясь сразу ко всем и делая вид, что его кто-то о чём-то спросил, воскликнул: