В последние полчаса в баре было не много народу, потому что большинство кретинов уже отправились на танцпол – по доброй воле или по принуждению. А представители старшего поколения сидели за столами и жрали. Если они хотели какой-нибудь напиток из бара – звали официанта. Когда Стефан подошел к черному прилавку, ждать ему пришлось очень недолго, всего пару минут. Перед ним было двое прыщавых горластых молодых людей, которые с блеском в глазах чокались и уже не могли дождаться, когда выпитое на них подействует и они достаточно отупеют, чтобы радоваться до упора. Не страшно, ребята, вы скоро вспомните, кто вы такие, и депрессуха к вам вернется. Когда они от беспричинного восторга аж ускакали оттуда, он подошел к бару.

— А это что? — раздался из зала голос лысого контрразведчика.

Там сидела миниатюрная девушка и пила светло-янтарный напиток из стакана. Она посмотрела на него – и вдруг воздух вокруг него стал другим, как будто забурлил.

— Стихотворение шуточное, — недоуменно ответил Солодов.

– Дайте мне то, что пьет она, – сказал он бармену.

— Оба! Где это было? — спросил молдаванин.

Бармен вопросительно посмотрел на нее, она указала на бутылку, которая стояла позади него.

— В фотоальбоме, где же еще такую мерзость хранить. Нет, вы только послушайте. — Старший чекист откашлялся и прочел:

– Вам в стопку или в стакан?



– Так, как у нее, – ответил Стефан и снова попытался поймать ее взгляд.

«По Советскому Союзу цены снижены опять, Авторучки на пятнадцать, а гармонь на двадцать пять».

Когда бармен подал ему стакан виски, он отхлебнул – оказалось, что слишком много. Поперхнулся и закашлялся.



– Вы серьезно? Вы правда это пьете? – спросил он у миниатюрной девушки, которая с интересом смотрела на него. – Как неженственно… Просто горло дерет.

«Господи, — мысленно взмолился я, — зачем ты послал ко мне этого дебила Солодова? Я же по-человечески спрашивал его: есть в доме что-то запрещенное? Ничего нет! Кроме стишка антисоветского. Ладно бы нам, ментам, попался, мы бы глаза на эту ересь закрыли, а то, как специально, сотрудникам КГБ влетел».

– Лично я больше люблю не торфяные сорта, – сказала эта засранка, – но признаюсь, в этот раз я соврала. – Она подняла стакан и одобрительно посмотрела на него. – Яблочный сок. Похоже, но не то.

Он кашлянул еще раз и попросил воды.

— Откуда это у тебя? — грозным голосом спросил старший чекист.



«Господи! Пускай он скажет, что стишок не его, а от покойной бабки остался!»

Ее звали Авиталь. Они побеседовали было у барной стойки, но шум дискотеки не дал им толком поговорить.

Но бог не слышал меня. Седьмой час вечера. Небесная канцелярия уже не работала.

Тогда они вышли на улицу со стаканами (она все еще пила яблочный сок, а он – уже просто воду), постояли около небольшого пруда возле этого зала торжеств. Ночью на пруду было тихо и спокойно – разве что басы сотрясали деревянный настил у них под ногами, а воздух иногда вздрагивал из-за кваканья лягушек (видимо, тоже из какого-то замаскированного динамика). Отличное место для знакомства со смешливой красавицей.

— С работы принес. — Судя по интонации, Солодов все еще не осознавал, что произошло.



— Слышал? — спросил лысый.

Через много лет он все будет пытаться понять, почему же он позволил себе выйти с ней, почему отправился тогда на улицу. Как, черт возьми, у него получалось вести этот разговор – милый и легкомысленный. Ему было всего двадцать пять, он не был большим человеколюбом, все его отношения до тех пор проистекали в первую очередь от физиологической надобности, а не оттого, что он был кем-то очарован.

— Слышал, слышал! — радостно ответил молдаванин. — Будет над чем поработать.

И все же что-то, что было заморожено в нем, в тот вечер растаяло, несмотря на музыку, немилосердно долбившую по мозгам, на фальшивые, завистливые улыбки подружек невесты, на лицемерные разговоры, в которые он оказался втянут на приеме. С девушкой общался как будто не он, а другой человек – Стефан желал его существования, но не был уверен, что тот и правда существует. Он сам не был таким. В тот вечер в нем открылся кто-то другой, и этого кого-то влекла к себе эта девушка – чувства такой силы он еще не испытывал.

— Товарищи, — залепетал Солодов, — а что в этом стишке такого?



— Что такого? — с места, без всякого перехода взревел старший контрразведчик. — Да это вовсе не стишок, а гнуснейший антисоветский пасквиль! Это злобная клевета на наш народ, на внутреннюю и внешнюю политику Коммунистической партии и Советского государства. Сейчас я тебе зачитаю, гаденыш, что тут написано…

Потом отзвуки этой беседы он чувствовал еще недели две. С новой знакомой они расстались под конец свадьбы, когда на свежий воздух вышло подышать (ну или проблеваться в тщательно подстриженных кустах вдоль дорожек) столько шумных пьяных людей, что находиться там стало уже тяжко. Он знал, как ее зовут, – но не более того. Но когда он почувствовал, что при воспоминании о ней внутри у него словно натягивается струна, что он ищет ее в любой девушке, которую видит на улице, – то понял, что, наверное, стоит позвонить жениху и расспросить о ней.

Когда он позвонил ей и представился, она сказала: «О, ну наконец-то. Я жду уже две недели. Идиот».

— Да не надо, — неожиданно вмешался Николаенко. — Знаем мы этот стишок.



— Я вам все еще раз объясняю, — жестко сказал лысый, — это не стишок, а текст антисоветского содержания, хранение и распространение которого преследуется по закону. Или вы не согласны со мной? Вы только послушайте, о чем это. Вот хотя бы с середины:



Авиталь была небольшого роста, худенькая – «петит», как она иногда говорила с нарочитым французским прононсом, – давая понять, что так ее можно будет ласково называть. У нее были непослушные рыжие волосы со светлыми прядями, большие карие глаза и розовые губы – они превращались в тонкую линию, когда она задумывалась. Еще у нее были маленький мотороллер – через год она его продала, – биологический факультет за плечами и хорошее знание южноамериканской поэзии. У нее были родинка на шее, слева, ближе к уху, абонемент в фитнес-клуб, которым она никогда не пользовалась, и стопки книг под кроватью: на полках не хватало места. Она смеялась коротко, заразительно, а в конце смешка слегка дергала головой. Она слегка вскрикивала, когда радовалась или была удивлена. Ей хотелось обниматься не только тогда, когда в кино становилось страшно, но и просто так, все время. У нее были невероятно обширные знания о том, как работает двигатель внутреннего сгорания в машинах, и привычка все время слушать музыку, когда она чем-нибудь занималась на кухне, – провод наушников доходил ей до пояса, где к резинке фиолетовых спортивных штанов был прицеплен плеер. Да, у нее были фиолетовые спортивные штаны, просто ужасного вида, с кучей дырок, – Стефан пытался убедить ее выкинуть их, но без толку.

«…Яйца видим только в бане, между ног у дяди Вани».



Она могла говорить на его языке, успокаивать его. Она принимала его таким, какой он есть. Видела в нем то, чего он сам не видел.

Это что же ты, подонок, в наших магазинах яиц в продаже не видел? А ну, пошли со мной!

Рядом с ней он ненавидел себя чуть меньше.

Они толпой вошли на кухню: хозяин квартиры, оба чекиста и Николаенко.



— Смотри! — Старший контрразведчик рывком открыл старенькую «Бирюсу».

Его разочарованность во всем – она выражала другими словами, более мягкими. Она объяснила ему, почему он не любит все, что вокруг него, мир, где слишком много красивых улыбчивых людей. Где повсюду, куда ни глянь, на тебя смотрят модели, актеры, звезды, искрящиеся отрепетированным остроумием и счастливые донельзя. Очевидно же, что все вокруг счастливы до экстаза. Счастливы от своей чашки кофе, от своего телефона, от стиральной машины – все у них так прекрасно. А ты смотришь на свою жизнь – и, как бы она ни была хороша, она никогда не будет так же хороша, причем все время.

На полках холодильника было небогато: заветривший кусок вареной колбасы, два плавленых сырка, кастрюлька со вчерашней кашей, полбутылки растительного масла, раскрытая баночка сметаны, упаковка каких-то лекарств в ампулах.

Твою жизнь и глянцевую картинку не сравнить по количеству красоты и радости, их всегда разделяет пропасть – и жизнь всегда проигрывает. Раньше он ненавидел мир – за его поддельность, за фальшивую красоту. От Авиталь он узнал, что ему нужно только немного красоты – но редкой. Моменты обыкновенного счастья, редкие минуты экстаза – но такие, которые запоминаются навсегда. Жизнь в этой культуре отнимает у тебя возможность их пережить. Тебя погружают в море обещаний – а выплыть из него никто не может…

— Нет яиц! — сказал молдаванин.

Он вываливал на нее всю темную правду о жизни, а она смотрела на него, улыбалась, касалась лбом его лба – и он начинал сомневаться.

— Это у него яиц нет, а у других советских людей есть! — выпалил лысый.

Она не боялась его и не стремилась его изменить. У нее не было страсти иметь как можно больше туфель, обтягивающих джинсов или вести разговоры о будущем их отношений. Когда она хотела перевести эти отношения на следующий уровень, она просто предлагала это сделать, как бы между прочим, но явно. И Стефан всегда говорил «да». Чем глубже она войдет в его жизнь, тем лучше.

Я засмеялся. Забавный каламбур получился.

Но он все еще не был готов произнести слово «любовь». Это казалось ему абсурдным. Он нападал на саму эту идею – с разных сторон, при разных возможностях.

— Что смеешься, тоже этот стишок знаешь? — злобно спросил меня кагэбэшник.



— Тут я встал, развел руками! — процитировал я предпоследнюю строку стихотворения.

– Мы любим только идею, – говорил он ей, – только абстрактный образ «возлюбленного», а сам человек оказывается только вешалкой, на которую этот образ надевается.

— Там же вроде бы другие слова? — удивился молдаванин.

– Может, и так, – пожала плечами она. – Ну и что?

— Осторожный парень, — сверившись с листочком, сказал лысый. — Не стал Ленина поминать, на себя заменил.

– Тогда может быть, что никто на самом деле не любит конкретного человека, – продолжал он.

Я посмотрел на Солодова. Он стоял у дверного косяка бледный, осунувшийся, потерянный.

– А чем это хуже? – спросила она. – Ну, значит, я люблю не конкретного мужчину, а всех хороших мужчин в мире – в твоем лице. А ты любишь всех женщин – в моем лице. Мы все в конечном счете – представители окружающего мира, пример любимого человека. Мы любим существующую красоту и благо через одно из их воплощений. – Она заправила прядь волос за ухо – и он забыл, о чем шла речь.

«Извини, брат, сам виноват! Видишь, как получилось: все этот стишок знают, цитируют его наизусть, а сидеть за него тебе придется».



— Ну что, антисоветчик! — развернулся к Виктору чекист.

– Не может быть, чтобы ты выбрала меня, – как-то сказал он. – Ведь кого любить – не выбирают.

Солодов судорожно вздохнул и без чувств повалился на пол. На кухне началась суматоха, все бросились откачивать упавшего в обморок хозяина квартиры. Я остался сидеть, где сидел.

– Конечно выбирают, – ответила она и положила в рот маленький кусочек чего-то, что лежало на тарелке. – Первый укус любви действительно не выбирают, но вот расчесывать его или нет – выбрать можно.

Виктора, так и не пришедшего в себя, унесли в зал.

Из уголка рта у нее стекла капелька сока от того, что она ела, и он подумал, что не выдержит этой невероятной красоты.

Без звонка и без стука в квартиру вошел еще один мужчина, с широким добродушным лицом. Он вывел Николаенко в подъезд, о чем-то переговорил с ним.



— Это тебе Солодов выдал валюту? — вернувшись, спросил чекист. — Собирайся, поедешь с нами.

– Ведь у каждого из нас есть кто-то, кто говорит, что любит его, кто считает его классным, – сказал он. – Даже у тех, кто совсем-совсем не такой, даже у полных мерзавцев. Неужели все достойны любви?

— Хотите проверить, не прилипла ли у меня к рукам пара купюр?

– Дурак, – сказала она, продолжая бежать рядом с ним в своих жутких фиолетовых штанах, – это не опровержение, а, наоборот, доказательство. – Она послала ему воздушный поцелуй и умчалась вперед.

— Это не твое дело, что мы хотим, — жестко ответил он.



Я встал с табуретки, протянул вперед руки для наручников.

— Брось кривляться! — прикрикнул на меня Николаенко. — Товарищи на работе, а ты ведешь себя как пацан!

– Не важно, есть ли у тебя «плохие» качества, – сказала она, когда они смотрели на город, сидя на крыше. – Как только появляется женщина, которая любит тебя, в том числе и эти качества, они раз – и становятся хорошими. И ты уже не нерешительный – а просто все обдумываешь, ты не живешь мечтами – у тебя душа ребенка, ты не копаешься в дурацких подробностях, а внимателен к деталям. Больше того, ты не терпишь провал за провалом – а пытаешься снова и снова. Понял? – Она подняла на него глаза.

— Поехали! — скомандовал контрразведчик.

– Что? – переспросил он, смущенно глядя на то, как в них отражаются огни вечернего города.

Я и чекисты пошли на выход. Арест состоялся.



В конце концов она забила в его недоверие последний гвоздь, он сдался – и закрыл глаза. Они лежали на клетчатом пледе для пикника.

– Чтобы быть счастливым, тебе нужно помнить четыре вещи, – сказала она. На ее лице мерцали отблески солнца, пробивавшегося через листья деревьев. – Всего четыре. Никто не обязан тебя любить, ты не обязан никого любить, можно любить тебя, ты способен любить.

Глава 11



Под арестом

Так, значит, да, она любила его. Существовала женщина, которой он был нужен. Оказалось, что это самый сильный на свете наркотик.

На улице я и молдаванин сели в одну «Волгу», а лысый и добродушный дзержинец прошли в другую.

Любовь – явление, которое до тех пор казалось ему просто фантомом – когда он видел, что такое приключилось с другими людьми, более сентиментальными, улыбчивыми, из тех, кто умеет наслаждаться жизнью. Она говорила, что он добрый и милый, что под всем его цинизмом кроется нечто мягкое и нежное, как загривок избалованной сиамской кошки.

— Егорович, сегодня удачный день! — радостно сказал молдаванин водителю, мрачному мужчине предпенсионного возраста, с лицом, изборожденным морщинами. — Прикинь, какую рыбину поймали: антисоветчик, да еще и валютчик! Пиво с водкой. Ерш!

– Снимать с тебя кожуру, находить эту сочную нежную часть, которую можно гладить, я люблю больше всего. У тебя тонкая кожура социопата, что да, то да, но у кого ее нет? Под ней тот, кто обнимает меня, смотрит на меня. У людей, как и у шаров, объем больше площади поверхности. А кроме того, – она шаловливо посмотрела на него, – у тебя кубики на животе. Парня с такими кубиками упускать явно не стоит.

— Не стыдно вам? — спросил я. — Сами же видите, какой из него антисоветчик. Он — тюфяк, размазня, и доллары к нему случайно попали.



— Учетно-регистрационная дисциплина, статистика — вещь суровая, против нее не попрешь! По статистике он матерый враг советской власти. У нас прошлый месяц был результативным, и этот неплохо начали. В апреле Солженицын был, нынче стишок про Брежнева.

Надо было догадаться, что случится дальше. Он должен был почувствовать эту неожиданную тяжесть внутри, еще когда шел под венец.

— Какой стишок? — Водитель посмотрел на нас в зеркало заднего вида. — «По Советскому Союзу цены снижены опять»? Этот, что ли? Это же туфта на постном масле!

Они решили, что не будут устраивать пышную свадьбу: пригласят всего нескольких друзей, свадьба состоится в саду дома ее родителей, обычная церемония, ничего сверхъестественного; ведь мы празднуем радость быть вместе, а не соревнуемся, кто больше потратил, правда? Длинными и медленными шагами он шел к подвешенному полотнищу[20] – и вдруг почувствовал, как перестает быть против всего мира – и переходит куда-то еще.

— Кому туфта, а кому — показатель раскрываемости антисоветской деятельности среди социально неустойчивого элемента. И потом, — контрразведчик опустил стекло, сплюнул на асфальт, — чем этот стишок хуже Солженицына? Читал я его на той неделе, у парней со второго этажа брал…

Теперь у него будет сообщник в преступлении. Сейчас, вполне официально, они оба против всего мира. Когда-то он думал, что ему никто никогда не потребуется. Но если ему никто не нужен – хотя бы она будет рядом с ним.

И когда она подошла к нему по аллее сада – растроганная, простая и растроганная, – он почувствовал, как по коже побежали мурашки. Как будто их отношения до того момента были только экспериментом, а сейчас ему впрыскивают лекарство, сыворотку чувства, которое исцелит его, поднимет туманную завесу над его глазами, покажет ему мир таким, каким он может быть, когда ты бежишь по бескрайнему полю, и ее рука – в твоей.

Мимо нас прошли две старшеклассницы в коротких школьных платьях. Ножки стройненькие, фигурки точеные. Распущенные волосы свободно ниспадают на плечи. Красота! Обеих бы в губки расцеловал и был счастлив.

Он не смел посмотреть вниз, но был уверен, что между его подошвами и лужайкой дома ее родителей – хотя бы несколько миллиметров воздуха.

Водитель при виде девушек скривился.

Мы с тобой против всего мира, мы с тобой против всего мира, мы с тобой против всего мира.

— Что за мода пошла такая: форменное платье — выше колен! Где это видано, чтобы молодые девки одевались в школу, как потаскухи на шабаш? Волосы неприбранные, колготки капроновые, в ушах серьги — срамота! Куда у них родители смотрят?



Мы с молдаванином переглянулись, но возражать не стали.

Мир дал им десять месяцев – и нанес ответный удар.

— Так вот, — после паузы продолжил контрразведчик, — взял я у парней рукопись Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Думаю, на дежурстве делать нечего будет, почитаю. А на позапрошлой неделе мне попался изъятый рассказ «Отель на двоих». Я его запоем прочитал, от меня потом жена три дня пряталась.

Что-то оказалось не так с анализами, повторные анализы снова дали не лучший результат, к врачу пришлось ходить все чаще, говорить о чем-то, опустив глаза, – короткие обмены репликами, полными страха, по пути на работу, – а в конце концов диагноз оглушил их, как выстрел.

Контрразведчик сидел позади водителя, и так получалось, что рассказывал он мне, хотя по идее должен был делиться впечатлениями с коллегой по службе, а не с задержанным.

Он сидел там, в кабинете доктора Какая-разница-как-его-звали, под неоновой лампой, и слушал его объяснения о том, что уже слишком поздно, о том, как уже распространились метастазы и лечение бесполезно, о том, как он сожалеет, что вынужден сообщить им об этом. Ее рука крепко сжала его руку, когда врач давал прогнозы: полгода, если ничего не делать, год или чуть больше, если уже завтра начнем наиболее интенсивное лечение, и как в этом случае пострадает качество жизни. Как будто качество жизни не страдает от невозможности отодвинуть скорый ее конец.

Слова проходили сквозь него, как излучение. Невидимые, грызущие, оставляющие разрушительный след в самом главном веществе, которое только есть, – в ДНК души. Она еще раз сжала его руку, палач за столом произнес еще одну фразу – и он просто перестал слушать. Его взгляд блуждал по корешкам книг на полке за спиной у врача, бродил по столу, заваленному бумагами, устремился к окну, в котором отражался монитор компьютера.

— Сюжет «Отеля» очень прост, — продолжил он. — Молодая итальянка приезжает в отель у моря и кувыркается со всеми подряд: с хозяином отеля, с его сыном, с моряками, с садовником, еще с кем-то, уже не помню. Рассказ в принципе ни о чем, но как написан, как все красочно изложено! Прочтешь страничку — и чувства наружу просятся.



— Пошлятина, — прокомментировал водитель.

Авиталь предпочла прожить следующие шесть месяцев без лечения.

– Я не хочу ничего особенного, – говорила она ему. – Ни кругосветного путешествия, ни приключений под занавес. Просто хорошо провести эти шесть месяцев, пока надо мной не погасят свет.

— Это смотря что пошлятина! Так вот, прочел я этот «Один день Ивана Денисовича» и натурально офигел — это же надо такую дрянь написать! Сюжет — закачаешься! Короче, один зэк в сталинские времена проснулся после подъема. Его за нарушение дисциплины послали пол мыть. Потом он идет в больничку, хочет от работы откосить. Ничего не получается. Идет на работу, обедает, идет с работы. В бараке получает письмо от жены. Ложиться спать. Все! Больше ничего нет! Вот то, что я вам сейчас рассказал, — это и есть весь рассказ: тупое повествование о том, что делает зэк в лагере. Этот Солженицын забыл только написать, как его Иван Денисович на очко ходил и чем задницу вытирал.

Он ушел с работы, и оставшиеся месяцы они провели вместе, устраивали пикники в парке, как когда-то раньше, смотрели фильмы, разговаривали, даже смеялись, как обычная пара.

— Скорее всего, ничем, — предположил водитель. — В те времена бумага в зоне большим дефицитом была. Это нынче зэки разбаловались: на кроватях спят, папиросы курят, мясо в обед едят. Телевизор в каждом отряде есть. Не зона, а санаторий!

Ночью, когда она засыпала, он лежал в постели без сна, выходил в гостиную и целыми часами смотрел передачи восьмидесятых годов. Наконец, как-то ночью, тихо выскользнул из дома и пошел выпить. В первом же попавшемся по пути баре он уселся у стойки и стал заказывать стопку за стопкой. Водки. На третьей стопке боль притупилась, на пятой – его охватило забвение, на седьмой – чувства вернулись – в несколько раз сильнее, чем раньше. Он вдруг обнаружил, что рассказывает какому-то совершенно незнакомому человеку, который сидел у той же стойки, интимные подробности своей жизни, плачет, бьет по столу кулаками, обличает виновного – в какой-то точке где-то в воздухе.

— Так за что тогда Солженицына из Союза выслали, если он всякую чепуху писал? — спросил я.

Наконец он просто положил голову на стойку и говорил – не то с незнакомцем, не то с собой.

— Вот за это и выслали, чтобы больше не писал, как русский Иван Денисович в столовой за бандеровцами суп доедает.

– Я почувствовал, как ее страх передается мне, – говорил он барной стойке, – почувствовал, как ее страх передается мне по рукам, и не смог ничего сделать.

Рядом с нашим автомобилем прошли парни-старшеклассники. В руках сигареты, волосы до плеч, воротники модных рубах выпущены поверх пиджаков.

– Представляю, как это было нелегко, – откликнулся незнакомый сосед. Оказалось, что он действительно слушал между глотками.

– Что вы говорите! – сказал Стефан.

— Будь моя воля, — злобно сказал водитель, — я бы всю эту волосатую кодлу наголо обрил и в колхоз бы на все лето отправил, на исправление. Чтобы в пять часов утра уже на ногах были, коровам сено задавали. А то ведь что за молодежь растет: девки одеваются, как проститутки, пацаны волосы отращивают, как бабы. Не молодежь — гнилье одно!

– Слушай, я понимаю тебя. Ничто не весит столько, сколько волосок любимой женщины, – произнес незнакомец.

Из второй «Волги» к нам направился неприметного вида мужчина в пиджаке. Лысый комитетчик вернулся в подъезд.

Новый чекист сел на переднее сиденье.

– Откуда ты знаешь? – Стефан приподнял голову. – Ничего ты не знаешь, ты с ней незнаком. Ты не такой, как я. Ты не чувствуешь того, что чувствую я. Ты просто еще один идиот, который сидит рядом со мной в баре. Ты никогда этого не поймешь. Мы просто упакованы поодиночке, как обернутые в шелк куски дерьма. Каждый знает только себя и интересуется только собой.

— Меня зовут товарищ Иванов, — представился он. — Называй адрес. Обыск у тебя делать будем.



— Какой адрес? — уточнил я. — Райотдела или общаги?

Он отвернулся от собеседника, громко выругался и закрыл глаза.

— На работе ты сегодня не был, так что поедем к тебе домой.



— Так я и дома не был, вахтерша может подтвердить.

Домой он пришел под утро. Авиталь не спала и сильно нервничала.

— Адрес! — жестко отрезал он.

«Как видно, вы, ребята, не доллары собираетесь искать, — подумал я. — Да и по фигу! У меня комната стерильная, даже ножичка самодельного нет. И от фотографии я вовремя избавился».

– Где ты был? – спросила она.

Всю дорогу мы ехали молча. Словоохотливый молдаванин в присутствии «товарища Иванова» как воды в рот набрал.

– Не твое дело, – ответил он и направился в спальню.

«Волгу» мы оставили метров за сто до хлебокомбината. Я пошел в общежитие первым, чекисты сзади.

Она схватила его за руку.

— Рассказал про Солженицына? — вполголоса спросил Иванов.

– Где ты был? – снова спросила она.

— Все рассказал, как договаривались, — так же вполголоса ответил молдаванин.

В глазах блестел страх. Она положила руку ему на щеку и повернула к себе его лицо.

— Посмотрим, стуканет, падла, или нет.

– Ты плакал, – сказала она, и в ее голосе прозвучало изумление.

«Вот так контора! — подумал я. — Это ведь они своего водителя так проверяют. А я-то думал, какие общительные ребята в КГБ работают! С первым встречным прочитанным делятся».

Как обычно, она застала его врасплох. Он ожидал, что она скажет: «Ты пил».

Обыск у меня длился не больше часа. С профессиональной точки зрения мне было любопытно посмотреть, как ведут себя в реальной обстановке офицеры госбезопасности. Работали ребята слаженно. Пока один из них просматривал одежду в шкафу, прощупывал швы на кителе и шинели, другой бесцеремонно отодрал клеенку со стола, вытряхнул на пол мусор из корзины, проверил содержимое прикроватной тумбочки. Ни одной минуты они не потратили зря, ни одного предмета не оставили не осмотренным. Но ничего предосудительного не нашли, так как ничего не было!

Ему хотелось провалиться, умчаться – прямо через стены – и долететь туда, где не будет ее запаха.

Единственный предмет, который привлек внимание чекистов, были джинсы «Монтана».

Он непроизвольно дернулся и оттолкнул ее. Пошел в гостиную. Он не кричал, не вопил, только тяжело дышал. А рукам дал свободу – и на пол полетели книги, разбился телевизор, перевернулся стол, диван… Он кружил по комнате, как стрелка часов, и крушил все по порядку, все вещи, опустошая метр за метром. На полпути, когда полкомнаты было еще цело, а половина лежала в хаосе разрушения, он снова ощутил прикосновение ее руки. Он хотел оттолкнуть ее, но не смог – и рухнул на пол.

— Смотри, — обратился Иванов к молдаванину, — самая что ни на есть фирмовая «Монтана». А все говорят, что менты плохо живут, последний хрен без соли доедают. А вот как копнешь поглубже, и уже не последний, и вовсе не хрен!

– Я не могу. Я больше не могу, – шептал он. – Извини меня. Мне нужно было уйти, отойти, выпить. Я эгоист, я знаю, я мерзавец. Но ты скоро умрешь, ты оставишь меня, я не могу вести себя так, как будто все в порядке, как будто мы просто проводим время в ожидании какого-нибудь путешествия.

— Ты за сколько ее брал? — по-свойски спросил молдаванин.

Она села рядом и погладила его по голове.

— По блату, за две сотки, — нехотя ответил я.

– Я знаю, знаю, – сказал он. – Это время должно принадлежать тебе, я должен развалиться на части потом, а не сейчас, перед тобой, но я останусь один в этом дерьмовом мире, который отбирает у меня тебя. Я не могу вести себя как обычно. Я скоро потеряю тебя, то единственное хорошее, что есть в этом мире, и я схожу с ума, я схожу с ума. Мне нужно было забыться от всего этого. Прости меня, но я должен был найти забвение.

— Серега своему сыну тоже за двести где-то надыбал, — любуясь тройной строкой, сказал Иванов.

– Помогло? – спросила она.

— А что, не мог по госцене купить? — удивился я.

– Нет, – ответил он.

— Нет на «Монтану» госцены, так как фирмы такой — «Монтана» — нет в природе. Нашим внешнеторговым организациям не с кем договор о поставках заключать. Это своего рода феномен американской экономики: джинсы есть, а фирмы, которая их выпускает, — нет! Оттого на них цена такая — заоблачная.



— На все есть госцена, — недоверчиво сказал я.

Они сидели на полу, пока не забрезжил рассвет. Говорили о страхах, об одиночестве, о боли.

— Найди на своих штанах, на этикетке, страну, где их произвели. Нету? То-то и оно!

Жизнь – это яма, большая яма. Когда мы рождаемся, мы бросаемся в нее. Группируемся, обнимаем себя – и ныряем вниз. В одиночку. Можно пристраститься к этому ощущению ветра в волосах, можно даже расставить руки и представить, что летишь, или протянуть руку тому, кто падает рядом. Но мудрые люди знают, что в любой момент можно удариться о дно – и от тебя ничего не останется. Каждого убивают в свое время. По одному. Он только пытался подержать ее за руку еще немного в последние мгновения перед тем, как грохнуться на дно.

— На «Адидасе» вроде бы тоже не написано, где его производят, — упорствовал я.

Может быть, именно этот разговор ее убедил. Он помнил, как ее взгляд постепенно менялся и стал почти стеклянным, когда в ее глазах отразились первые лучи солнца. В ту ночь она приняла какое-то решение. Видимо, это лучшее объяснение тому, что случилось после ее смерти. Через десять дней после ее ухода в ящике комода у кровати он нашел маленькую бутылку и письмо, написанное ее округлым четким почерком.

— Нашел с чем сравнивать! «Адидас» — это известнейшая западногерманская фирма, всю нашу олимпийскую сборную одевает. — Иванов посмотрел на часы, знаком велел молдаванину заканчивать. — Я пойду на вахту, позвоню, узнаю, что нам дальше делать.



— Погодите, товарищ Иванов, — остановил я его. — А вы что же, обыск оформлять никак не будете?

Любимый мой, – писала она, – если ты читаешь это сейчас, значит меня уже нет рядом с тобой.

— Какой обыск? — улыбнулся чекист. — Мы никакого обыска не делали. Дружеская проверка, только и всего.

Что значит прекратить существовать? В последние месяцы, как ты, конечно, представляешь себе, мне пришлось об этом подумать.

— Понятно. — Я стал складывать обратно в шкаф выброшенные вещи.

Я оставляю за собой немало, я знаю. Фразы, которые я сказала – а другие будут помнить; поступки, которые я совершила и которые оставили в мире какой-то след; слова, которые я написала; домашнее видео, где я на экране… Хочу я того или нет, какие-то части меня будут отдаваться эхом уже тогда, когда меня здесь не будет. Но есть целый внутренний мир, который исчезает вместе с нами. Когда мы умираем, он превращается в ничто. Раздумья перед сном, минуты удивления в темноте театра, биение сердца, когда смотришь на потрясающий закат. Я думаю, что уже при жизни это была трагедия. Целый мир, запертый в сейфе, который никто не сможет открыть, а после моей смерти он навсегда останется запертым и невидимым.

— Едем в контору! — сказал вернувшийся с проходной Иванов.

На выходе из общежития нам попалась Инга с ребенком на руках. С первого взгляда она поняла, что я задержан.

В этой бутылке я оставляю тебе еще один отзвук, еще несколько мгновений, которые останутся после меня. Я нашла способ сохранить частицу себя. Мне нужно было выбрать, какое мое воспоминание самое важное, какое мое переживание самое главное, – и я выбрала свою любовь к тебе. В этой бутылке – переживания моей любви к тебе. В последние месяцы я узнала, обратившись к помощи близкого друга, как вынуть это переживание из меня и оживить его потом.

— Как заедешь, зазвони! — сказала она, подкрепив свои слова характерным жестом.

Я не знаю, будет ли с твоей стороны умно пить из этой бутылки самому, но я хочу, чтобы она осталась у тебя, и я верю, что ты распорядишься ею правильно, даже если просто поставишь ее на полку и будешь знать, что там, внутри, все еще переливается моя любовь к тебе.

— Чего-чего? Что она сказала? — спросил молдаванин, когда мы отошли на некоторое расстояние. — Зазвони? Это что такое?

Может быть, если когда-нибудь ты найдешь другую, которая полюбит тебя так же, как любила я, – ты сможешь рассказать ей обо мне и выпить с ней этот коктейль «Мы любим тебя».

Иванов снисходительно, одними краешками губ, улыбнулся.

Прощай.



— Перевожу тебе с уголовного жаргона на человеческий язык. Она сказала Лаптеву: «Когда тебе предъявят обвинение и посадят в тюрьму, когда ты точно будешь знать номер своей камеры, дай весточку на волю, сообщи, в чем тебя обвиняют и где сидишь. Пока будешь под арестом, за комнату не беспокойся — мы присмотрим». Все так?

Он не притронулся к бутылке. Все его мысли занимал траур, и понять, что она имела в виду, он не мог. Он все еще находился в той стадии горя, когда автоматически перебирают вещи ушедшего близкого человека. Он смотрел на ее вещи, одну за другой, и решил вернуться к ним позже, когда будет чем дышать. Он перечитал это письмо только через неделю – недоумевая и теряясь.

Я с уважением поднял большой палец. Браво, Иванов! Приятно иметь дело с профессионалом. Даже если он твой враг.

И еще об «Иванове». 6 ноября 1981 года, актовый зал Омской высшей школы МВД СССР. Весь личный состав школы собран на инструктивное совещание по мерам безопасности во время проведения ноябрьской демонстрации трудящихся. Ведущий совещание полковник объявляет:

Кто этот близкий друг, который «научил ее»? Чему именно он ее научил? Так, значит, каждый раз, когда она ездила «побыть одной», она с кем-то встречалась?

— Слово предоставляется представителю КГБ.

Ему было стыдно, когда он влез в ее электронную почту, но он чувствовал, что должен разобраться, что к чему.

К трибуне подходит плешивый мужичок в форме подполковника госбезопасности.

Там были прощальные письма, которые она заранее написала родственникам и друзьям. Часть из них она успела отправить – они были в папке «Отправленные», а часть сохранилась в «Черновиках». Но среди сентиментальных писем, сдобренных черным юмором, было и несколько совсем других. Коротких, адресованных «Х.В.»

— Перед вами выступает представитель КГБ, — сказал он.

Последнее письмо к нему было совсем лаконичным – только слова: «Я попыталась. Сегодня сделала все до конца. Думаю, что получилось. Спасибо. Тысячу раз спасибо».

В зале засмеялись. Вот это секретность: ни имени у человека, ни фамилии!

Х.В. послал в ответ только смайлик.

Поняв, что сморозил ерунду, контрразведчик поправился:



— Подполковник госбезопасности Иванов…

Он решил написать Х.В. – и послал ему письмо.

От хохота зал слег вповалку. «Иванов!» Ну конечно, Иванов! Кого же еще могут послать на совещание, не Петрова же, не Сидорова, не Забодайкобылу! Только Иванова.

Областное управление КГБ располагалось на площади Ленина. Поговаривали, что во внутреннем дворе управления есть своя небольшая тюрьма для особо важных преступников.

Представился, рассказал, что выяснил, потребовал объяснений.

Х.В. – позже оказалось, что полное его имя Хаим Вольф, – предложил ему встретиться.

Мы подъехали к главному входу, по невысокому крыльцу поднялись к массивным входным дверям высотой в полтора человеческих роста. За дверьми простирался большой вестибюль, заканчивающийся широким лестничным маршем на верхние этажи. Ступеньки парадной лестницы были покрыты красной ковровой дорожкой. У самой лестницы пост. Проверкой документов занимался немолодой прапорщик в военной форме с темно-синими петлицами.

Стефан шел на встречу, полный обид и претензий. Но даже горечь и гнев не помешали ему понять то, что рассказал Вольф. С прямой спиной, с развевающимися по ветру седыми волосами, деликатный по отношению к безутешному мужу, но в то же время считающий себя обязанным донести до него смысл своей деятельности, – он шаг за шагом объяснил Стефану, что заключено в найденной им бутылке. Есть люди, сказал он, которые научаются помещать в разные вещества свои переживания.

Влево и вправо от входа в глубь здания шли коридоры с высокими арочными потолками. Между коридорами и входом в здание — две небольшие комнаты для приема граждан. Меня поместили в левую комнату.

Даже в тот момент Стефан испытал это щекочущее чувство, будто где-то в глубине сознания зарождается какая-то еще не оформившаяся мысль, как ленивая змея, которая нашла свою жертву.

Интерьер помещения для приема граждан отличался простотой и аскетизмом: посреди комнаты — стол, по краям его — два стула, на стене — плакат с цитатой из Конституции. На окне решетка. Пепельницы на столе нет, значит, курить здесь запрещено. Я проверил мебель. Стол оказался вмонтированным в пол, стулья можно было двигать.

Зайдя в вестибюль, сопровождающие меня лица разделились: Иванов пошел на второй этаж, молдаванин проводил меня в комнату с цитатой, велел подождать и исчез. На смену ему пришел мужчина, одетый в серый костюм с однотонным галстуком. Он записал мои показания относительно Солодова и ушел, велев немного подождать.

Вольф говорил о миссии, изменениях, помощи – Стефан за словами различал и настоящий смысл, ту мощь и те возможности, которые скрыты в этом явлении. На мгновение, ближе к концу разговора, Авиталь перестала существовать, был только он, без обманчивого прошлого, без жалких людишек вокруг, без необходимости действовать по законам системы принудительных благ, которая называется жизнью. Только они с Вольфом – и огромные возможности, заключенные в способности внедриться в голову, жизнь, кости другого человека.

Ждать пришлось минут десять. Новый чекист был невыразительной внешности. Он расспрашивал меня исключительно о жизни в райотделе. Никаких пометок по ходу беседы он не делал, из чего я сделал вывод, что комната прослушивается, а все разговоры в ней записываются на магнитофон.

Месяцами ему казалось, что его обманули. Что ему что-то обещали – а потом рассказали, что жизнь – как улыбающийся человек, который стоит в пустой комнате с коробочкой в руке. Последние месяцы отучили его пытаться схватить эту коробочку. Он не получит ее, а если получит – она не откроется у него в руках. Все, чего он сейчас хотел, – это вмазать улыбающемуся придурку. Но тогда, на одно мгновение, все стало хорошо, и весь этот потенциал, все это возможное будущее перевесило все недостатки, и он услышал, как прерывает Вольфа на середине предложения и говорит: «Научите и меня».

— Ничего предосудительного о своих коллегах сказать не могу. У нас сплоченный коллектив единомышленников, беззаветно преданных делу партии и советского правительства. Руководство РОВД процентоманией не страдает. Замполит райотдела — очень душевный человек, к каждому сотруднику найдет свой ключик. О Вьюгине ничего сказать не могу, не мой уровень общения… Ах да, комнату в общежитии я получил по его протекции… Жена Вьюгина? Это та женщина, что была с ним на похоронах? Я видел ее в первый раз… О чем говорят сотрудники между собой? Например, все обсуждают, куда делся наш министр внутренних дел Щелоков. Столько лет он был примером для подражания — и вот слетел со всех постов и обвинен то ли в контрабанде, то ли в коррупции. Вы не в курсе, где сейчас Щелоков? Тоже не знаете? Жаль. О чем еще у нас говорят? О женщинах, о раскрываемости преступлений, о дежурствах, о видах на урожай на мичуринских участках, о дефиците мяса и сгущенки, о футболе и хоккее.



— У вас хорошо поставлена речь, — резюмировал итоги нашей беседы чекист. — Чувствуется эрудиция и профессиональная грамотность. Но вам как комсомольцу и перспективному работнику не стоит закрывать глаза на вопиющие нарушения соцзаконности и дисциплины. Что, у вас в отделе не процветают пьянство и кумовство? Ваш коллега, инспектор Андреев, пьет как запойный алкоголик. Это что, новость для вас? А Матвеев, который «забыл» о задержанном Селивановском? А садистские игры в «электрика»? Это ведь ваши коллеги, Андрей Николаевич, ради признательных показаний применяют к задержанным преступникам незаконные методы физического воздействия. А секретарь вашей комсомольской организации, который лично вам, товарищ Лаптев, не мог дать достойный отпор в диспуте о запрещенных в СССР исполнителях? Что это за комсомольский деятель, если теряется, услышав слово «ретроград»?

Когда Вольф подозрительно быстро обучил его и предложил ему присоединиться к своей группе переживателей, он без колебаний отверг это предложение – вежливо, но уверенно. С тех пор как он стал учиться извлекать из себя переживания, ему было ясно, что он будет работать сам по себе.

В первое мгновение я был ошеломлен. Чекист оказался осведомлен о жизни в РОВД не хуже, чем я. Потом, пораскинув мозгами, я пришел к выводу, что ничего особенно тайного он мне не сообщил. Все факты, изложенные им, как говорится, лежали на поверхности. Хотя откуда он знал о моем диспуте с комсомольским вожаком, я объяснить не могу.

Он будет поставлять эти услуги тем, кто даст бо́льшую цену, за деньги он будет делать то, на что у этих людей нет времени. На бумаге идея выглядела замечательно. Беззаботная жизнь, ему платят за осуществление самых безумных замыслов, которые только можно себе представить.

— Слушать «Бони М», — сказал он мне напоследок, — не самый большой грех для комсомольца. Утверждать, что, кроме «Бони М», в СССР слушать больше нечего, — вот это недопустимо.

Он уехал из квартиры, где они жили с Авиталь, собрал все, что привязывало его к ней, в два больших чемодана, сунул их на какой-то склад – и стал готовиться к своей второй жизни. Стефан умер, да здравствует новый Стефан.

Следующий сотрудник КГБ говорил со мной о хлебозаводе.

— Я мало общаюсь с работниками хлебокомбината. О чем они говорят между собой? Мужики, понятное дело, о выпивке, о женщинах, об алиментах, о начальстве, о том, где перехватить денег до получки. О чем говорят женщины, я не знаю. Я с ними не общаюсь… Моя невеста?! Ну и что, что она работает на заводе. Она мещанка. У нее все разговоры о тряпках да о еде.

Он будет готов делать буквально все: прыгать со скалы, нырять на невероятную глубину, становиться мишенью метателя ножей, прыгать через горящий обруч – что угодно. Он отдаст им свои переживания, а если однажды погибнет в процессе их приобретения – ну, значит, погибнет. Разве в этом сраном мире есть для чего жить?



Воспользовавшись паузой, я спросил:

Клиентов он находил с невероятной скоростью. Слух об отчаянном переживателе распространился молниеносно – и к нему стали стекаться богачи, желающие приключений, как бабочки летят на гибельное пламя. Он путешествовал по всему миру, пересекал пустыни, сражался с разбойниками на дорогах, искал затерянные клады в лесах, крутил романы с красавицами, тщательно отобранными для этой роли, учился боевым искусством, овладевал сложным оружием.

Он предоставлял свои услуги нескольким олигархам, пожилым или больным бизнесменам, премьер-министру одной маленькой африканской страны и нескольким министрам из Европы. Некоторые пользовались его умениями, чтобы добыть драгоценную информацию о противнике, но большинство отправляли его за «приключениями», для которых сами они не могли выделить время. Меньше чем за шесть лет он испытал все опасности, которые только может вообразить человеческий ум, и с трудом выбрался из самых опасных и запутанных обстоятельств.

— Время уже девятый час. Скажите, я нахожусь здесь в каком статусе?

Удовольствия это ему не доставляло.

Чекист с невозмутимым лицом ответил:

— Мы пригласили вас на беседу. Сейчас я закончу с вами, и подойдет ответственный товарищ, который проводит вас на выход. А что это вы вдруг обеспокоились своим процессуальным положением?

Один из министров, на которого работал Стефан, говорил ему:

— Я с самого утра ничего не ел и не пил. Мне, честно говоря, охота в туалет. Мне можно закурить?

— Потерпите немного. Давайте поговорим об общежитии.

– Наслаждайтесь побольше, радуйтесь, позвольте себе увлечься – вместо меня. Я плачу не только за само действие, мне нужно и ваше ощущение «вау!». Вы ведь можете немного расслабиться ради меня? Чтобы я смог пережить это «вау»?

— Что именно вас интересует, кто с кем спит? — не удержавшись от резкости, выпалил я.

Контрразведчик усмехнулся.

Он тихо кивнул и про себя подумал: ну как, ко всем чертям, я вдруг начну чувствовать себя иначе во время всех этих глупостей!

— Что же, давайте поговорим на эту тему. Вы, Андрей Николаевич, с кем из женщин общежития состоите в интимных отношениях? Совсем недавно Комарова Галина к вам в комнату в непотребном виде заходила.



— Это была шутка.

Тогда бизнес пошел под гору. Стефан приобрел репутацию одаренного и квалифицированного мастера – но только с технической точки зрения. Есть техники, позволяющие развить память. У переживателей тоже имеются неписаные правила, которые помогают получить качественный продукт. Например, не смотреться в зеркало. Если клиент получит переживание, в котором он видит в зеркале кого-то другого, это собьет его с толку. Все это Стефану удавалось хорошо. Но с внутренним самоощущением ему было непросто. Некоторым клиентам было все равно, но другие – и такие попадались все чаще – хотели чего-то большего, «полный пакет», хотели испытать эмоции максимальной силы, пусть даже и осознавая, что переживают эти события не сами, а пьют, съедают или глотают в таблетках их суррогат.

— Ваш знакомый Солодов пытался нам антисоветские стишки как шутку преподнести. Так мы поговорим о деле или будем колкостями обмениваться?

— В последнее время в нашем общежитии обсуждают постоянные перебои с горячим водоснабжением, исчезнувших из продажи кур, выбитое стекло в туалете, венерические болезни и романтическую любовь. Разговоры антисоветской направленности не ведутся.

Стефан этого предоставить не мог, и к нему обращались все реже, и, хотя за первые шесть лет он сумел обеспечить себя деньгами куда лучше, чем надеялся, у него стало появляться все больше и больше свободного времени. Времени для бездействия, мыслей, воспоминаний. Времени, чтобы открыть чемоданы, которые он перевез со старой квартиры, и перебрать вещи в них; времени, чтобы сидеть на идеально чистой кухне за столом и вспоминать о другой кухне и другой, прежней жизни.

В половине одиннадцатого я остался один. Судя по звукам, здание опустело. В туалет хотелось все больше и больше. Набравшись храбрости, я вышел в вестибюль.