– Ну как? – спросил Стефан. – Хорошая книжка?

– Неплохая, – ответила Оснат. – Актуальная.

– А мне стоит почитать?

– Не уверена, что этот стиль тебе понравится.

– А какой стиль мне, по-твоему, нравится?

– Трудный вопрос. Что любят читать гниды?

– А, – ответил Стефан. – Перешли к личным оскорблениям. Можно по матери? У меня в запасе несколько отличных таких ругательств, если позволишь.

– Как ты сюда попал?

– Ты задала неправильный вопрос, – ответил Стефан. Он оторвался от стены и стал двигаться к Оснат, глядя ей прямо в глаза. Ей даже показалось, что его ноги стоят на месте – настолько отвратительно слитными были его движения: так ползет к цели какой-нибудь червяк или змея с блестящими глазами. – Какая разница, как я сюда попал? Я уже здесь. Ты что, пойдешь искать и закрывать эту лазейку, когда я уже внутри?

Он стоял с другой стороны стола, слегка опираясь на него указательными пальцами и все еще глядя ей прямо в глаза. Она старалась не закрывать глаз, из них едва не закапали слезы. Внутри у нее боролись две силы: одна хотела схватить его руками за горло, другая – обнять. От этой борьбы у нее свело живот.

– Придумай другой вопрос, – процедил он. – У тебя точно получится.

– Почему ты здесь? – спросила Оснат. – Ты сказал, что в нашем распоряжении двадцать четыре часа.

– Я же сказал: я уже здесь, – ответил Стефан. – Но если ты так настаиваешь, отвечу: я сказал «двадцать четыре часа», чтобы вас успокоить, чтобы вы потеряли бдительность. Это называется «уловка». Хочешь – посмотри в словаре, когда мы все закончим. Ты что, правда думала, что я буду сидеть и ждать, пока вы придумаете, как перехитрить меня?

Он выпрямился и наклонил голову набок.

– «Аполлон-семнадцать», – сказал он. – Интересно, кто этот идиот, который позволил себе такое выкрикнуть. Я все думал: зачем кричать в этот момент «Аполлон-семнадцать», тем более с таким воодушевлением? Ты, конечно, понимаешь, что это надо проверить. И вот я проверяю. Смотри-ка, что я нашел.

Он одарил ее белозубой улыбкой, и она почувствовала, как по спине пробежала дрожь.

– Можно сказать, что ваша бутылка меня уже не интересует. Я не знаю, как вы разгадали загадку чокнутого Вольфа без второй бутылки, но оказывается, вы умеете мыслить творчески. Вы дошли до того, до чего нужно было дойти. Признаюсь, я восхищен. Но поскольку вас, по моим наблюдениям, трое, каждым из вас я восхищаюсь только на треть.

– Ты не сможешь забрать с собой все, что тут есть, – сказала Оснат, понимая, что невольно презрительно ему улыбается. – Здесь слишком много переживаний.

– Это правда, – ответил Стефан. – Но чтобы получить то, что находится в этой комнате, – он направил большой палец за спину и обвел им полки, – мне просто нужно избавиться от всех, кто претендует на нее.

– И ты это сделаешь?

– Конечно сделаю. А что? Разве это проблема?

– Знаешь что? Вот, я придумала для тебя вопрос, – сказала Оснат. – Когда-то какая-то женщина тебя любила. Я знаю это, даже, так сказать, из первых рук. Даже меньше, из нулевых. И я знаю, кого она любила. Как ты превратился в того, кто может сделать со мной то, что сделал ты? В того, кто может говорить, что «избавится от всех, кто претендует на нее»?

– Кажется, мы просто тянем время, – ответил Стефан. – Я тронут, что тебя так интересуют процессы, происходившие у меня в душе.

– Если ты когда-то прошел этот процесс, то почему бы тебе не пройти его в обратную сторону? – продолжила Оснат.

Она сцепила руки за спиной и с вызовом взглянула на него.

Стефан посмотрел на нее и рассмеялся:

– Ну и ну, ты предлагаешь мне снова быть в отношениях с тобой? Этих отношений никогда не было!

Он вдруг стал абсолютно серьезен, и его лицо внезапно оказалось у нее перед глазами. Она едва удержалась, чтобы не отшатнуться.

– Каждый делает то, что ему нужно. Я понимаю, что неприятно быть по другую сторону этой манипуляции, но это всего лишь легитимный способ достижения целей – как улыбнуться отчаявшемуся парню, если у него есть то, что нужно тебе.

– Легитимный способ?

– Да ладно тебе. Можно подумать, ты никогда не прибегала к рационализации, чтобы оправдать какой-нибудь свой поступок, из-за которого тебя мучила совесть.

– А-а, я поняла. Мы все по природе злы, только оправдываем себя.

– Нет. Кто говорил о зле? – возразил Стефан. – Но мы все слишком легко поддаемся соблазну получить желаемое коротким путем. И тогда мы убеждаем себя, что вот это – добро, а это – зло.

– Вау. Нет слов, просто чемпионское суждение, – сказала Оснат. – И такое зрелое. Ну, в самом деле. Может, мне много раз подряд повторить «но-я-гов-но-я-гов», чтобы ты почувствовал себя победителем?

– Ой, я тебя раздражаю, – произнес Стефан примирительным тоном.

– Ты забыл, что я знаю, кем ты был, – ответила Оснат. Она медленно завела руку за спину, нащупывая рукоятку пистолета. – А был ты хорошим человеком. Иначе в тебя не влюблялись бы.

– О, любили кучу уродов, а многим хорошим людям любви не досталось. Любовь – это не медаль, ее дают не только тем, кто сделал что-нибудь хорошее, – сказал Стефан.

– Как здорово, что ты не циник.

– Милая, право быть циником я заработал. Я много и тяжело работал для этого.

– Ну а сейчас – что тебе надо?



Стефан отошел и всплеснул руками, изображая облегчение.

– О! – воскликнул он. – Наконец-то правильный вопрос! Я хочу этот коктейль.

Рука Оснат оказалась уже почти в таком положении, чтобы можно было легко выхватить пистолет.

– Что-что?

– Думаешь, собрать все эти переживания в секретном подвале было единственной придурью мистера Вольфа? – сказал Стефан. – Доктор Хаим и мистер Вольф…[25] У него были разные периоды в жизни. Например, ты знала, что он пытался найти способ работать с водой – единственной жидкостью, в которой нельзя растворить переживания?

– Знала.

– А знала – зачем? Ты думала, для того, чтобы переживания дольше хранились? – Стефан поцокал языком. – Мистер Вольф собирался растворить переживания в водоемах, чтобы люди смогли «видеть вещи глазами других», испытывать «больше эмпатии друг к другу». Он думал, что если каждый узнает о переживаниях и точке зрения других людей, то в мире прекратятся войны. Вот только то, что он придумал, само было похоже на теракт. Загрязнить водоемы переживаниями – ну, честное слово! В конце концов он отказался от этой идеи. На радость всем. Но у него было еще много таких побочных проектов. Среди прочего – коктейль.

Теперь и Стефан скрестил руки за спиной.

– Коктейль, – продолжил он, – это смесь переживаний нескольких вождей – самых сильных из тех, кого знал мир. Вольф открыл, что умение сохранять переживания – гораздо древнее, чем он думал, и что некоторые исторические деятели – самые важные – смогли изготовить и хранили экстракт переживаний, связанных со своей властью, экстракт лидерства и всех его составляющих. Вольф нашел почти все эти переживания – и смешал их.

– Коктейль вождей?

– У него были и коктейли ученых, выдающихся художников – всякая такая муть. – Стефан махнул рукой. – Вольф приготовил коктейли для всех сфер жизни. Понятное дело, он был очень наивен. Знаешь, каково это – испытать на себе переживания, провалы, выводы Наполеона и Вашингтона? Знаешь, какая сила окажется в руках у того, кто раздобудет экстракт жизненной мудрости Цезаря, Сталина, Мао Цзэдуна и Ганнибала?

– И в этом все дело? Ты хочешь властвовать? – усмехнулась Оснат. – Хочешь быть вождем? Ты?

– Каждый хочет чего-то своего, – ответил Стефан. – Некоторые хотят тишины, богатства, любви. Но в конце концов, все это можно добыть из одного источника – власти. Силы. И покой, и тишина требуют умения управлять событиями вокруг себя, владеть тем, что происходит рядом, – и нужно, чтобы радиус был как можно больше. Хватит, я больше никому не слуга.



«У власти много ликов, – продолжал он про себя. – Ты пока даже не подозреваешь об их существовании. Власть – это заставлять людей действовать из-за страха боли, власть – это заставлять людей думать, что они совершают поступки ради себя, когда, в сущности, они делают это только для выполнения твоих желаний. Это заставлять людей влюбляться в тебя. Смотри: ты сейчас стоишь и пытаешься бороться сама с собой, милая моя. Ты не понимаешь, что я уже победил – просто потому что власть у меня?

Я учился у самых больших профессионалов, постиг принципы. Идти к цели тихо, долго, запастись терпением. Наращивать силу постепенно. Минутная догадка, когда я понял, что значит быть переживателем, с годами приобрела абсолютно четкие контуры. Передавать переживания другим, пересаживать их другим – в этом и заключается власть. Так можно заставить людей думать так же, как ты, видеть мир твоими глазами.

Но здесь заключена опасность: слишком много людей захотят ступить на тот же путь, что и ты. Поэтому нужно избавиться от конкурентов. Тот блондин на выходе из клуба был всего лишь первым в списке. Постепенно, год за годом, я делаю так, чтобы все остальные переживатели сошли с дистанции. Я останусь последним и единственным, и именно я буду тем, кто растворит свою точку зрения – если не в воде, то в каком-нибудь другом веществе. И я пропитаю ею всех.

Ты – маленькая и глупая, ты не видишь картины целиком, а вот в моей жизни последние годы – это упорное и методичное движение к цели. И я добьюсь своего, но ты, моя милая, этого уже не увидишь. Тебе предстоит выбыть из игры».



– Пришло мое время. И я добьюсь своего – с коктейлем или без.

Он улыбнулся, обнажив белые зубы.

– Но я бы хотел с ним. И тут ты мне поможешь.

Оснат вытащила пистолет и направила его в лицо Стефану. Рука прямая и почти не дрожит.

– Или нет, – сказала она.

Стефан вытаращил глаза:

– Ой, смотрите! Пистолет! – Он поводил головой из стороны в сторону, как будто проверяя прицел Оснат. Она передвигала ствол, следя за ним. – Может, я ошибся? Нет! Ствол, курок, все дела! Прямо как настоящий! Как трогательно: у девочки есть пистолетик. – Он остановился и посмотрел на Оснат ледяным взглядом поверх ствола. – Это чтобы я впечатлился, да?

– У девочки есть пистолетик, и она выстрелит тебе в рожу, если ты не заткнешься, – сказала Оснат.

Стефан поднял палец, как будто раздумывая:

– Хм. Только мне кажется, что это не так. И я могу рассказать почему. По трем причинам.

Первая причина в том, что твоя влюбленность в меня еще не выветрилась. Я все еще дорог тебе – и не важно почему. Выстрелить мне в ногу – это пойти против всех твоих принципов. А выстрелить мне в рожу? Сомневаюсь…

Во-вторых, ты никогда никого не убивала. Ты уверена, что это очень трудно. Твоя культура вдолбила тебе, что есть действия, которые отличаются от всех остальных. Что они куда более значимы. Все, что связано со смертью, любовью, убийством. И только когда сам это делаешь, понимаешь, что это ничем не отличается от всех остальных вещей. По законам физики, пуля влетает в череп точно по тем же законам, по которым мяч взлетает в воздух. Уравнения – те же самые, только значения переменных чуть-чуть другие. А ты, милая моя, еще никому не стреляла в рожу. Ты пока не знаешь, как обыденно это может быть. Тебя остановит ощущение важности момента.

А в-третьих – для тебя это может быть самым важным, – ты до сих пор не сняла пистолет с предохранителя.

Оснат сглотнула слюну, но не опустила пистолет.

– Понимаешь, у предохранителя очень важная функция. Если не поставить пистолет на предохранитель, то есть риск случайно пустить себе пулю в ногу, а в твоем случае – чтобы ты не думала себе, что я все это время не видел, что у тебя за спиной пистолет, – в задницу. А это было бы жалко: такая красивая попка. Поэтому ты и ставишь пистолет на предохранитель. Но если действительно хочешь выстрелить, дорогая моя, – нужно снять пистолет с него. Профессионалы умеют делать это одним движением: вытаскивают пистолет – и сразу же снимают его с предохранителя. Или пользуются пистолетом без предохранителя. В любом случае это делается так.

И не успела Оснат моргнуть, как в руке у Стефана тоже появился пистолет. Они стояли друг против друга, вытянув вперед руки с оружием. Лицо каждого находилось всего в нескольких сантиметрах от мушки соперника.

– Понятно объяснил? – ледяным голосом спросил Стефан.



И так они стояли несколько секунд, по обе стороны стола, пока Оснат не пошевелила пальцем и не сдвинула предохранитель. Послышался легкий щелчок.

– Так? – спросила она.

Его губы тронула легкая улыбка.

– Да, – ответил он.

– Я рада, что ты доволен.

– Ты лучше, чем я думал, дорогая. Но мне кажется, мы знаем, кто из нас способен нажать на спусковой крючок.

– А если я поверну пистолет так, по-гангстерски? – сказала Оснат и повернула его на девяносто градусов. – Так выглядит суровее, нет? – спросила она.

– Ты смелая, признаю. По крайней мере, достаточно смелая для человека, которому целятся между глаз, – произнес он.

– Спасибо, – ответила Оснат и слегка улыбнулась.

– И она даже улыбается, – сказал Стефан, как будто бы сам себе. – О, это вдохновляет. Между нами: чему именно ты улыбаешься?

– Может быть, я знаю что-то, чего не знаешь ты? – спросила Оснат.

– Дай-ка подумать, – ответил Стефан. – Может, ты левша?

– Нет, – парировала Оснат. – Я не одна.



В глазах Стефана мелькнуло понимание – и через мгновение он отлетел в сторону. От силы удара его согнуло пополам, оружие вылетело из рук, он упал и ударился головой о бетонный пол. На том месте, где он стоял еще минуту назад, теперь был Бен.

– Я точно не помню, когда именно я научился этому приему, – сказал он, радостно сверкая глазами. – Кажется, это было в каком-то непальском монастыре. Но я почувствовал, что это будет самым удачным ударом под этим углом. Так вот сработала интуиция.

– Браво, просто браво! – сказала Оснат и указала на пол. – Он встает!

Бен увидел, как человек, одетый в черное, встряхивает головой и вскакивает на ноги.

Голова у Бена все еще болела от огромного количества выпитого и гудела так, будто по ней проходили целые шеренги солдат, но ясности мысли он не утратил. Более того, быстрые движения, которые проделывал человек перед ним – теперь он бежал к нему со страшными глазами, сжав кулаки, – казались ему знакомыми. Тело покалывало – и, когда человек в черном набросился на него, мышечная память (он не знал, что она у него есть!) заставила его руки двигаться так, чтобы блокировать удары.



Оказалось, что на самом деле все не так, как бывает в кино. Руки и ноги, когда ими машешь, не издают сексуального звука «вш-ш-ш-ш», а удары отзываются не глубоким барабанным стуком, а резким шлепком вроде пощечины. Мозг Бена успел отметить этот факт – о нем впервые узнаю́т, только когда дело доходит до настоящего боя, – пока Бен отражал удары противника. И делал это почти на автомате, как человек, который участвовал в таких боях всю жизнь.

Удар – удар – пинок – толчок – блокировка – удар. Как будто едешь домой знакомой дорогой, а сам при этом думаешь о чем-то другом. Толкнул – блокировал – уклонился от удара – ударил ногой… А сам он как будто стоит в сторонке и не понимает: кто это так дерется? Неужели я?

Часы, даже целые месяцы тренировок вдруг словно выплеснулись из него. Противник метит в глаза – сдвинься вправо; если ты ударишь ногой слева – попадешь ему в бок, причем сильно. Внимание: противник собирается ударить левой ногой, поднял руку – нужно ударить под ней. Все естественно, правильно и гладко.

Бен видел тело Стефана как карту, на которой зажигались и гасли лампочки, обозначавшие уязвимые места. Когда Стефан размахивал руками, их контуры казались тем более четкими, чем бо́льшую опасность таило в себе это движение. Да, это я, Бен. Это я дерусь. Неплохо, очень даже неплохо!

Бен выставил руку между кулаками Стефана так, чтобы перехватить его кулак – и в то же время отодвинуть в сторону его руку и сделать уязвимой грудную клетку, – и со всей силы ударил его в грудь. Но Стефан слегка повернулся – удар получился по касательной – и замахнулся ногой. Бен схватил его ногу и обратил силу его удара против него же, так что Стефан развернулся, но тут же сделал переворот в воздухе и приземлился в шаге от Бена, выставив вперед кулаки и улыбаясь.

– Знаешь, – сказал Стефан. – Ты дерешься очень неплохо для библиотекаря.

– Я журналист, – ответил Бен. – Попрошу не путать.

– Ладно, как скажешь, пусть будет журналист, – отозвался Стефан. – Только вот что меня смущает: если я потратил годы на то, чтобы овладеть боевыми искусствами, а потом усовершенствовать свои навыки, ты выбрал короткий путь. Некоторые могут назвать тебя обманщиком.

– Может быть, – согласился Бен, – хочешь, поговорим об этом и все решим?

– Нет, – ответил Стефан и отпрыгнул в сторону.



Бен понял, что произойдет, еще когда Стефан был в воздухе.

Его мозг быстро просчитал все, чем грозит этот прыжок, и предложил три возможных сценария. Все они заканчивались тем, что Бену придется сдаться. Когда Стефан приземлился по другую сторону стола, схватил Оснат за руку и начал стрелять из ее пистолета в Бена, – тот уже убегал, петляя между стеллажами.

Стефан схватил Оснат и швырнул ее на пол, вскочил на стол и продолжил стрельбу. Пули свистели в воздухе, разбивали бутылки, дырявили мешки, отскакивали от металлических полок.

Бен, согнувшись, бежал, задевая бутылки с переживаниями, и они падали и разбивались. Вокруг него летали осколки стекла и капли жидкости.

«И тогда я добрался до вершины, с которой открывался прекрасный вид» – капало на полку над ним, а капли «Я давил и давил на педали изо всех сил, пока не понял, что все соперники уже далеко позади» – намочили ему рубашку. На полу склада образовались лужицы. «Я спрыгнул со скалы с парашютом, ветер бил мне в лицо» – смешивалось с «Я пожал руку президенту, и он мне улыбнулся, рука у президента на удивление сухая».

С какой-то полки стекало, капля за каплей, «Двигатели. Гремели. А я. Закрыл. Глаза. Они. Вытолкнули. Нас. За пределы. Атмосферы».

– Вставай! – приказал Стефан Оснат, схватил ее за руку и рывком поднял.

В бешенстве он приставил ей пистолет к виску.

– Эй, хорош геройствовать! – закричал он. – Выходи – или я сейчас прикончу твою подружку. Давай, без резких движений.

За полками было тихо.

Стефан трясся от гнева и возбуждения.

– Считаю до трех – и стреляю! – крикнул он. – Выходи, без резких движений, руки вверх. Один!

За стеллажами – никакого движения. Где-то далеко тихо стекало на пол «Я обнял ее в темноте, и мы ждали, пока гроза пройдет».

– Два!

Оснат медленно выдохнула.

– Т…



Сверху на них бесшумно упала тень.

Оснат в ужасе закрыла глаза и услышала звук удара, а потом – сдавленный яростный крик Стефана. Она стояла неподвижно, сжав руки в кулаки, и пыталась понять, что происходит, по звукам. Наконец набралась смелости и открыла глаза. Двое мужчин друг против друга махали руками, наносили удары, пистолет переходил то к одному, то к другому… Оснат пыталась следить за ходом борьбы, но она развивалось слишком стремительно. Рот Стефана был раскрыт, были видны его зубы, а глаза Бена не отрывались от пистолета, за который они дрались.

Наконец Стефан сделал обманное движение и выхватил из руки Бена пистолет, одновременно ударив его под дых. Бен отпрыгнул назад, ушел от удара – но кончилось все тем, что Стефан оказался против него с пистолетом в руке, целясь ему в грудь.

У Оснат сердце замерло, но вдруг она заметила, что пистолет у Стефана как будто не целый, чего-то не хватает, а Бен, слегка улыбаясь, держит в руках длинный черный кусок металла – затвор.

Стефан не сказал ни слова.

Он бросил оружие, от которого теперь не было никакой пользы, и кинулся на Бена, а тот тоже отшвылнул свой трофей и отразил удар. Это может продолжаться бесконечно, подумал Бен. Его руки стали двигаться как будто сами по себе (почему я сделал именно такое движение правой рукой? А, чтобы блокировать этот удар. Забавно. Молодец).



– Стефан!

Бен поднял взгляд и увидел, что у Оснат в руке пистолет Стефана. Стефан, стоя к ней спиной, даже не повернулся. Он слегка улыбнулся и воспользовался секундным замешательством, чтобы ударить Бена в грудь и толкнуть его в проход между полками.

– Ты все еще не можешь выстрелить в меня, – процедил он и бросился к двери.

Оснат нажала на спусковой крючок на полсекунды позже, чем надо, и пуля попала в стену позади убегающего человека в черном.

– Стой! – услышал Бен свой рев.

Он бросился за Стефаном, промчался через подвал на лестницу, которая вела в бар, взбежал за ним по ступенькам.

Добежав до первого этажа, он еще успел увидеть, как Стефан распахивает дверь на улицу.

Их взгляды встретились – и Стефан чем-то запустил в него.

– Подарок! – крикнул он и исчез на улице.

Бен посмотрел на овальный предмет, летевший к нему. Один человек в нем все никак не мог понять, что это такое, но другой, куда более опытный, знал, чем может оказаться летающий овальный предмет.

– Граната! – крикнул он неожиданно для себя и бросился за барную стойку.

«Неустойку» сотряс взрыв.

21

Во-первых, давай-ка поговорим начистоту.

Ты сейчас сидишь на складе, в подвале, и читаешь меня без разрешения. Это ладно. Я написана в том числе и для того, чтобы меня читала ты. Но ты пытаешься смухлевать. Пропустить все нужные стадии – и сразу же получить результат. Мир устроен не так, и это не сработает – даже если у тебя в руках такая книжка, как я. Не смущай нас обеих своими попытками.

Ты сидишь скрестив ноги, а во рту у тебя до сих пор вкус лакрицы.

Добавить еще несколько подробностей, чтобы ты убедилась, что я тебя знаю? Чтобы ты не сомневалась, что эти слова именно о тебе?

Я могу.



Я могу рассказать тебе о твоем первом воспоминании. Тебе пять лет, ты лежишь на спине в своей кроватке. Ночь, уже давно пора спать, а на потолке над тобой – маленькие пятнышки света, звездочки, а между ними тонкие полосочки – так в комнату сквозь жалюзи проникает свет. Я могу рассказать о соревнованиях по плаванию, в которых ты участвовала в восемь лет: ты изо всех сил ударяла по воде, разрезая ее гребок за гребком, выиграла у других семи девочек; тебе было забавно слушать, как гул толпы появляется, когда ты выныриваешь, и смолкает, когда ты снова погружаешь голову в воду. Могу описать ощущение морозного воздуха, который наполняет легкие и освежает, когда ты прыгаешь с парашютом, отдаешься ощущению свободного падения, переворачиваешься в воздухе и растягиваешь секунды до того, как дернуть за кольцо.



Все говорят, что ты «совершенно чокнутая», «помешана на адреналине». Знаешь что? Может, они и правы. Но мы с тобой знаем, что это не вся правда. Ты можешь делать самые безумные вещи, только если знаешь, что вожжи в твоих руках. Совершать безумства – это для тебя почему-то единственный способ пережить сильные ощущения – и остаться собой.

Потому что свою жизненную теорию ты написала уже давно, когда ощутила, что дружба неразлейвода, которая зарождается еще в школе, – всего лишь ролевая игра, где все заранее понятно. Ведь, если честно, никому на свете нет дела до других, а все эти задушевные разговоры – только взаимовыгодный обмен хорошо сформулированными сентенциями о жизни. Он раскрыл мне секрет – и я должна поведать ему тайну. Она призналась в своей слабости – а теперь моя очередь.



В детстве ты была уверена, что если с тобой что-то произойдет, а ты никому об этом не расскажешь, то этого как будто и не было. Что все произошедшее покрыто туманом до тех пор, пока оно принадлежит только тебе. И лишь после того, как ты облечешь свои переживания в слова, расскажешь кому-нибудь еще, – оно обретет форму и станет реальностью. Когда ты выросла, ты впала в другую крайность. Ты довольствовалась тем, что переживала происходящее сама и не делилась впечатлениями ни с кем.

Потому что на самом деле настоящего слияния душ быть не может, думаешь ты. Когда ты произносишь слово, никто не слышит и не понимает его так, как ты. Оно состоит из смысловых слоев, которые отдаются эхом только для тебя. Между всеми нами – бесконечное пространство, и над ним нельзя построить мосты; хотим мы того или нет – мы никогда не поймем друг друга полностью. Всегда рядом, всегда почти, всегда около.

Каждого из нас покрывает невидимая оболочка, и через нее проходят наши мысли – но не сами по себе, а в виде слов, взглядов, многозначительных жестов. Расшифровывающее устройство, встроенное в оболочку других людей, считывает их – и переводит на язык идей. Но эти идеи никогда не совпадут с тем, что на самом деле думали мы. Мы одиночки, что бы мы ни делали. Мы настоящие, только когда мы одни, и всю жизнь мы ищем того, кто проникнет в наш мир, кто будет нам так близок, что с ним можно оставаться тем самым истинным «я», как и в одиночестве. И если мы такого человека не находим – мы его выдумываем.

Мы целуем кого-то и называем любовью всей своей жизни, но этот кто-то – совершенно обычный парень или обычная девушка – не самое подходящее воплощение великой нашей любви. А мы надеемся, что, может быть, если своим поцелуем проникнем глубоко, если будем целовать достаточно сильно, в один прекрасный день внешняя оболочка растрескается, отшелушится – и среди ее обломков забрезжит настоящая любовь.

А пока, в ожидании, мы произносим громкие и вечные слова. Любимый, моя жизнь, мой мир. Потому что кто же захочет ночью спать с разгоряченным партнером и возбужденно шептать ему на ухо: «Мой компромисс… Мой дорогой временный компромисс…»?



Взгляни хотя бы на парочку, которая сидит в машине, остановившейся рядом с тобой у светофора. Эти двое молчат, смотрят перед собой, ждут, когда красный свет сменится зеленым, когда сменится все вокруг, – а так и жизнь пройдет.

Одного взгляда в их мертвые глаза хватит, чтобы понять.

Соло. Вот наше естественное положение.

Искажение происходит тогда, когда людей запихивают в тесные пространства. В машины, в лифты, под свадебный балдахин, между стен трехкомнатной квартиры, в разворошенную кровать.



Не зря ты все время складываешь свой парашют сама и не готова никому его доверить. В этом проявляется не только твоя самостоятельность, это отчасти и потребность в свободном падении, в том, чтобы нырнуть под воду и достичь тишины. «Иначе будет слишком опасно, я сама все сделаю». Выпасть из самолета, при этом владея парашютом, лучше, чем упасть в объятия того, кто будет определять, что с тобой произойдет.

Поэтому всегда важно сказать парню на свидании: «Это несерьезно», «Я просто хочу немного развлечься», «Я не ищу настоящих отношений». Потому что если вдруг парашют не раскроется и с тобой что-нибудь случится – ты сама складывала его, это зона твоей ответственности. Но не дай бог, кто-нибудь пострадает из-за тебя – и ты будешь ответственна за другого человека.

Ты придумала теорию, ты уверена в своей полной правоте и в то же время так хочешь ошибиться. И вот вдруг кто-то подливает тебе какой-то жидкости в бокал – и теперь ты знаешь, что такое любить. Это новое чувство, которого ты никогда не испытывала, пробило к тебе путь – и даже если через день-два оно исчезнет, твоя теория будет опровергнута. На свете есть любовь.



Да, это история про яйцо и курицу. Нельзя любить, не веря, что это возможно, и нельзя верить, что это возможно, пока не полюбишь. Как весь мир с этим справляется? Это не твое дело. Тебе показали, как срезать дорогу. Поздравляю.

Кто-то подмешал тебе в стакан немножко любви. Теперь давай расскажи себе, что это невозможно.



Без возвышенного – мы ничтожные твари.

На свете так мало мест, где человек позволяет себе отдавать или отдаваться, не прося детальной расписки в трех экземплярах, без холодного аргументированного расчета.

Отказаться от этого возвышенного чувства, даже если тебе досталось всего несколько его капель, от мистического переживания – значит свести человеческое существование к химической реакции, сократить его до последовательности случаев и считать, что оно – всего лишь одна бескрайняя скучная тягомотина без ярких пятен.

Может, тебе дали возможность посмотреть на вещи под другим углом.

Да, мир несовершенен, неказист, полон царапин и дырок от мелкой лжи, от подделок.

Так он устроен.

Иногда что-нибудь соединяется, иногда что-нибудь рвется.

Это мир.

Неидеальный.

И в нем – неидеальные люди и компании, любовь в нем тоже неидеальная, вся в порезах, хрупкая, ломкая.



И все же это – мир, это – люди, а это – любовь, несмотря ни на что.

Неидеальная, но любовь.



А теперь, когда мы внедрили в твою красивую головку новую идею, настало время сказать тебе, чтобы ты закрыла книгу и подняла глаза. У тебя гость.

22

Из автобуса вышел Леон Венесуэла.

Он потрогал пальцем свои колючие усы, как делал всякий раз, когда его посещала мысль, достойная вздоха, – и вздохнул, конечно.

Он вспоминал, что когда-то у него была собственная серебристая машина. BMW. С откидывающимся верхом и подогреваемыми сиденьями. А теперь – автобус. Как пали сильные[26].

Когда-то все торговцы переживаниями на улице знали, кто такой Леон Венесуэла. Именно он вовремя понял, какое место на рынке переживаний займут впечатления от путешествий, и сумел накопить безумное количество поездок по всему миру, почти все – в маленьких бутылочках, как в мини-баре. Идея мини-бара была, без сомнения, просто гениальной.

Раньше он был просто Леоном Леви, но реализация партии из двадцати бутылок с отдыхом в Венесуэле оказалась первым шагом большой успешной карьеры и сделала ему имя – как в прямом, так и в переносном смысле.

Поначалу он торговал, как все. Устные договоренности, сделки на улице, попытки заключить договоры с магазинами напитков. Обычное поведение мелких торговцев переживаниями. Но потом в его мозгу созрела та самая гениальная идея – продавать настоящие путешествия «все включено».



Система была проста.

Клиент хотел отпуска – и получал отпуск. Настоящий. В гостинице в Тверии, в Нетании или в каком-нибудь шале на севере страны – не важно где. Главное, чтобы в комнате был мини-бар. У Леона Венесуэлы была разветвленная сеть контактов, он сотрудничал с управляющими гостиниц, в которых отдыхали клиенты. Он поставлял им бутылки с переживаниями, а они ставили их в мини-бар, «к услугам гостей». Гостиницы поднимали цену – включали в нее переживания, а прибыль делили пополам. Цены были куда выше, чем на переживания, которые продавались клиентам на улице. Здесь был свой стандарт качества, и клиенты соглашались заплатить больше, ведь, помимо переживания, они получали и «настоящий» отдых – реальную гостиницу, завтраки, услуги…

Так они ездили на выходные в Ашкелон, а возвращались с рассказами о двухнедельном отпуске на Тенерифе.

Все были довольны, а Леон – счастливее всех. Дело процветало, успех давал ему чувство… что он преуспевает, естественно.



Но времена меняются.

Мода проходит, деловые связи ослабевают, рынок обрушивается, потому что конкуренты обваливают цены. По улице Бен-Иегуды ходил один тип, который продавал путешествия в таблетках – даже не в бутылках, как это принято. Люди принимали их перед вечеринкой – и давай всем рассказывать, каково было в Париже в последний раз. Он продавал всем одно и то же путешествие, паразит, – и ему это сходило с рук!

Леон Венесуэла был вынужден делать то, что нужно для выживания. Снижал цену, пробовал всякие новые или экспериментальные переживания, начинал работать с новыми переживателями, а у них товар был не всегда качественный. Выбор все сокращался. Его поставщики уходили на пенсию или вовсе исчезали. Прибыль была уже далеко не такая, как раньше. Полгода назад он даже был вынужден пойти на «нормальную» работу и продержаться там почти два месяца, чтобы заплатить за квартиру. Дело труба, в общем.



Поэтому, когда ему позвонила Вентор, он тут же ответил, что уже едет. Что на автобусе – не сказал. Неприятно все-таки.

Но, может, у нее есть для него какое-нибудь предложение.

Вдруг она хочет отправить его куда-нибудь за переживанием? Давненько он этого не делал. Это может быть мило – если он все еще помнит, как это делать. По крайней мере, он очень надеется на это.

Он шел по улице, сунув руки в карманы.

Он переживет и эту полосу. Он выживатель. Или выживальщик – как ни назови.



Когда он толкнул дверь «Неустойки» и вошел, он сразу же увидел мадам Вентор: она сидела за столом и ждала его.

– Как дела, Вентура? – весело спросил Леон Венесуэла. Надо показать, что «дела в порядке». Финансовые прорехи не бывают привлекательны.

– Моя фамилия – Вентор, – ответила она. – Все нормально. А у тебя как дела, Леон?

Леон подбежал к ней вприпрыжку.

– Живем, живем, сама знаешь. В большом мире все по закону джунглей, но я пока держусь на плаву – стараюсь, по крайней мере.

Он осмотрелся:

– Что тут произошло? Была война? И стол в дырках, и… Что это? Что тут взорвалось?

– Небольшая авария, – ответила мадам Вентор. – В любом случае нам нужно поскорее сделать тут ремонт. Ущерб не больно-то велик. Нужно заменить барную стойку и немного подлатать потолок. Заменить столы – не проблема.

– Но… что стряслось-то?

Мадам Вентор встала и указала ему на стул за своим столиком.

– Садись, Леон, – сказала она.

Леон сел, а мадам Вентор тем временем зашла за стойку.

– Можно предложить тебе что-нибудь выпить? Может, пива?

– Пиво? – переспросил Леон. – В такой час?

– Давно ли ты стал пить пиво строго по часам?

– Ну ладно, – сдался Леон. – Но только чистое, хорошо?

– Чистое, – сказала мадам Вентор. – Совершенно обычное пиво. Думаешь, что при нынешнем состоянии рынка я потрачу на тебя пиво с переживанием? Абсолютно чистое пиво, шкет.

Леон терпеливо ждал, пока она наполнила два стакана до краев, села напротив и поставила стакан перед ним.

Он сделал несколько больших глотков.

– Так что нового в мире уличных торговцев?

– Ты же знаешь, что мы предпочитаем называть себя независимыми торговцами, – ответил Леон.

Мадам Вентор рассеянно отхлебнула немного пены.

– Как скажешь.

Леон вздохнул. Эти почти дружеские посиделки вдруг развязали ему язык.

– Непросто, – сказал он. – Качество товара, который продается на улице, все падает. Новых переживателей уже нет, а клиенты все время хотят чего-нибудь оригинального и интересного. Хуже того, крупные клиенты нанимают личных переживателей. Люди среднего достатка почти перестали покупать наш товар. Ты, конечно, замечала это и сама.

– Да, дело идет так себе, это все знают, – сказала Вентор. – Иногда ко мне обращаются с заказами, которые я не могу выполнить. А от этого страдает наша репутация.

– Но «Неустойка» еще считается почтенным заведением, со стандартом качества, – ответил Леон. – Как бы то ни было, это дело жизни Вольфа. Люди не забыли это. Мы же всегда считались менее «серьезными», но сегодня я вообще чувствую себя так, будто торгую поддельными «ролексами»: хожу по улицам и показываю людям, какой товар у меня под полой пиджака. «Эй, чувак, не хочешь купить немного Каира?» Дело трудное.

Мадам Вентор подняла стакан:

– За добрые времена.

– Которые были и еще будут, – поднял свой стакан и Леон.

– Обязательно.

Они чокнулись и молча выпили.



Наконец Леон поставил стакан и посмотрел на Вентор.

– Так зачем ты позвала меня? – спросил он. – Чем старый торговец, который уже давно не на пике, может помочь «Неустойке»?

– Если честно, – сказала мадам Вентор, – я подумала, что ты сможешь связать меня с Цвикой Большим.

У Леона Венесуэлы опустились плечи.

– Да ладно, – сказал он. – Забудь об этом.

– Вы в свое время очень тесно сотрудничали, – продолжила мадам Вентор. – Больше у тебя с ним нет связи?

– Нет, – ответил Леон. – Он умер. А перед этим мы поссорились из-за дела и расстались. А может, после этого. Это как посмотреть.

– Не поняла, – сказала мадам Вентор.

Леон вздохнул. Снова отпил пива.



– Мы с Цвикой вместе работали шесть лет. Я, как ты знаешь, продавал главным образом путешествия, а Цвика наладил контакт с переживателями, и они открывали рынки, на которые тогда было очень непросто выйти. Он занимался поездками к полюсам – Антарктика, Арктика – и в Африку. А я как раз расширял свой ассортимент, потому что моими контрагентами были главным образом те, кто ездил в классические европейские места и на Дальний Восток. И мы подружились.

Он был хорошим парнем, Цвика, из тех людей, которые все время заботятся об окружающих и больше, чем нужно, вкладываются во все, что делают. Это человек, который принимал происходящее близко к сердцу, у него все должно быть идеально, чтобы все были им довольны. Я все время ему говорил: «Успокойся, Цвика. Это вредно для сердца. Ты болен, у тебя воспаление ответственности. Тебе два раза в день нужно принимать пофигин – и отдыхать». Но он не слушал. Очень честным был. Как-то раз у нас случился крупный заказ – путешествие в Коста-Рику для модельного агентства. Модели без ума от Латинской Америки, но они не хотят ее в виде алкоголя. Они просят ее в виде муки́ или сахарной пудры и вдыхают вместо поездки. Ладно, не важно. В общем, у нашего переживателя началась морская болезнь, и все путешествие пошло псу под хвост. Оставались две недели. Цвика поехал туда сам и организовал себе такое путешествие, что просто обзавидуешься. Он дал мне попробовать – это действительно что-то особенное. В агентстве очень впечатлились и заказали у нас еще два путешествия – подлиннее. На него можно было положиться. Притом что это даже не была его территория.

– Настоящий друг, – сказала мадам Вентор. – Невероятное самопожертвование – взять и отправиться в такое путешествие.

– Ну разумеется, он и сам получил удовольствие. И все же, знаешь ли, не все бы так поступили. – Леон пожал плечами.

– А почему его звали Цвикой Большим? – спросила мадам Вентор. – Я так и не поняла. Он ведь был худенький.

– Его отец развелся, потом женился на женщине с ребенком, и его тоже звали Цвикой. Поскольку наш Цвика был чуть старше, его стали называть Цвика Большой, а второго – Цвика Маленький. У них еще были сестры-тезки: Хава Большая и Хава Маленькая. В этой семье вообще было много странных совпадений.

– А почему вы разорвали отношения? – спросила мадам Вентор.

– Он умер, – сказал Леон, – и решил, что уходит с рынка путешествий.

Мадам Вентор сощурилась.

– Что? – спросила она наконец.

– Он поехал в Конго отрабатывать какой-то заказ на поездку в прифронтовую зону, если не ошибаюсь, – ответил Леон. – Как бы то ни было, пока они выясняли всякие денежные вопросы, на них напала какая-то подпольная банда. Какая – понятия не имею. Не слежу за всеми этими африканскими подпольями, там постоянно все меняется, ты ж понимаешь. Я даже не уверен, что они сами знали, кто на них напал. Но Цвика получил пулю в шею. Потерял море крови. Его пытались спасти прямо там, но по дороге к врачу он умер. На шесть минут.

– Шесть минут?

– Да. Он пережил клиническую смерть продолжительностью в шесть минут. Его сердце перестало биться – ну и все прочие симптомы. Он почти совсем ушел – но, к счастью, они успели найти там какого-то врача, у которого были относительно современные аппараты. Ему дали электрошок – или что там они делают, – и он ожил. Только пока его не было, он пережил все вот это, что переживают при смерти. Большой свет, туннель, ощущение покоя и необъятной любви. Короче, он испытал это чертово просветление. И вернулся из Конго совсем другим, таким глубоким. Стал смотреть на жизнь иначе.