Дженни начала оправдываться, но я уже надела наушники. Они не были ни к чему подключены, провод свисал с кровати, но это заставило ее замолчать. Я смотрела, как она встает, чтобы уйти, подбирает белье, кладет его обратно на стул. Дженни пыталась проявить доброту, но меня это так взбесило, что я сорвала с себя наушники и спросила:

– Ступенька! – рассеянно заметила Оснат, продолжая разглядывать комнату.

– Ну а как у тебя с Ханной?

Она остановилась.

– Да-да… Я забыл, – оправдывался Бен. Он выпрямился и поднял взгляд. – Ничего себе, огромное!

– Ты о чем?

Перед ними было действительно огромное помещение.

– Вы теперь типа лучшие подружки?

Дженни моргнула:

– Не обязательно быть такой жестокой.

Справа от двери стоял простой стол, а рядом с ним – стул со слегка заржавевшими ножками. На столе лежала большая толстая книга в тисненом толстом кожаном переплете, с пергаментными страницами. У стола находилась белая тумбочка, похожая не то на лекарственный столик, который еще не привинтили к стене, не то на мини-бар.

– Это ты всегда была к ней жестока, – сказала я. – Вечно смеялась над ней в лицо.

Но почти все внимание привлекали и почти все пространство занимали стеллажи.

– Ну, я была неправа, – огрызнулась она. – Ханна нормальная. А вот тебе нужна серьезная помощь.

Она собиралась открыть дверь, и я добавила:

Мадам Вентор медленно, шаг за шагом, дошла до них и воздела руки, как ребенок, который тянется к взрослому, предвкушая, что его сейчас обнимут. На глазах у нее выступили слезы.

– Между нами со Стрейном ничего нет. Все, что ты слышала, – глупые сплетни.

– Дело не в том, что я слышала. Я видела, как он тебя трогал.

– Это библиотека, – сказала она. – Это библиотека.

– Ничего ты не видела.

Дженни, прищурившись, посмотрела на меня и взялась за ручку двери.

Это были обыкновенные металлические стеллажи – на сколько хватало глаз. Длинные бесконечные ряды полок, на которых стояли бутылки всех размеров и мастей. На нижних, прямо над полом, стояли еще объемные мешки для продуктов, запечатанные, а на некоторых других полках – бочонки или неоткрытые картонные упаковки. Но бо́льшую часть места на полках занимали бутылки.

– Нет, видела, – сказала она.

Стрейн заставил меня слово в слово изложить все, что говорила Дженни. Когда я рассказала, как она назвала его извращенцем, у него глаза вылезли из орбит, словно он не в силах поверить, что кто-то может его в таком обвинить. Он назвал ее самодовольной маленькой сучкой, и на секунду я вся похолодела. Раньше он никогда не произносил это слово.

– Это… этому конца не видно! – воскликнула Оснат. – Тут полки в несколько десятков рядов, а может, и больше. И каждый ряд длиной… В общем, вау.

– Все будет в порядке, – заверил меня он. – Если мы оба будем все отрицать, все будет в полном порядке. Чтобы слухи воспринимали всерьез, нужны доказательства.

Я пыталась напомнить ему, что это не слух, потому что Дженни видела, как он схватил меня за руку. Стрейн только фыркнул:

Бен чувствовал себя как маленький ребенок, который в первый раз заходит в самую большую на свете библиотеку. Он не знал, на что посмотреть для начала.

– Это ничего не доказывает.

На следующий день на уроке он задал вопрос о «Стеклянном зверинце» и вызвал Дженни, хотя та не поднимала руку. Она смущенно опустила глаза на свою книгу. Дженни отвлеклась, скорее всего, даже не слышала вопроса. Запинаясь, она несколько раз протянула «эммм» но, вместо того чтобы спросить кого-то еще, Стрейн откинулся на стуле и скрестил руки на груди, словно готов был ждать целый день.

– Хм, воздух тут… – вдруг сказал он. – Здесь поддерживаются определенная температура и уровень влажности. Это самая большая кладовка, которую я когда-либо видел.

Том начал говорить, но Стрейн вскинул руку.

– Я хочу послушать, что скажет Дженни, – сказал он.

– Это склад переживаний, – ответила мадам Вентор. – Видимо, Вольф собрал здесь тысячи переживаний, со всего мира. Невероятное сокровище. Вы, наверное, не понимаете, что́ мы нашли. Теперь все изменится, мы спасем рынок, это… Это потрясающе.

Прошло еще десять мучительных секунд. Наконец Дженни чуть слышно произнесла:

– Я не знаю.

Оснат подошла к столу и открыла большую книгу.

Стрейн, приподняв брови, кивнул, как бы говоря: «Так я и думал».

После урока я смотрела, как Дженни с Ханной уходят, перешептываясь. Ханна обернулась и бросила на меня злобный взгляд. Я подошла к вытирающему доску Стрейну и сказала:

– Зря ты с ней так.

– Видимо, здесь должен сидеть библиотекарь, – предположила она. – А в книге, наверное, описание содержимого бутылок.

– Я думал, тебе это понравится.

– Если ты будешь ее позорить, все станет только хуже.

Он посмотрел на меня, моргая, заметил мое неодобрение.

Бен и мадам Вентор подошли и заглянули ей через плечо.

– Знаешь, я уже тринадцать лет учу таких, как она. Я умею с ними обращаться. – Он бросил губку на место и вытер руки. – И я бы предпочел, чтобы ты не критиковала мою манеру преподавания.

Я извинилась, но неискренне, и Стрейн это знал. Когда я сказала, что мне пора, что мне надо делать уроки, он не пытался меня задержать.

– Спортивные соревнования находятся в рядах вэ-восемнадцать – вэ-двадцать три, – сказал Бен.

У себя в комнате я легла в постель лицом вниз и принялась дышать в подушку, чтобы успокоиться и перестать его ненавидеть. Потому что сейчас я словно бы чувствовала именно это – ненависть к нему. На самом деле я просто ненавидела моменты, когда он на меня злится, потому что тогда я испытывала неправильные чувства: стыд и страх; я слышала голос, подбивавший меня сбежать.

Все развалилось за одну неделю. Началось это в среду. Я сидела на уроке французского, и тут Стрейн открыл дверь в класс и спросил мадам Лоран, можно ли меня одолжить.

– А творческие переживания – в дальней части ряда же-девять, – продолжила Оснат. Она переворачивала страницы и рассматривала строчки, написанные тщательно и аккуратно. – Но тут немного. Явно не хватит на все эти полки. Судя по всему, страниц через пять ему надоело подробно все записывать.

– Захвати рюкзак, – прошептал он.

По дороге к административному корпусу он объяснил, что происходит, но это было уже очевидно. Последние два дня Дженни не ходила на литературу, но я видела ее в кампусе и знала, что она не заболела. Накануне за ужином я видела, как они с Ханной шепчутся, близко склонив головы друг к другу. Подняв глаза, обе посмотрели прямо на меня.

Мадам Вентор смеялась счастливым смехом, раскинув руки и кружась на месте, как маленькая девочка-именинница.

Стрейн сказал, что отец Дженни написал руководству школы письмо, но все это только домыслы без доказательств. Последствий не будет. Нам нужно только вести себя в точности так, как мы договаривались: все отрицать. Если мы оба будем отпираться, они не смогут нам навредить. В ушах у меня ревел океан. Чем больше Стрейн говорил, тем более далеким казался его голос.

– Я уже сказал миссис Джайлз, что все это неправда, но важней всего, чтобы это отрицала ты. – Пока мы шли, он всматривался в мое лицо. – Получится ли у тебя так сделать?

– Пойду все смотреть, – сказала она и нырнула в какой-то ряд.

Я кивнула. До входа в корпус оставалось пятьдесят шагов, а может, и того меньше.

– Ты очень спокойна, – заметил Стрейн.

Бен и Оснат наблюдали, как она исчезает где-то среди стеллажей, а потом переглянулись, пожали плечами и тоже решили обойти этот огромный склад.

Он изучал меня в поисках трещинки. Так он смотрел на меня в своем универсале после того, как мы впервые занимались сексом.

Открывая дверь, он сказал:

– Как ты думаешь, какая тут площадь? – крикнула Оснат Бену через ряды бутылок.

– Понятия не имею, – сказал Бен, вертя головой во все стороны и пытаясь оглядеть все вокруг, – но, когда он строил этот подвал, он явно нарушил несколько городских законов. Не может быть, чтобы ему разрешили так сильно отклониться от нормативов.



Ряды были длинными и узкими, уходили все дальше и дальше. Бен и Оснат двигались медленно, каждый по своему ряду, читая надписи на полках и этикетки на самих бутылках.

Оказывается, за свою жизнь Хаим Вольф успел собрать огромное количество переживаний и хранил их прямо под «Неустойкой». Тут были и долгие путешествия на край земли, рассортированные по географическим названиям, продолжительности поездки и датам, были концерты исполнителей, которые уже давно умерли, воспоминания об употреблении экзотических блюд, особая полка для «переживаний внутреннего озарения» и еще одна – для чувств, вызванных научными открытиями и заключенных в сильно запыленные бутылки.

– Эй, – закричал Бен, – тут на одной бутылке написано: «Лос-Аламос, тысяча девятьсот сорок пять»[22]. Это то, о чем я думаю?

– Забей, – откликнулась Оснат из какого-то еще более отдаленного ряда, – у меня тут на коробке написано «Театр „Глобус“, тысяча шестьсот первый».

– В каком смысле?

– В таком, – послышался с другой стороны голос мадам Вентор, – что у нас есть переживание человека, который видел спектакль Шекспира в реальном времени. Может быть, с самим Шекспиром в одной из ролей.

– А-а, – ответил Бен.

– В любом случае я выиграла у вас обоих, – провозгласила мадам Вентор. – У меня тут маленький запечатанный пакетик, в нем несколько десятков зерен пшеницы, а на нем наклейка: «Троя». Вольф всегда говорил, что он ничего не придумал сам, а только нашел и изучил эту технику. Сама техника существовала испокон веков. И он не врал.



Они ходили от стеллажа к стеллажу и громко рапортовали о своих находках.

– Победа в стометровке на Олимпиаде, – закричал Бен.

– В каком году? – услышал он голос Оснат справа и сзади.

– Не написано.

– Тогда не считается, – отрезала Оснат. – У меня тут десять дней езды верхом на слонах.

– Подумаешь!

– Вместе с Ганнибалом.

– Мм, ладно. А у меня какие-то маленькие металлические бочонки с такими странными красными наклейками.

– Не открывай. Это особые контейнеры для заморозки. Сухой лед, или жидкий азот, или как это еще называют. Я помню, как Вольф покупал такие в Англии, – послышался голос мадам Вентор. – Я не могла понять, зачем они ему нужны. Эй, тут есть ходьба по проволоке без страховки между двумя зданиями в Париже.

– Ерунда! У меня тут три года выступлений в цирке, – закричал Бен в ответ.

– Друзья, торжественно заявляю, что нашла бутылку оливкового масла с переживанием человека, который присутствовал при провозглашении независимости в сорок восьмом, – закричала Оснат. – Но снизу подписано: «Качество среднее, стоял далеко».

– «Ужин с Эрнестом Хемингуэем, – прочел Бен этикетку, – но без десерта».

– Это просто сокровищница, – откликнулась Вентор, – невероятно, просто сокровищница.

Оснат собиралась громко прочесть этикетку на старой бутылке рома, стоявшей на полке перед ней («Полуфинал кубка мира 1970, Италия – ФРГ, хорошее место на нижней трибуне»), – но тут у нее в кармане штанов зазвонил телефон.

– Что это? – закричала мадам Вентор.

– Это я, это я, мой телефон, – громко ответила Оснат и вытащила мобильник. Номер был незнакомый.

– Здо́рово, что тут ловят телефоны, – отозвался Бен и добавил: – Ничего себе, я нашел три бутылки с надписью «Ватерлоо», с точки зрения трех армий.

Оснат еще секунду посмотрела на телефон и приняла звонок. Прижала трубку к уху.

– Алло? – вопросительно сказала она.

Были сильные помехи – связь здесь явно не лучшего качества, но голос можно было расслышать неплохо.

– Привет, дорогая.

Она застыла на месте. Сжала челюсти.

– Стефан, – произнесла она.

– Я рад, что ты меня еще помнишь, – раздался голос Стефана.

– Как дела, дорогой мой мерзавец? – процедила она.

На том конце провода воцарилось молчание.

– Так… в общем, я правильно понял, что мы больше не вместе? – усмехнулся он наконец. – Ну, неплохо, быстро ты все смекнула.

– Да. Ты заставил меня поверить, что мы пара, забрался ко мне в квартиру и ограбил меня. Ненавижу тебя.

– Нет, ты не можешь меня ненавидеть. До того, как эффект полностью исчезнет, пройдет, я думаю, сорок восемь часов. Скажи спасибо, что я не налил тебе бокал целиком. Тогда бы ты никогда не отделалась от меня. Да и так, честно сказать, у меня всегда будет теплый уголок в твоем сердце.

– Иди к черту.

– Ну-ну-ну. После всего, что было между нами… – протянул Стефан.

– Между нами ничего не было.

– Но ведь ты этого не чувствуешь, правда?

Оснат молчала.

– Вот это я люблю больше всего в этих историях, – сказал Стефан. – Мозг знает одно, но сердце говорит другое, потому что это переживание – уже часть тебя. Твое сердце сейчас колотится, потому что ты бесишься или от страсти? Ты хочешь меня побить или обнять? – Он засмеялся, а Оснат почувствовала, что к горлу подступает тошнота. – Но так происходит всегда, солнышко. Любовь – всякая любовь – это всего лишь болевая бомба, которая ждет, когда ей взорваться внутри.

– Не звони мне больше, – гаркнула она в телефон. – Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать! Никогда в жизни, урод.

– Секунду! – Стефан говорил твердо, но тихо и ядовито. – Я очень не советую тебе бросать трубку.

Оснат опустила руку с телефоном вдоль тела.

На том конце провода был кто-то, кто гладил ее по лицу, прижимался лбом к ее лбу и проникновенно заглядывал ей в глаза. В животе у нее что-то переворачивалось: желание слышать его голос боролось с порывом задушить его голыми руками.

Она снова поднесла трубку к уху.

– Любовь в любой момент может перейти в ненависть, если ты не в курсе, – сказала она тихо.

– Да-да, я знаю, – сказал Стефан. – Но я звоню не для того, чтобы выяснять отношения, которых у нас никогда не было. У вас есть кое-что, что мне нужно.

Оснат молчала.

– У вас есть еще одна бутылка виски, которая осталась после Хаима Вольфа, – сказал Стефан, – и мне она нужна.

– Я не знаю, о чем ты.

– Да ну, перестань, – ответил Стефан. – Скажи своей начальнице, что, когда она шатается по улицам и расспрашивает людей, надо фильтровать базар. Она может нечаянно выболтать детали, по которым кто-нибудь возьмет да и поймет, что к чему.

– При чем здесь моя начальница? – спросила Оснат.

– Мы еще долго будем так играть?

– Я сейчас положу трубку.

– Жаль, ты могла бы помочь кое-кому, – сказал Стефан.

Оснат услышала дрожащий голос:

– Алло? Алло? Пожалуйста, сделайте, что он просит. Алло?

Стефан снова взял трубку:

– Мы с этим справимся.

– Это был адвокат Йоханан Стушберг, прекрасный, умнейший человек. Своим умом он сумел – правда, не удержусь и отмечу: в последний момент – уберечь пальцы своей правой руки от нехирургической ампутации. От него требовалось всего лишь дать мне кое-какую информацию.

– Ты чокнутый.

Миссис Джайлз утверждала, что больше хочет верить нам, чем этому письму. Она произнесла ровно эти слова, в то время как мы со Стрейном сидели перед ее громадным столом на деревянных стульях, словно провинившиеся дети.

– Нет, я целеустремленный. И благодаря этому я получаю то, что хочу, – сказал Стефан. – А ты просто пытаешься обзывать меня нехорошими словами, чтобы убедить саму себя, что ничего не чувствуешь. Ну, удачи. В любом случае я сложил два и два. Записи в журнале посетителей в доме престарелых, вопросы, которые задает на улице Вентор, умнейшие откровения господина Стушберга. Я знаю, кто такой Бен Шварцман, и знаю, что ночью он был у вас. И думаю, что вы оба понимаете, насколько ваша бутылка важна. Жаль, что я занялся только тобой, а не им, – это была ошибка, но я собираюсь это исправить. Я знаю, что у вас есть еще одна бутылка.

– Откровенно говоря, мне сложно поверить, что это может быть правдой, – сказала она, беря листок бумаги – должно быть, письмо. Ее взгляд скользил по строкам. – «Продолжительная сексуальная связь». Разве такое могло остаться незамеченным?

Я не понимала, о чем она. В том-то и была проблема, что люди заметили. Поэтому папа Дженни и написал письмо – люди заметили.

– Послушай…

Стрейн сказал:

– Нет-нет. Мы продолжим разговор только после того, как ты признаешь, что у вас есть еще одна бутылка. В подтверждение своих добрых намерений я обещаю освободить господина Стушберга, если ты скажешь, что это так.

– Абсурд какой-то.

Оснат не отвечала.

Миссис Джайлз сказала, что догадывается об истинных причинах происходящего. Подобные слухи появлялись время от времени, и учащиеся, родители и другие учителя немедленно принимали их за правду, сколь бы невероятными они ни казались.

– Я жду, – сказал Стефан.

– Все любят скандалы, – сказала директриса, обмениваясь со Стрейном понимающими улыбками.

По ее словам, такие слухи обычно порождала зависть или ошибочное понимание невинной учительской благосклонности. За годы работы преподаватели сталкиваются с множеством учеников, большинство из которых, за неимением лучшего слова, незначительны. Ученик может быть умным, даже выдающимся, но это не обязательно приводит к особенным отношениям с учителем. Однако время от времени учитель встречает ученика, с которым возникает особенная близость.

– У нас есть еще одна бутылка, – произнесла Оснат.

– В конечном счете учителя – такие же люди, как вы, – продолжала миссис Джайлз. – Ванесса, скажи, тебе ведь не все учителя одинаково нравятся?

– Ну, был рад узнать.

Я отрицательно покачала головой.

Она услышала, как Стефан говорит адвокату: «Ты останешься в живых, Йоханан. Хорошие новости, правда же?»

Потом он снова обратился к ней. Спросил коротко и шепотом:

– Ну разумеется. Некоторых ты предпочитаешь другим. То же самое бывает и у преподавателей. Порой какой-то ученик просто становится для них особенным. – Миссис Джайлз откинулась в кресле, сложила руки на груди. – Подозреваю, что Дженни Мерфи просто позавидовала, что мистер Стрейн уделяет тебе особое внимание.

– Где бутылка?

– Ванесса поделилась со мной одной важной деталью, – сказал Стрейн. – В прошлом году они с Дженни были соседками по комнате и не нашли общий язык. – Он посмотрел на меня: – Правильно?

Я медленно кивнула.

– Спрятана.

Миссис Джайлз всплеснула руками:

– Где?

– Ну, вот видите. Дело закрыто.

– Не знаю, – соврала Оснат. – Вентор где-то ее спрятала.

Она протянула мне листок бумаги – письмо от отца Дженни.

Издалека послышался крик Бена:

– А теперь, пожалуйста, прочитай это и подпиши вот это.

– «Аполлон-семнадцать»! Но без входа обратно в атмосферу.

Она протянула мне второй листок с единственной напечатанной строкой: «Нижеподписавшиеся стороны утверждают, что заявление, сделанное Патриком Мерфи в письме от второго мая две тысячи первого года, полностью не соответствует действительности». Ниже стояли прочерки для двух подписей, моей и Стрейна. Не в состоянии сосредоточиться, я пробежала письмо глазами. Потом подписала бумагу и отдала ее Стрейну, который сделал то же самое. Дело закрыто.

Она поспешно зажала телефон рукой. Не дай бог Стефан это услышит.

Миссис Джайлз улыбнулась:

– У вас двадцать четыре часа, – сообщил Стефан. – Я хочу, чтобы эта бутылка стояла на барной стойке в «Неустойке». Я захожу, беру ее и ухожу. А вы не мешаете мне.

– Вот и все. Лучше разбираться с такими вопросами как можно скорее.

– А если нет? – спросила Оснат.

Дрожа от облегчения и чувствуя, что меня может стошнить, я встала и направилась к двери. Но миссис Джайлз окликнула меня:

– Оснатуш, честное слово, не заставляй меня говорить заученными фразами, – хмыкнул он. – Двадцать четыре часа. Ясно?

– Ванесса, мне придется позвонить твоим родителям и сообщить им о произошедшем. Так что позвони им вечером, ладно?

Оснат не отвечала.

К моему горлу подкатила желчь. Об этом я не успела подумать. Конечно, директриса была обязана им позвонить. Я гадала, собирается ли она позвонить нам домой и оставить сообщение на автоответчике или позвонить кому-то из моих родителей на работу – папе в больницу, маме в ее кабинет в страховой компании.

– Пока, милая, – сказал он. – Целую, – и отключился.

Уходя, я услышала, как миссис Джайлз говорит Стрейну:

– Я дам вам знать, если от вас потребуется что-то еще, но думаю, этого хватит.

Вечером, позвонив домой, я принялась изливать потоки объяснений и дежурных фраз: все в порядке, ничего не происходит, все это абсурд, глупый слух, конечно, это неправда. Родители одновременно говорили в обе трубки.

19

– Прежде всего тебе надо перестать проводить время с этими учителями, – сказала мама.

– Мы не можем отдать ему вторую бутылку, – высказалась мадам Вентор.

С учителями? А что, их было больше чем один? Потом я вспомнила, как на День благодарения солгала, будто с кленовой листвой мои волосы сравнил учитель по политологии.

– Ну, код он, предположим, расшифрует, но он же не знает про склад, – сказала Оснат. – Для этого ему нужно будет понять, о чем идет речь.

Папа спросил:

– Уж как-нибудь он доберется до склада, – вздохнула Вентор. – Он не дурак. Он знает, что там нечто очень ценное, и хочет это заполучить.

– Хочешь, я приеду и заберу тебя?

Они сидели в гостиной у мадам Вентор.

– Я хочу знать в подробностях, что именно у тебя там происходит, – добавила мама.

Железная дверь была закрыта, шкаф придвинут на место, все трое поднялись и уселись на мягких диванах вокруг столика.

– Нет, – ответила я. – Я в порядке. И ничего не происходит. Все в порядке.

– Вы думаете, он знает, что, собственно, он ищет? – спросил Бен. – Знает, что в бутылках?

– Если бы тебя кто-то обижал, ты бы нам рассказала, – сказала мама. Оба ждали от меня подтверждения, что да, рассказала бы.

– Он знает, что Вольф что-то прятал, – сказала Вентор. – Он знал Вольфа. Может быть, Вольф ему когда-то рассказывал про это.

– Если бы он знал, что есть целый склад переживаний, он мог бы просто прийти к вам и предложить поискать его вместе. По-моему, он понятия не имеет, о чем речь.

– Вряд ли он вообще думал о том, чтобы действовать вместе с кем-нибудь, – сказал Бен. – Скорее, он хочет заполучить склад целиком.

– А может, он ищет что-нибудь другое, – стала размышлять вслух мадам Вентор.

– Может, он думает, что есть еще какой-то секрет, к которому можно добраться с помощью этих бутылок и которым он не собирается делиться?

– В любом случае, – сказала Оснат, – надо подумать, что́ нам с ним делать, с этим ничтожеством.

– Вы уверены, что хотите тут остаться? – осторожно спросила Вентор. – Дело принимает опасный оборот.

– Я… думаю, что да, – сказал Бен. – Я чувствую, что…

– Ясное дело, я останусь. Ничего такого я точно не хочу упустить, – перебила его Оснат. – А кроме того, у нас нет особого выбора. Он знает, кто мы, он знает, что́ Вольф дал нам, и, если мы сбежим, он просто будет нас преследовать.

– Да, – задумчиво произнес Бен. – Это тоже верно.

– Отлично, – сказала Оснат. – В общем, заметано. Так что будем делать с этим подонком?

– Полиция? – спросил Бен.

– И что мы скажем? – выпросила Оснат.

– Что он забрался к тебе в квартиру, – сказал Бен.

– А откуда мы знаем, что это именно он? – возразила Оснат. – Не думаю, что наши выводы сойдут за доказательства.

– Переговоры?

– Он чуть не убил Стушберга, – сказала мадам Вентор. – Ходят слухи о том, на что Стефан готов ради удачных переживаний. С ним не поспоришь.

– Может, нам стоит объединиться с кем-нибудь из его конкурентов? – спросил Бен.

– Его конкурентам просто так не позвонишь – даже если считать, что они вообще существуют, – сказала мадам Вентор. – Но сейчас давайте что-нибудь поедим. Когда я голодная, у меня мозги сохнут. А на кухне чудесная коврижка. Кто-нибудь будет?



Мадам Вентор стояла на кухне и разрезала коврижку на равные части.

– Конечно, – заверила их я. – Но произошло совсем другое. Ничего не произошло. Как что-то такое могло произойти? Сами знаете, как строго за нами тут следят. Это все вранье Дженни Мерфи. Помните Дженни и как ужасно она со мной поступила?

Она никогда не видела этого Стефана. Но того, что она слышала о нем от продавцов переживаний, хватало, чтобы сейчас ей было очень неспокойно. Как переживатель, Стефан не останавливался ни перед чем. Не было такой вещи, которую Стефан отказался бы сделать, если бы ему предложили кругленькую сумму. Понятно, что без художественного преувеличения не обходилось, но даже если эти слухи были верны наполовину – ей с ребятами придется очень несладко.

Этот человек убьет их не задумываясь, если решит, что они стоят у него на пути к желаемому. А на этот раз – так ей подсказывала интуиция – он очень сильно чего-то желал.

– Но с чего ей такое выдумывать? Впутывать своего отца? – спросила мама.

Основная проблема заключалась в том, что переживатель, готовый на все, проходит испытания, которые в конце концов меняют его, делают слишком жестоким, поднимают порог его чувствительности и эмпатии настолько, что жизнь обычного человека кажется ему не ценнее, чем жизнь муравья на тропинке.

Папа сказал:

Стефан не останавливался ни перед чем.

– Ерунда какая-то.

– Она и мистера Стрейна ненавидит. У нее против него вендетта. Она из тех зазнаек, которые считают, что всем, кто к ним не подлизывается, следует разрушить жизнь.



– Ванесса, мне это не нравится, – сказал папа.

Мадам Вентор слышала историю об одном задании, которое он выполнил в Швейцарии примерно год назад.

– Все в порядке, – ответила я. – Вы же знаете, что, если бы что-то случилось, я бы вам сказала.

Мы с ним замолчали, ожидая, что скажет мама.

Никто не знал, в чем заключалась его миссия, но выяснилось, что к тому времени Стефан уже успел нажить себе врагов, и они послали за ним неких Баунчелли. Мадам Вентор не вращалась в тех кругах, где знали, кто такие эти Баунчелли, но очень легко выяснила, что они были мужем и женой и оба – киллеры.

– Год уже почти закончился, – сказала она. – Пожалуй, забирать тебя сейчас бессмысленно. Но, Ванесса, держись подальше от этого учителя, ладно? Если он попытается с тобой заговорить, скажи директрисе.

Кому-то стало известно, за каким переживанием отправился Стефан, и этот кто-то отправил за ним в Швейцарию чету Баунчелли. По слухам, они пытались его прикончить в лесном домике, где он заночевал. Стефану удалось ускользнуть, но Баунчелли-муж погнался за ним и всю ночь мчался по его следам по лесным тропинкам – на бензоколонке и Стефан, и Баунчелли угнали две чужие машины.

– Он мой учитель. Он должен иметь возможность со мной говорить.

– Ты знаешь, о чем я, – сказала мама. – Ходи на уроки, а на перемене сразу уходи.

В какой-то момент на крутом вираже Баунчелли потерял управление, врезался в ограждение, пробил его – и застрял в машине, балансирующей на краю обрыва. Стефан не уехал. Он остановил машину, потом сдал назад, припарковался на безопасном расстоянии и оттуда наблюдал, как Баунчелли пытается выйти из машины так, чтобы она не потеряла равновесия и не упала.

– Да проблема вообще не в нем.

Это Баунчелли не удалось. Когда он уже не мог защищаться, Стефан подошел и легко пнул машину. А потом стоял у пробитого ограждения и смотрел, как машина скатывается по склону горы – сотни метров – и как разбивается Баунчелли. Хладнокровно, не двигаясь – просто стоял и смотрел. По слухам, он даже достал бинокль, чтобы получше рассмотреть падение.

– Ванесса, – рявкнул папа. – Слушай свою мать.

– Я хочу, чтобы ты звонила нам каждый вечер, – сказала мама. – Ровно в шесть тридцать наш телефон должен звонить. Ясно?

Но на этом история не заканчивается.

Глядя на телевизор в комнате отдыха, где по MTV без звука показывали шипастые волосы и черный лак на ногтях Карсона Дэйли, я промямлила:

Через неделю после похорон Баунчелли-мужа, ночью, Стефан пробрался в дом к Баунчелли-жене. Он принес с собой бутылку вина и, угрожая женщине пистолетом, заставил ее выпить. Бокал за бокалом. В этой бутылке было переживание: как он сам наблюдал за смертью ее мужа.

– Да, мэм.

Если Оснат он подлил в рюмку буквально несколько капель, то синьора Баунчелли выпила такое количество, что это переживание глубоко врезалось ей в память. Навсегда.

Мама вздохнула. Ее бесило, когда я ее так называла.

Стрейн сказал, что нам нужно на время поумерить пыл, учитывать производимое впечатление. Никаких посиделок в его кабинете и часов наедине.

Мадам Вентор ужаснулась, когда услышала об этом. Она не могла даже представить себе, каково это – пережить такой кошмар. Баунчелли-жена должна была жить с четким воспоминанием о смерти того, кто пятнадцать с лишним лет был ее мужем, кого она любила больше всех на свете. По дьявольской задумке мстителя, она должна была не только помнить, как ее муж разбивается, но и чувствовать удовлетворение и удовольствие, которые испытывал Стефан, наблюдая за происходившим. Теперь и она чувствовала то же самое и никак не могла этому воспротивиться.

– Даже это рискованно, – сказал он, имея в виду, что я пропустила обед, чтобы провести перерыв у него в классе с широко открытой дверью. Нам требовалось соблюдать осторожность, по крайней мере временно, как бы ни больно ему было находиться вдали от меня.

Такого внутреннего противоборства она не вынесла и сошла с ума. По слухам, она до сих пор находится в психбольнице, разрываясь между воспоминанием о своей любви к мужу и переживанием радости от созерцания его смерти.

Но Стрейн был уверен, что скоро все уляжется. Он постоянно повторял это выражение, «все уляжется», будто речь шла о какой-то непогоде. Наступит лето, а с ним – поездки на его универсале, открытые окна, соленый воздух. Он убеждал меня, что к осени все будет забыто. Я не была уверена, что верю ему. Прошла пара дней, и все казалось нормальным, но стоило мне столкнуться с Дженни, как она пронзала меня неприязненным взглядом. Стрейн считал, что она сдалась, потому что перевелась из его класса, но я видела, что она еще злится.

И это только одна из историй. Нет сомнения, просто отмахнуться от Стефана – невозможно.

На доске объявлений вывесили список всех колледжей, куда старшеклассники планировали поступать в будущем году. Во время ужина, стоя в очереди за сэндвичами, я заметила, что Дженни с Ханной методично обходят столовую. Дженни держала в руках ручку и блокнот. Возле каждого стола Ханна что-то говорила сидящим там людям, выслушивала их ответы, а затем Дженни делала пометки в блокноте. Также я заметила, как много людей смотрят на меня и как быстро они отводят глаза, чтобы я не поймала их взгляд.

Я вышла из очереди и, проходя по столовой, услышала, как Ханна спрашивает:

Мадам Вентор вернулась в гостиную, где молча сидели и ждали ее Бен и Оснат.

– Кто-нибудь из вас слышал разговоры о том, что у Ванессы Уай роман с мистером Стрейном?

Такие уже у нее помощники: молодой человек, не уверенный в себе, и девушка, влюбленная во врага. И она стала думать, что с ними делать.

Это был стол старшеклассников. Брэндон Маклин, чье имя я видела в списке на доске объявлений рядом с Дартмутским колледжем, спросил:



Бен показал на фотографию, стоявшую на комоде в углу комнаты.

– А кто такая Ванесса Уай?

– Мы с Оснат гадали, кто этот мужчина на фотографии, – сказал он. – Родственник?

Его соседка по столу – Алексис Картрайт, Уильямс-колледж, – показала на меня:

– Эта, что ли?

Мадам Вентор посмотрела на фотографию в потускневшей серебряной рамке. С черно-белого снимка, улыбаясь, на нее смотрел молодой лысеющий мужчина. Она узнала эту улыбку – но не узнала мужчину.

Весь стол повернулся ко мне. Дженни с Ханной тоже. Прежде чем Дженни успела прижать блокнот к груди, я мельком увидела в нем список имен.

Ой, нет. Снова начинается.

Двадцать шесть. Столько имен было в списке Дженни. Я сидела напротив миссис Джайлз. На этот раз в кабинете были только мы вдвоем – ни секретарши, ни Стрейна. Миссис Джайлз протянула мне копию списка, и я прочла имена – в основном десятиклассники, девочки с моего этажа. Ни с кем из них я Стрейна не обсуждала. Потом я увидела последнее имя на странице – Джесси Ли.

– Если ты что-то хочешь мне рассказать, – сказала миссис Джайлз, – сейчас самое время.

Она поставила на стол поднос с ломтями коврижки.

Я не знала, чего она от меня ждет. Верит ли она по-прежнему, что этот слух – вранье, или поменяла мнение из-за списка и теперь сердится, что я солгала? На что-то она явно сердилась.

– Угощайтесь, – сухо сказала она. – Мне нужно на секундочку отлучиться.

Я подняла глаза:

Уходя, она услышала, как Бен тихо спрашивает Оснат: