Я скосила глаза и посмотрела на пролетающий под нами пейзаж. Мы вылетели за пределы внутреннего города и двигались в сторону раскинувшихся в дюнах поселений.
– Тебе нравится летать, – заметил он.
Бесполезно было бы даже пытаться это отрицать.
– Нравится!
Не то слово. Матерь, были бы у меня такие крылья, меня бы пришлось силой стаскивать на землю.
– Необычно, – сказал он. – Тем, кто не умеет летать, первые несколько раз бывает отвратительно.
– Ты часто таскаешь по воздуху бескрылых женщин?
– Было дело. Большинство из них на меня стошнило.
– Еще все может быть. Не расслабляйся.
– Я думал, желудок у тебя такой же сильный, как воля.
Я вывернула шею, чтобы посмотреть на него.
– А насколько она сильна?
Он усмехнулся и, наклонившись поближе, сказал в ухо:
– Неоценимо. Чистая сталь. Ясное дело.
Ясное дело…
Мы приземлились во дворе фермы. Поселок находился за пределами даже самых дальних предместий Сивринажа, за дюнами. Мы пролетали маленький городок, но дом, к которому принес нас Райн, стоял далеко от ближайшей населенной улицы. Это был небольшой, но изящный домик, сложенный из песочно-серого кирпича. Повсюду росла трава, даже под холодным лунным светом казавшаяся кремовой с золотым отливом. Слева паслись лошади. Справа по пастбищам бродили овцы, козы и один мул, который с явным беспокойством подошел нас изучить.
Когда Райн опустил меня на землю, я чуть не рухнула. Колени дрожали и отказывались повиноваться. Но я больше следила за тем, как поморщился Райн, убирая крылья.
Он заметил, что я наблюдаю.
– Принцесса, прекрати делать такое лицо.
– Я не делаю.
Он страдальчески вздохнул:
– Ты и правда не знаешь, что постоянно корчишь гримасы?
Райн пошел к двери, а я следом, внезапно очень явственно ощущая мышцы лица. Не прав он. И вовсе не всегда я корчу…
Дверь открылась. На пороге стоял высокий стройный мужчина с копной пшеничных волос и широко улыбался, показывая острые клыки.
– Райн! Какой приятный сюрприз. Мише будет в восторге. А…
Его глаза, синие, как небо, посмотрели на меня поверх плеча Райна. Хозяин отступил в сторону, впуская нас, и улыбка несколько поменялась – на какое-то удивленное и не вполне дружелюбное выражение.
– Да… А это… Мне кажется, я знаю, кто вы.
Хорошенькое приветствие. Мне его тон не понравился.
Райн покачал головой и коснулся моей спины.
– Как всегда, потрясающее гостеприимство, – проворчал он, и, может быть, мне показалось, но он ободряюще погладил меня пальцами, подталкивая к двери.
Интерьер дома был под стать внешнему облику – простой, но аккуратный. Добротный, но не вычурный. Какая-то женщина с пепельно-каштановыми волосами, собранными пучком, направилась к двери в кухню, но резко остановилась.
– Орайя, – сказал Райн, – это Кайрис.
Он махнул на светловолосого мужчину, который с растерянной улыбкой помахал в ответ. Потом Райн указал на брюнетку:
– А это Кетура.
Ни кто они такие, ни какие отношения их связывают, он не пояснил.
7
Кетура не пошевелилась и не заговорила. Даже не моргнула.
Какая-то странная пустота окутала нас. Теперь все выжидали. Я ощутил, как улыбки и разговоры идут на убыль, и понял, что счастливый конец вовсе не предначертан, что равновесие между жизнью и смертью чрезвычайно не-устойчиво. Ко мне приблизился один из врачей, атлетически сложенный молодой человек, и, не представившись, глядя на меня как на привратника, распорядился: Скажите своей жене, чтобы тужилась сильнее. От новых схваток Сьюзи билась всем телом, как от жестокого насилия, а в промежутках стонала от изнеможения. Врач шмыгнул носом.
– Где Мише? – спросил Райн. – Наверху?
Она старается как может, враждебно заявил я и впервые всерьез испугался за Сьюзи.
Если в ближайшие десять минут не будет никаких изменений, сказал врач, начнем делать кесарево. И опять шмыгнул.
Он уже поднимался, взяв меня за локоть и отправив впереди себя. Это выглядело непринужденно, но я понимала, что он делает. Я выросла с Винсентом и хорошо знала, как обеспечивают безопасность.
Я спросил, что вообще происходит. Он вытер нос мятым платком в красный горох и объяснил, что, по мнению медперсонала, близнецы переплелись конечностями и застряли в родовых путях. Если положение не изменится, естественные роды станут невозможными. Чтобы извлечь младенцев из чрева матери, скорее всего, понадобится полостная операция.
– Вторая комната направо, – крикнул нам вслед Кайрис, но никто из хозяев с нами не пошел.
Дверь была приоткрыта. Райн постучал и открыл. Мише лежала в постели на мягких белых простынях и одеялах и смотрела в окно, держа на коленях забытую книгу.
Затем он добавил обычные в таких случаях оговорки – это, дескать, предварительное мнение, и естественные роды еще возможны. Но более чем десятиминутное промедление может иметь роковые последствия как для младенцев, так и для матери.
Когда она увидела Райна, ее лицо озарилось ликующей улыбкой. Мише поспешно села, готовая сорваться с кровати. Райн подошел на два шага, словно заметив то же, что и я, и приготовился ловить ее, пока она случайно не упала.
Когда мы начнем манипуляции, сказал он, приоритетной для нас будет жизнь матери.
– Даже не вздумай… – начал Райн.
А как же дети?
Но как только он оказался в пределах досягаемости, Мише подпрыгнула и так сильно обхватила его руками за шею, что он даже крякнул.
Он еще раз вытер свой изящный нос. За мятым носовым платком скрывалась гримаса.
Он пробормотал что-то неодобрительное, но не всерьез и не отстранился. Наконец Мише его отпустила, и когда она повернулась ко мне, ее улыбка каким-то образом смогла стать еще шире.
Сделаем все возможное, пообещал он.
Последние остатки моих сомнений исчезли. Мише выглядела абсолютно счастливой.
Я приблизился на четыре очень долгих шага к Сьюзи, чуть живой от нескончаемых мучений.
Я невольно потерла запястье.
Сьюзи, сказал я. Послушай, пожалуйста. Это серьезно.
У Мише был такой вид, будто она собиралась подскочить обняться ко мне, но для меня это было малость чересчур. Я удовлетворилась тем, что неловко ей помахала.
Это прозвучало фальшиво; нет, хуже – оскорбительно. И все же Сьюзи сумела сфокусировать на мне взгляд почти бесконечного доверия, как будто я один мог избавить ее от страданий. То, о чем я собирался ее просить, само по себе казалось низостью.
– Тебе лучше?
Ты должна как следует постараться, Сьюзи.
– Теперь – да! – произнесла она.
Я стараюсь, выдавила она, и я понял, что нанес ей удар и что она потеряла веру в себя.
Хотя было видно, что она еще страдает от боли, каждое ее слово бурлило энтузиазмом. Мы с Райном присели на край кровати, а Мише рассказала нам, чем она тут занимается: о ежедневных играх в карты с Кайрисом и об уроках садоводства с Кетурой; об именах, которые она раздала всем цыплятам; о том, что она медленно, но совершенно определенно завоевывает сердце одного старого норовистого мула с пастбища.
Стараюсь изо всех сил, едва слышно прошептала она.
Старайся еще больше, сгорая со стыда, приказал я.
– Не сомневаюсь, – ответил на это Райн, и я постаралась не обидеться, когда он подчеркнуто посмотрел на меня хитрым взглядом. – Ты ловко завоевываешь сердца существ со скверным характером.
Никак, судорожно выговорила Сьюзи, содрогаясь от новой волны схваток. Не могу, Киф! Нет! – вдруг закричала она. Нет, умоляю! Не надо! Нет!
Богиня. Подумать только, что всего час назад он сделал мне комплимент.
У нее вырвались хриплые, какие-то животные стоны; я снова ее терял; содрогаясь в конвульсиях, она проваливалась в пропасть. Лицо изменилось до неузнаваемости. Склонившись над ней, я повторял, что она справится. Но теперь стало ясно: чуда не произойдет. Кто-то похлопал по моему плечу, это был все тот же красавчик врач. Я отошел с ним в угол.
Мише задала нам миллион вопросов об испытании Полулуния, на которые я давала неловкие ответы, а Райн расцвечивал их оживленными восклицаниями. У Мише с каждой фразой расширялись глаза.
Ваша жена обессилела, сказал он, шмыгнул и продолжил: На младенцев приходится слишком большая нагрузка. Нужно оперировать.
– Боги небесные, – ахнула она, когда мы добрались до конца повествования. – Эта твоя робкая магия тебе пригодилась! Я же говорила! Всё в тебе.
Пять минут, взмолился я. Всего пять минут, большего не прошу.
Почудился ли мне в этих словах укол грусти, поспешно скрытый? Мой взгляд задержался на шрамах от ожогов, виднеющихся из-под ее рукава.
8
– Случайно, – пожала я плечами.
– Нет, это было просто невероятно! – сказал Райн, и мне пришлось отвести глаза.
Я вернулся к Сьюзи. Без всякой необходимости вытер ей лицо, без всякой необходимости взмолился. Она была далеко. Все ее существо было поглощено какой-то первобытной борьбой, оказавшейся ей не по силам. У нее вдруг вырвался такой вопль, каких я еще не слышал, – утробный, жуткий, полный ужаса. Как будто откуда-то из неведомых глубин к ней пришли новые силы; она призвала на помощь всю свою изнуренную плоть для следующих потуг.
Мы долго сидели у Мише, разговор от испытаний перешел на разные мелочи. Я говорила мало, предоставила обсуждение Мише и Райну, что меня вполне устраивало. Даже пожив с ними, я снова удивлялась теплоте их общения. Два человека, которым было исключительно удобно друг с другом.
Пока продолжали звучать эти леденящие душу крики, нечто среднее между предсмертными воплями и мольбой о жалости, между принятием и отторжением жизни, палату заполнило напряженное внимание, но для медиков это была повседневность, они сняли у Сьюзи все основные показатели, за негромкими разговорами проверили жизненно важные признаки. Сьюзи – ей это казалось необходимым – нашла мою руку. Пожатие было слабым, едва ощутимым, точнее сказать, она просто вложила свою ладонь в мою, не более того. Но когда я попытался вернуть ладонь жены на кровать, все ее тело содрогнулось, а пальцы сжались в замок. Сьюзи уплывала в недоступную даль, и я понял, что отпускать ее нельзя.
Наконец Райн взглянул в окно на небо.
По палате пронесся взволнованный гул. Оторвав взгляд от Сьюзи, я заметил, что белые халаты оживились.
– Время уже позднее, – с огорчением произнес он. – Надо идти. Нам еще обратно добираться.
Головка показалась, услышал я голос щекастой акушерки. Сьюзи высвободила руку из моей; между разведенными в стороны бедрами склонились сосредоточенные лица, а потом вперед пропустили акушерку. Несмотря на скопление профессионалов, она, похоже, оказалась единственной, кто способен был помочь Сьюзи при родах, – остальные ограничивались редкими пристальными взглядами и шепотом изрекали свои компетентные мнения.
Он встал и на этот раз не дал Мише возможности кинуться к нему, а сам заключил ее в объятия и крепко сжал.
– Поправляйся.
Я заметался. Между окровавленными бедрами Сьюзи то возникал, то исчезал осклизлый волосатый шарик. Повсюду была кровь и какая-то слизь. С каждым разом головка высовывалась чуть дальше, словно дразня этот мир, словно еще не решив, войти в него или остаться. В родильном зале установилась тишина.
– Ладно, – сказала она ему в плечо. – Осторожнее там. Покажи им всем.
Приготовиться, скомандовал кто-то.
– А то!
И в этой тишине, когда решающий момент был уже совсем близко, я услышал Хайдля.
Я поежилась, отводя взгляд. В такие моменты неловко мешать.
Райн отстранился от Мише, поцеловал ее в макушку и еще раз попрощался, прежде чем пойти к двери.
У меня есть доказательства!
Я тоже смущенно выдавила из себя слова прощания и пошла следом за Райном, когда Мише меня окликнула:
Из недр Сьюзи появилась сформировавшаяся головка, которая казалась мне слишком большой, невероятно большой. Вся в кровавых сгустках, она напоминала скорее голову рептилии, какого-то земноводного, а не человеческую. И опять до меня донесся все тот же проклятый голос:
– Орайя!
Бери, что можешь! Пока тебя не уничтожили!
Я обернулась.
Акушерка посуровела. Врачи взирали на нее с почтением, а она вновь давала указания Сьюзи, негромко требуя тужиться, расслабляться, напрягаться, будто руководила женским выступлением.
– И ты тоже, – тихо сказала она. – Ты тоже береги себя, ладно? Поосторожнее.
Сьюзи погрузилась еще глубже в свою боль, кричала, извивалась, звала Господа. Голубой больничный балахон сполз с одного плеча, обнажив сосок; на это никто не обращал внимания, в том числе и сама Сьюзи, но я все же прикрыл ее и тут же увидел, что балахон снова сполз.
У меня в груди заныло от ощущения вины – потому что на моих глазах Райн дал ей такое же обещание, а скоро мы оба его нарушим. Глядя на них двоих, хотелось сказать, что ему такое напутствие было нужнее.
Она подняла взгляд; мокрые волосы облепили потное лицо, глаза просили у меня совета или наставления, но я ничего не мог ей дать.
– Конечно, – сказала я.
Всем присутствующим было ясно: среди многочисленного хорошо обученного персонала Сьюзи осталась наедине со своим телом. Одна как перст.
– Спасибо, что пришла. Мне… Мне это очень важно, – кротко улыбнулась она. – И для него это тоже было очень важно.
Ей дали маску; я не уследил, долго ли она дышала газовой смесью; не признающая ни газа, ни петидина, Сьюзи вдыхала с жадностью. А я не мог выбросить из головы Хайдля. Сьюзи смотрела на меня откуда-то издалека, с немыслимого расстояния, как на какого-то пришельца, монстра; лицо ее искажалось, словно целиком превращаясь в крик.
Она протянула мне руку. Это были не объятия, – может, она знала, что это для меня будет слишком. Но вдруг неожиданно для себя я протянула руку в ответ. Для вампира у Мише были теплые пальцы, ее касание оказалось мягким и нежным. Она пожала мне руку.
Вот умница, сказала акушерка, умница, тужься сильней.
В горле у меня встал ком.
Я стараюсь, умоляюще выдавила Сьюзи, и тут у нее вырвался нутряной вопль, сопроводивший появление покрытых слизью хрупких плечиков, вслед за которыми высвободились ручонки и лягушачье тельце, все в крови и в первородной смазке. С последней схваткой выскользнули ножки.
– Надеюсь, ты быстро поправишься, – сказала я. – Рада, что ты выкарабкалась.
– Я тоже рада.
Младенца приняли, взвесили, а я даже не успел его толком разглядеть. Из дальнего угла донесся вскрик, больше похожий на сухое кряканье, вырвавшееся из еще мокрых легких. Сквозь шеренгу белых халатов я увидел брыкающиеся ножки-палочки и пенис, болтающийся под грушевидным тельцем. На меня нахлынула целая буря чувств: благодарность, страх, изумление, опустошенность и смятение оттого, что мне дозволили причаститься к такому.
Она выпустила мою руку, помахала мне, и я закрыла за собой дверь. Подойдя к верхней площадке лестницы, я остановилась. Снизу доносились приглушенные голоса. Суровые голоса.
Сьюзи застонала. Я повернулся к ней и увидел слегка опавший, содрогающийся живот.
Я не смогла удержаться. Я сказала себе, что не то чтобы подслушиваю, а просто… не заявляю о своем присутствии.
Замедлите! – гаркнул какой-то белый халат. Еще не время.
Очень-очень медленно я пошла по ступенькам, держась поближе к стене, чтобы они не скрипнули под моим весом. Остановилась я так, чтобы меня не заметили из дверей в столовую. Мне был виден краешек плеча Райна, стоявшего у дверного косяка.
Но было уже поздно. Что-то пошло не так. Я забыл, что все это время внутри оставался второй младенец.
– Вейл уже едет, – говорил Кайрис. – Даже везет с собой новую жену, можешь себе представить?
9
Он был сейчас похож на сплетничающую кумушку.
И вновь общий настрой в родильном зале изменился. Сьюзи просили сдерживать схватки, но они уже стали сутью ее самой.
– Жену? – кажется, удивился Райн. – Из Деры? А кто…
Господи! Пошел уже, ужаснулась побагровевшая акушерка. Да как быстро…
– Человек. Или по крайней мере была.
И когда она заняла свою позицию, из Сьюзи выплыло прозрачное яйцо, которое акушерка приняла в ладони как бесценный дар.
По тону Кайриса можно было представить, что он сейчас многозначительно посмотрел на Райна и отпил чаю.
В этом яйце плавало крошечное существо.
Долгое молчание. Мне едва было видно Райна, но я знала, что он сжался при этих словах. От него исходило неодобрение, густое, как дым.
Медики восторженно закричали, увидев розоватый и вместе с тем синюшный комочек, высоко поднятый акушеркой. Мы не могли отвести глаз от безмятежного создания, похожего на корень женьшеня в идеальном жидком мирке тесного плодного пузыря. Я чуть не задохнулся, когда акушерка бесцеремонно ткнула в него пальцем. Будто по мановению волшебной палочки пузырь просто исчез вместе с жидкостью, оставив в ладонях акушерки младенца-мальчика.
– Интересно, – сухим тоном сказал он.
– Действительно интересно, – оживленно поддакнул Кайрис. – Кетура, ты как считаешь?
У него были голубые глазенки, цвета неземного голубого фарфора, большие, широко распахнутые, похожие на бездонные летние небеса. Пару мгновений в приглушенном свете родилки они спокойно и неподвижно смотрели на меня в упор, подчеркивая мою ничтожную роль, и тогда все наполнилось смыслом, стало так, как и должно было быть.
Молчание.
Потом, так тихо, что я едва могла расслышать:
И опять я услышал Хайдля. Нечто произошло, но что именно? Я видел только своих родных, а слышал лишь Хайдля, Хайдля, Хайдля. Мне хотелось их оградить, но как? Я боялся, что Хайдль вот-вот нагрянет за ними, за мной, за нами. Все случилось так, как должно было, хорошо, умом я понимал, что лучше не пожелать. Только что я надеялся, что познаю некую правду жизни и она меня освободит. Так и произошло, но лишь на считаные мгновения.
– Ее тут быть не должно.
Почти сразу эта правда исчезла, как плодный мешок, растворившись в кровавом месиве, и мою эйфорию уничтожил голос Хайдля. Все, что виделось мне освобождением, вдруг обернулось лишением свободы, вся радость обернулась отчаянием.
– Это друг, – сказал Райн.
– Нет, не друг.
Передо мной была пара незнакомых, дергающихся зверушек, чуть ли не инопланетян с вихляющимися конечностями и с перекошенными лиловатыми мордочками. Мое земное существование грозило сделаться совершенно никчемным, если я не совершу чего-нибудь такого, что сможет сравниться с их рождением. Но что, кроме смерти, могло встать в один ряд с тем, что сейчас произошло у меня на глазах?
– Кетура, она друг, и ты должна это помнить.
Я изумилась. Вот чего я еще никогда не слышала в голосе Райна: властных ноток.
Мне отчаянно хотелось что-нибудь прочувствовать, что угодно, но голова заполнялась только словами Хайдля, его безумными мыслями, на меня накатывал какой-то ужас, и, как я ни противился, мне не удавалось стряхнуть ощущение, что его слова правдивы.
– Райн, ты знаешь, что он сейчас там вытворяет в эту самую минуту? – прошипела Кетура. – Сходи посмотри. Что он сделал с Генрой и Иской. Тебе нужно увидеть, скольких он убил.
У меня пересохло во рту. Генра и Иска – ришанские города. Один из них очень близко к местам, где я родилась, Салине. Там еще могли оставаться мои родные, если кто-то из моей прошлой жизни выжил в ту ночь, когда меня нашел Винсент.
Мир – это зло.
Значит, Кайрис и Кетура были ришанами. Мне не надо было видеть их крыльев, понятно было и по тому, что они говорили.
Я провел пальцем по щечке малыша, родившегося первым.
– Я и так знаю.
– И при этом все равно входишь с ней в эту дверь? Приводить Винсентову шлюшку к…
Ты проиграешь.
– Не смей, – резко сказал Райн. – Не смей говорить о ней в таком тоне.
Я коснулся ладонью крошечной теплой головки второго близнеца.
Мгновенно воцарилось молчание.
Понеси наказание. Будь уничтожен.
– Прошу прощения.
Меня вдруг захлестнула лавина чувств. Но все слова исходили от Хайдля.
Но, судя по тону, она вовсе не сожалела о сказанном.
Оглянись вокруг, Киф. Доказательство этого мира принадлежит мне.
Я сделала еще один шаг, и половица застонала, выдав мое присутствие. Три пары глаз повернулись на меня: Райна – невозмутимо-приветливые, Кайриса – откровенно любопытствующие и Кетуры – резкие и колючие.
Я вижу, у вас просто нет слов, сказала акушерка.
Я кашлянула и поспешно сбежала по ступеням.
Ничего правильного не существует. There is no right thing.
– Нам пора возвращаться, – сказал мне Райн. – Не хочется застрять снаружи Лунного дворца, когда начнется восход. – Он повернулся к Кетуре и Кайрису. – Передайте рагу Мише. Я скоро опять наведаюсь.
Да нет, неуверенно пробормотал я, а слова юродствующего Хайдля звенели у меня в ушах. Просто… просто такого я не ожидал.
И, не сказав больше ни слова, вывел меня за дверь, подхватил на руки и поднялся в воздух.
Весь пол был покрыт скользкой жидкостью, которая все еще сочилась из Сьюзи.
Мы летели в молчании.
Такое всегда неожиданно, сказала акушерка.
– Ты все это слышала? – спросил он наконец.
Конечно он понял. Я даже не стала отрицать.
Потом отошел послед: огромный, похожий на печенку, он не то вытек, не то шлепнулся в подставленный почкообразный лоток из нержавеющей стали, туда же вылились остатки крови и жидкости.
– Благодаря тебе это было легко.
И на этом все наконец-то закончилось.
– Кетура тревожится и злится. Как и многие сейчас. Поэтому она слегка… несдержанна.
Мне показалось, что он тщательно подбирает слова.
– Если бы я огорчалась оттого, что меня называют домашней зверушкой Винсента, или его шлюхой, или кем-то еще, как им захочется, мне некого было бы винить, кроме самой себя. Да ты сам ведь меня так называл!
Райн долго молчал. Мы оба понимали, что спорить тут не о чем.
– Жена Кетуры – в Салине, – сказал он. – Кетура за нее боится. Времена ненадежные.
Глава 14
Салине. От упоминания этого названия у меня заныло в груди – сочувствием и чем-то гораздо более горьким.
1
Я тоже переживала за Салине.
В лохматую обивку сидений мельбурнского такси въелся запах мельбурнского такси: вонь горелой пластмассы и застарелой мельбурнской блевотины. Открыв засаленный городской атлас Мельбурна, я показал водителю, каким маршрутом проехать через город Мельбурн в порт города Мельбурн. Таков уж был этот город. Наверное, таков он и сейчас.
– Я оттуда родом, – сказала я. – Из Салине.
Вы кто будете по профессии, я не расслышал? – переспросил таксист.
– Ты?
Писатель, – ответил я без особой убежденности.
– Там Винсент меня нашел. В человеческих кварталах. Когда усмирял бунт. Я хочу…
Раньше мне никогда не случалось произносить это вслух. Никому, кроме Винсента. Даже с Иланой я не делилась моей наивной, хрупкой мечтой.
Уж не Джез ли Демпстер, часом?
Я потерла колечко на мизинце.
Я опустил стекло окошка, глубоко вдохнул свежих выхлопных газов и стал думать, как смогу общаться с Хайдлем в этот последний день нашей совместной работы. У меня оставалось девять часов, чтобы преодолеть непреодолимое.
– Хочу туда когда-нибудь вернуться, – сказала я. – Погляжу, остался ли кто-нибудь из тех, кто меня тогда знал. Семья или… да кто угодно. Не важно.
Поразительно, что дело дошло хотя бы до этой черты. Когда я после рождения близнецов уже был близок к тому, чтобы позвонить Джину Пейли и поставить крест на этой истории, не кто иной, как Сьюзи убедила меня не сжигать мосты, сказав, что делать этого никак нельзя, поскольку нам нужны деньги. Как расплачиваться за дрова? За детскую кроватку? За детские стульчики?
Мы помолчали. Я не могла заставить себя посмотреть на него.
– Что? – спросила я. – Думаешь, это сказка?
Ей и самой все это не нравилось. Накануне ее выписали вместе с близнецами. Изможденная сверх всякой меры, она нуждалась в моей помощи, а я часами просиживал в своем, с позволения сказать, кабинете. Но, говоря ее словами, разве у нас был выбор? Мы слишком увязли. И оба понимали, что речь идет уже не о моих литературных или каких-либо иных амбициях, не о моем тщеславии, не об искусстве, а только о презренном металле – о наличности, которой нам не хватало на ипотечные выплаты и просто на выживание.
«Сказка». Так же я сказала о его надеждах на будущее маленькой девочки, которую он спас, – той, что так сильно напомнила мне меня саму.
После появления на свет близнецов, когда Сьюзи еще находилась в роддоме, а Бо – у ее родителей, я сразу засел за вторую редактуру, приготовив отдельную рукопись с пометками цветом в тех местах, которые вызывали у меня тревогу. Составил список предельно конкретных вопросов, чтобы задать их Хайдлю и устранить хотя бы самые вопиющие противоречия, – на этом настаивала Пия Карневейл. Я даже распечатал график, чтобы положить его перед Хайдлем. В графике предусматривался конкретный отрезок времени для работы над каждым спорным эпизодом с целью завершения рукописи за оставшиеся считаные часы. Затея была смехотворная. Надежды как-то по-другому заставить Хайдля сосредоточиться на работе уже не оставалось.
– Нет, – сказал он. – Я думаю, что семье, которую ты покинула, очень повезло, что ты у нее была.
Помимо этой нешуточной задачи, передо мной стояла и другая, не менее проблематичная. Учитывая полное равнодушие Хайдля к завершению мемуаров, Джин Пейли велел мне взять у него расписку (над формулировками акта приема-передачи потрудились юристы «Транспас») в том, что моя рукопись является подлинной и точной записью реальных событий.
Я расплылась в улыбке, но пожала плечами, испытав неловкость от такого комплимента.
Как только такси остановилось перед зданием «Транспас», у главного входа я увидел Рэя – на его обычном посту, возле бетонной кадки для цветов. День выдался сумрачный, собиралась, но еще не близилась гроза, и Рэй, казалось, застыл в таком же бесконечном ожидании. Он был настолько поглощен мыслями или воспоминаниями, что не замечал моего появления, пока я не окликнул его по имени.
– Кто они? – спросила я, меняя тему. – Кайрис и Кетура?
Медленно подняв голову, он все еще не отводил взгляда от земли, словно высматривая, не падают ли на нее редкие капли дождя, готовые тут же испариться.
– Друзья, – ответил он.
Зигги для нас потерян, сообщил Рэй.
Я выгнула шею и оглядела его скептическим взглядом, который он, должно быть, почувствовал, потому что посмотрел на меня так же:
Что такое?
– Что?
Да черт его знает. Вчера вечером на него было покушение.
Они не были «друзьями». Я это сразу поняла. Сначала не знала почему, а потом поняла, что теперь знаю, как выглядит Райн, когда общается с людьми, которых считает друзьями. Мише. Даже… даже, может быть, я.
Кому это понадобилось?
От моего пристального взгляда он усмехнулся:
Вот и он ломает голову. Думает, что… – Рэй покачал головой. Да откуда мне знать, что он думает? У него на шее следы удушения, я сам видел. Тут Рэй наконец посмотрел на меня. А кто знает? Ты? Я? Зигги?
– Ладно. Они… может быть, правильнее назвать их старыми соратниками. Я бы не пошел с ними пить пиво, но я им доверяю.
Но ты же с ним встречался, заметил я.
В это я поверить была готова. Не стал бы он отправлять Мише в таком беспомощном состоянии к тому, в ком не был бы абсолютно уверен.
Я? – спросил Рэй, искренне удивленный, что разговор принимает такой оборот.
Но – «соратники». То ли это слово? Кетура извинилась очень быстро, хотя с явной неохотой.
Ты с ним переговорил. Ты узнал от него про эту заваруху, о которой сейчас рассказываешь мне… и что же он себе думает? Давай поднимемся в кабинет.
– Ты ими командовал?
Он говорит, что я должен был находиться рядом с ним. Что я его подставил.
Райн, кажется, поразился, и я была этим очень довольна. Приятно, что я еще могу удивлять его так же, как он продолжает удивлять меня.
Брось, Рэй.
– Да, – сказал он. – Так и было. Принцесса, да ты соображаешь.
Но он сам отпустил меня на весь вечер. Сказал, что я ему не понадоблюсь.
– Когда?
Идем же.
– Давно. Мы были… ну… частной охраной, можно так выразиться.
Не могу, дружище.
Пошли.
А вот это уже любопытно. Я знала много вампирских правителей, располагавших собственными вооруженными отрядами. За ними повсюду таскались группки массивных бойцов с каменными лицами. Я с трудом могла себе представить Райна одним из них. Они были такими заурядными, а он… совсем наоборот.
Он приказал мне ждать здесь.
– «Можно так выразиться»? – дотошно уточнила я.
Чего ждать?
– Так будет точнее всего, – ответил он тоном, который пресекал дальнейшие расспросы.
Быть начеку.
Мы помолчали. Я смотрела, как под нами убегают дюны и крошечные городки, поблескивая серебром под ласковыми касаниями луны.
Йопта…
Ни с того ни с сего Райн сказал:
– Я так больше про тебя не думаю.
Вдруг опять появятся те, кто пытался его убить. Вернутся, чтобы закончить дело. Не знаю.
– Хм?
– Что ты ручная зверушка Винсента, или его шлюшка, или как там. Может, вначале и думал, но не сейчас. Я просто… Я хочу, чтобы ты знала.
Так ведь они могут войти оттуда. Я указал на дальний вход. Или вот оттуда, с парковки.
У меня сжалось горло.
Это ты ему расскажи! – взвился Рэй. – Вдолби ему в башку, мать твою! Отсюда мне его не защитить! Я должен рядом находиться.
Смешно сказать, но это прозвучало ценным признанием и оказалось неожиданно приятно: что меня определяют не через отношения с Винсентом. И я знала, что, хорошо это или плохо, но Райн действительно так думал.
Пойду наверх, сказал я и оставил Рэя нести бессмысленную, нелепую службу, которая почему-то завладела всем его вниманием, коль скоро он даже не заметил моего появления. При входе в «Транспас» я взглянул на его отражение: Рэй и сам уже выглядел не как телохранитель, обязанный принять на себя пулю, а как убийца, готовый нанести смертельный удар.
– Я должна поблагодарить тебя, что не называешь меня шлюхой? – невозмутимо спросила я.
2
– Орайя, да провались ты! – фыркнул он, покачав головой. – Айксовы титьки. Я пытаюсь сказать что-нибудь хорошее.
В директорском кабинете Хайдль опять не сидел за директорским столом, а расхаживал от стены к стене.
– Как мило.
Зигфрид! – окликнул я.
Я сделала вид, что закатываю глаза. Но когда разговор иссяк, я чуть поглубже угнездилась в объятия Райна.
Он поднял на меня взгляд, покачал головой и даже не остановился. Но в этот день я твердо решил сохранять спокойствие и не вестись на его уловки. Не поддаваться на провокации. Не злиться, не отвлекаться, не идти у него на поводу. Не терять терпения, не утрачивать интереса, а просто придерживаться намеченного графика. Тем или иным образом к концу дня следовало придать тексту если не точность, то хотя бы связность и – что самое главное – получить подпись Хайдля на акте приема-передачи работы.
Глава тридцать шестая
Сев за стол, я разложил рукопись и вопросы. Хайдль и бровью не повел.
На следующую ночь двери Лунного дворца оказались заперты снаружи.
Зигги, сказал я, поймав себя на том, что впервые перешел на развязный тон, но при этом не мог понять, возник он от презрения, от установившейся близости или от чего-то совершенно иного.