Воскресенье прошло в мучительном одиночестве. На улице было так жарко, что Карен даже под навесом на террасе не выдержала и укрылась в более прохладной гостиной. До этого она как минимум раза три оттаскивала Кенцо от забора, пытаясь внушить ему, что его постоянный лай когда-нибудь доставит им проблемы. Пес внимательно слушал хозяйку, но не собирался выполнять ее просьбу.

\"Наверное, Вольф уже влияет даже на него\", — подумала женщина.

В обед она съела сухой кусок хлеба, потому что не могла заставить себя ни сварить что-нибудь, ни хотя бы достать из холодильника шайбу сыра или немного масла. Попыталась почитать книгу, но вскоре поняла, что не может запомнить ни одной фразы. Чтобы заняться хоть чем-нибудь толковым, она включила наконец стиральную машину, заполненную наполовину, потому что в доме не набралось достаточно грязного белья. Карен стирала всего за день до этого, и Вольф отругал бы ее за такую трату электроэнергии. Если б, конечно, он это заметил, что совсем не факт…

Позже, когда было уже далеко за полдень, женщина почувствовала себя настолько одинокой, что позвонила своей матери, хотя уже заранее знала, что этот разговор не доставит ей удовольствия. Однако ее потребность услышать человеческий голос была настолько велика, что она согласна была выдержать даже свою мать.

Та, конечно же, сразу начала жаловаться на жару и на то, что у нее такой маленький балкон, и что жара еще больше скапливается в стене между камнями, и находиться там, да и вообще существовать на этом свете, становится невыносимым.

— Сад, вот что сейчас нужно, — сказала она, — красивый зеленый сад, где можно лежать на траве в тени дерева, а ветерок, словно веер, обдувает тебя воздухом… Как это было бы прекрасно!

Карен прекрасно знала, что если б у ее матери был такой сад, она и тогда жаловалась бы — на муравьев, или на щекочущие травинки, или на самолет, который в послеобеденное время один раз пролетел над ней. Но, несмотря на это, Карен почувствовала угрызения совести. Ей надо было пригласить маму в гости на выходные. Она слишком редко приглашала ее к себе, считаясь с Вольфом, который считал визиты тещи по воскресеньям просто непосильной обузой, но с ее стороны это было, конечно же, глупо, так как ее муж все равно шел своим путем и его не волновало ее одиночество.

\"Мне следует наконец начать делать то, что хочется\", — подумала Карен. Однако самым ужасным было то, что она сама точно не знала, чего хочет. По крайней мере, так ей порой казалось. Хотелось бы ей, чтобы мама по воскресеньям бывала у нее? Собственно, нет. Она только облегчила бы этим свою совесть, но это не доставило бы ей радости.

— Может быть, нам все-таки нужно было все решить иначе с нашим отпуском, — сказала Карен. — Вместо того чтобы везти Кенцо к тебе, лучше привезти тебя сюда. Тогда бы ты две недели пробыла в саду…

— Об этом не может быть и речи, — тут же прервала ее мать, — у вас, совершенно одна в этом большом доме… Да мне до смерти будет там скучно! Лучше, если Кенцо приедет ко мне.

— Ясно. Все останется, как запланировали, — тут же согласилась Карен, а про себя подумала: \"Только мне, собственно, уже не хочется уезжать. А почему бы мне не послать в отпуск Вольфа одного с детьми? Скучать по мне они уж точно не будут\".

— И?.. — спросила ее мать. — У тебя теперь все нормально?

— Что ты имеешь в виду? У меня что, было что-то не так?

— Ну, я про ту ночь, недавно. Когда ты ни с того, ни с сего позвонила среди ночи, потому что тебе показалось, что со мной что-то случилось. У меня тогда сложилось впечатление, что ты… что твои нервы немного сдали.

— Я позвонила не \"ни с того, ни с сего\", мама. Я ведь тебе объясняла. Раздался совершенно загадочный звонок, и…

Еще продолжая говорить, Карен подумала, как бессмысленно было еще раз рассказывать этот эпизод. Она пыталась найти понимание, но абсолютно точно не получит его. Маму совершенно не интересовало, как все происходило. У нее уже давно сложилось свое мнение, и она от него не отступит.

— Ну, а так, в общем-то, все в порядке, — сказала Карен в заключение и спросила себя, как бы отреагировала ее мать, если б она сейчас сказала, что ее брак, вероятно, подошел к концу. Что они с Вольфом больше не находят общий язык и что у них все, как ей кажется, в конце концов придет к расставанию.

Но ни о чем подобном Карен не упомянула и, поговорив еще о паре пустяков, закончила разговор.

Затем она пошла в сад. Приближался вечер, и жара уже не была такой несносной. Розы с другой стороны забора вызывали у нее жалость: их листья свисали, а цветы завяли. Недолго думая, она подтянула шланг и направила освежающий дождик на изнывающие от жажды соседские розовые кусты. Не важно, что говорил Вольф, — ведь ей несложно немного позаботиться о запущенном участке.

Карен подумала, как хорошо было бы иметь подругу. Чтобы в такой день, как сегодня, не пребывать в одиночестве, а посидеть с другой женщиной на террасе, попить чаю, а попозже и \"Просекко\" — и говорить обо всем на свете. И о проблемах в браке тоже. Это, пожалуй, и было самым фатальным в ситуации Карен: что у нее не было никого, с кем она могла бы поделиться своими печалями и тревогами. Никого, кто время от времени наводил бы ее на иные мысли. Никого, с кем она могла бы нахохотаться от всей души. Может быть, поэтому она и стала такой непривлекательной для Вольфа… Потому что была чудаковатой, слишком замкнутой в себе и слишком много копалась в своих мыслях.

Около шести часов появились дети — с мокрыми и растрепанными волосами, возбужденные и радостные. Они сбросили в прихожей свои сумки с вещами для бассейна и ринулись к телевизору, по которому шел какой-то сериал, от которого они были в восторге.

— А где же ваш отец? — спросила Карен, вытаскивая из сумки мокрые купальники и махровые полотенца, среди которых были и использованные жевательные резинки, и растаявший шоколад. При этом она заметила, что ее дочь потеряла один из шлепанцев для купания.

Дети даже не оторвали взгляд от телевизора.

— Папа только высадил нас. Он еще раз поехал в офис, — сообщили они. — И сказал, чтобы мы не ждали его с ужином. Он вернется поздно.

Лишь много позже Карен стало ясно, что этот момент стал кульминационным. Только впоследствии она поняла, что в эту минуту, в конце этого долгого, одинокого, безутешного воскресенья в ней что-то умерло: надежда, что они с Вольфом снова найдут путь друг к другу, что каким-то таинственным образом смогут вычеркнуть из памяти последние годы и подхватить нить в том месте, где их отношения были еще красивыми, радостными и полными любви. Где-то глубоко в ней еще жила вера, что холод и враждебность в ее браке окажутся временным недугом, который через какое-то время будет вспоминаться лишь с легкой дрожью, а потом его очертания станут все больше и больше блекнуть, пока от него не останется лишь смутное пятно на прошлой жизни.

Теперь же эта вера потухла, бесповоротно и навсегда. Вольф высадил детей в конце воскресного дня, в который он оставил свою жену в одиночестве с утра до вечера, и даже не посчитал нужным выйти из машины и лично объяснить ей, почему он и вечер проведет вне дома. Он поручил сообщить об этом детям.

\"Я ему безразлична. Мои ощущения ему безразличны. Больше нет ничего, совсем ничегошеньки, что привязывало бы его ко мне\", — поняла Карен.

Карен приготовила детям ужин, но сама не стала есть. Все, что она делала, совершалось в своего рода трансе. Женщина повесила мокрое белье сушиться, полила цветы на балконе, прошла свой обычный круг с Кенцо и поболтала немного с хозяйкой другой собаки, позже даже не вспомнив, о чем они говорили. Потом отправила детей спать, посидела еще немного на террасе и впервые за много лет выкурила пару сигарет — она купила себе пачку в автомате, когда гуляла с Кенцо. В одиннадцать часов Вольф все еще не появился, и женщина отправилась в постель, но заснуть не могла. Она лежала, уставившись в темноту широко открытыми глазами. Это был конец. Конец между ней и Вольфом, и для нее теперь важно было только одно: какие шаги следует сделать, чтобы сохранить самоуважение. Или вернуть его. Потому что от уважения к себе у нее не много осталось.

Когда Карен услышала шум у входной двери, она приподнялась и посмотрела на светящееся табло на электронном будильнике. Почти половина третьего. Вряд ли Вольф так долго сидел в офисе. Карен знобило, и у нее — впервые — не было желания говорить с ним. Желания спросить его, где он был и почему ни словом не обмолвился о своих планах на вечер. У нее вообще не было никакого желания что-либо еще выяснять с ним. Она притворилась спящей, когда муж вошел в спальню и лег рядом с ней. Он двигался необычайно тихо и осторожно, явно надеясь, что все обойдется без разговора.

На следующее утро, за завтраком, Карен тоже ни единым словом не обмолвилась о прошедшем вечере, и, как ей показалось, это вызвало в Вольфе небольшое раздражение. Но ей было все равно. Никакой стратегии она своим поведением больше не преследовала.

В понедельник вечером ее муж опять появился, когда она уже спала. Но и во вторник утром она не заговорила об этом. Вольф теперь казался несколько обеспокоенным.

Когда он уехал, а дети ушли в школу, Карен начала готовить для себя гостевую комнату.

Это была очень маленькая, но уютная комната под крышей, с наклонными стенами, обоями в цветочек и обзорным окном, через которое просматривались сады соседей вплоть до окраины ближайшего леса. Совсем рядом находилась малюсенькая ванная, отделанная зеленым кафелем. Мать Карен когда-то жила здесь, наверху, и это временное проживание под крышей относилось к тем немногим вещам в ее жизни, по поводу которых она не ворчала.

Все дообеденное время Карен занималась тем, что относила свои вещи наверх и развешивала их в шкафу, размещала в ванной свои косметические принадлежности, заправляла кровать постельным бельем и складывала вокруг книги, которые были ей особенно дороги. В ее спальне висели две акварели с цветами, которые она нарисовала несколько месяцев назад. \"Когда я думала, что творчество поможет мне выбраться из депрессии\", — с горечью подумала женщина. Теперь она сняла их со стены и повесила в своем новом владении. Еще немного протерла везде пыль, поставила букет роз на стол и впустила горячий, летний воздух через широко открытое окно. После этого огляделась и сочла, что комната ей подходит. Это было первым шагом — поселиться наверху. Первым шагом на пути, который, как ей грезилось, будет длинным и каменистым, будет сопровождаться множеством препятствий.

\"Дело касается прежде всего твоего самоуважения, не меньше\", — убеждала она себя.

Затем Карен стала размышлять, что ей следует сделать дальше. Сейчас было важно действовать, а не сидеть сложа руки.

\"Я могла бы позвонить в бюро путешествий и узнать, сможем ли мы получить обратно какую-то часть денег, если я неожиданно откажусь от нашей поездки\", — раздумывала женщина. Как ни странно, но с переездом в другую комнату молниеносно решилась проблема, которая так долго мучила ее: теперь она знала, что не поедет в отпуск. Ее только удивляло, почему она так долго колебалась в этом вопросе.

В этот момент зазвонил телефон.

Карен помчалась вниз и ответила запыхавшимся голосом:

— Да! Алло?

— Что-то случилось? — спросил мужской голос, который показался ей смутно знакомым, хотя она не могла определить, кто это был.

— А кто говорит?

— Беккер. Пит Беккер. Я садовник Леновски…

— О, да… вспомнила! Привет! Почему вы думаете, что что-то случилось?

\"Я говорю, словно испуганная курица\", — подумала женщина.

— Ваш голос прозвучал так странно, когда вы подняли трубку.

— Правда?.. Нет, ничего.

\"Кроме того факта, что как раз рушится мой брак и я только что перебралась из нашей совместной спальни в другую комнату\", — добавила Карен про себя.

— Я, собственно, хотел лишь узнать, вернулись ли Леновски, — сказал Беккер. — Или, может, вы что-нибудь слышали о них…

Она покачала головой, хотя Пит не мог этого видеть.

— Нет. Ни то, ни другое. Всё без изменений.

— Я считаю, что нам следует вмешаться, — произнес садовник. — Мы ведь не можем делать вид, что нас все это не касается.

Странно, подумала Карен. Пит, которого она восприняла при знакомстве как вполне реалистичного и современного молодого человека, говорил и чувствовал то же самое, что снова и снова крутилось у нее в голове, когда она смотрела на покинутый соседский дом. Но стоило ей хоть что-то сказать по этому поводу, как Вольф сразу же давал ей понять, словно у нее расшалились нервы, что она истерична или же, по меньшей мере, со скуки ищет какие-нибудь события, которые освежили бы ее будни.

Следующим, особо важным шагом для нее станет научиться больше не принимать слова мужа за истину во всех случаях своей жизни.

— Так вы считаете, что нам следует обратиться в полицию? Я не знаю… у нас не возникнут неприятности, если мы их вызовем, а в конечном итоге все окажется напрасным? Я имею в виду, что, кроме какого-то дурного предчувствия, нам нечего им предъявить. — Внутренний голос подсказывал Карен, что на самом деле она боялась не полиции, а Вольфа. Женщина прекрасно могла представить себе его циничные, уничтожающие комментарии, если б она провоцировала действия полиции, которые, возможно, окажутся бессмысленными.

Пит ненадолго задумался.

— Я все-таки продолжаю считать, что можно будет залезть через балкон, — наконец произнес он. — Я мог бы сейчас приехать. Лестница у меня есть… это проще простого — залезть и попытаться открыть окно.

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет? Вы смогли бы присутствовать? Мне бы все же хотелось, чтобы кто-то подтвердил, что я действую не с целью взлома.

Женщина, в свою очередь, задумалась. Все это было так неожиданно и выглядело так сумасбродно, и в то же время…

Держа телефон у уха, она подошла к окну и посмотрела в сторону соседнего дома. Ее обдало холодом, который вовсе не был связан с температурой воздуха в этот день.

Карен взглянула на часы. Начало двенадцатого.

— Мои дети вернутся из школы в час, — произнесла она, — и до этого у меня есть время.

— О’кей, — сказал Беккер, — через пятнадцать минут я буду у вас.

Он тут же положил трубку, не дав собеседнице возможности еще раз все обдумать.

Тогда она направилась в ванную — в свою новую, личную ванную комнату под крышей — и причесала щеткой волосы, а затем пошла в гостиную, налила себе водки и выпила ее залпом.

И стала ждать.

2

Инга не представляла себе, что будет так трудно уговорить Ребекку пойти на прогулку. Она хоть и поняла со временем, что вся жизнь ее хозяйки подчинена одной-единственной стратегии — стратегии отхода, но масштабы того, насколько эта дама отгородилась от мира, ей полностью еще не открылись.

— Идите одна, Инга, — сказала Ребекка утром, когда ее гостья пришла к ней с предложением отправиться на прогулку к морю, а затем где-нибудь пообедать. — Это не для меня. Несмотря ни на что, вам следует получить хоть немного удовольствия от пребывания здесь. Вы считаете, что ваши ноги выдержат такую прогулку?

— Они уже почти зажили, — ответила Инга. — Но я все равно не думаю, что смогу в данный момент хоть от чего-либо получить удовольствие. Просто сидеть здесь и ждать… Я имею в виду, что сегодня спасатели в последний раз отправились на поиски Мариуса, и я все время думаю о том, что вдруг произойдет чудо и он войдет в дверь, а все, что случилось на судне, окажется дурным сном… Но я замечаю, как меня сводит с ума вся эта ситуация… — Она услышала, как несвязно говорит. — Я думаю, нам обеим пойдет на пользу небольшая прогулка.

— Я совершенно в иной ситуации, нежели вы, — тут же возразила Ребекка.

Инга посмотрела в окно. Этот день выдался более прохладным, чем предыдущие, хотя уже скоро должен наступить август, самый жаркий месяц в году. Небо было голубым, солнце ярко сияло, но с севера дул прохладный ветерок. Сегодня можно будет ходить, не плавясь на жаре.

— Пожалуйста! — Инга вновь повернулась к хозяйке дома. — На завтра я забронировала себе билет на самолет до дома. И до отъезда хотела пригласить вас на обед. Вы так много сделали для меня… пожалуйста, не говорите \"нет\"!

По Ребекке было видно, что ее это не осчастливило, но в конце концов она согласилась.

— Ну хорошо. Но я не хочу обедать в Лё-Брюске или в ближайшей округе. Не исключено, что мы встретим кого-нибудь, кто знал Феликса, и…

— Это было бы так плохо?

— Я не хочу никого видеть, — заявила Ребекка с резкими нотками в голосе, и Инга поняла, что если продолжит эту тему, то поставит крест на прогулке, выпрошенной с таким трудом.

Они немного проехали на машине в сторону Марселя. В одном месте Ребекка съехала с автострады, поколесила через несколько маленьких населенных пунктов и наконец остановилась на парковке в одной бухте.

— Так. Отсюда мы можем пойти по тропинке к утесу. А оттуда всегда открывается прекрасный вид на море и маленькие бухты, — объяснила она.

Тропинка была крутой и узкой, и им частенько приходилось идти друг за другом; и почти все время они, усердно карабкаясь и слушая рокот волн под ногами, вовсе не могли разговаривать друг с другом. Ребекка почти не обращала внимания на ландшафт вокруг них, но Инга постоянно останавливалась и любовалась сверкающей синевой моря. Вдали оно казалось обманчиво гладким и неподвижным, но волны, которые докатывались до скалистого берега, были мощными, с белыми, пенистыми гребнями. Молодая женщина спрашивала себя, действительно ли это море у ее ног стало Мариусу могилой. Эта мысль казалась ей чуждой, словно никак не соотносилась с ее жизнью. Мариус не мог быть мертвым. Инга почему-то постоянно думала, что она должна была бы это почувствовать, что его смерть — это нечто, что должно было сообщить ей о себе, не важно, каким образом. Но самым ужасным было то, что их совместная жизнь с Мариусом, так или иначе, закончилась. Если даже он появится вновь, все у них уже не будет так, как было раньше.

— Вы думаете о Мариусе, не так ли? — прервала тишину Ребекка. Она прошла уже довольно далеко, когда заметила, что ее спутница, полностью погруженная в свои мысли, отстала, и вернулась назад.

Инга кивнула.

— Я прощаюсь.

— Но вы ведь даже не знаете, действительно ли…

— Все равно я прощаюсь. Между нами все кончено. То время, что мы были вместе, прошло.

— Из-за той сцены на яхте?

Инга задумалась.

— Не только. Может быть, даже и не в первую очередь из-за нее. Я хочу сказать, что, как бы ни было ужасно стоять перед этим ставшим враз чужим человеком, слышать от него все эти сумасшедшие вещи, быть брошенной в каюту и оставленной там без сознания, все же впоследствии… — Инга стала подбирать нужные слова, посчитав, что то, что она испытывала и пыталась описать, звучит бредово. — На самом деле все это даже не было по-настоящему неожиданным. Хотя я никогда не предполагала, что такое произойдет. Но в последние дни поняла: где-то глубоко внутри себя я всегда предчувствовала, что что-то случится — хотя и не знала, что именно. Что-то в наших взаимоотношениях было не так, что-то совершенно не вязалось. Я только не хотела признаваться себе в этом, потому что…

— Потому что — что? — спросила Брандт.

Ее собеседница пожала плечами.

— Почему так много людей сами себя обманывают, если завязывают ошибочные отношения и, в принципе, точно знают, что они с партнером, которого выбрали себе, совершенно не подходят друг другу? Из боязни одиночества. Не хочется терять свою принадлежность к другому человеку. И чувство защищенности, даже если оно наигранно. Ведь это так прекрасно, когда дома кто-то ждет тебя, не так ли?

— Я знаю, — тихо произнесла Ребекка, не глядя на нее.

— Я всегда знала, что с Мариусом не всё в порядке, — продолжала Инга, — что-то неуловимое, что нельзя сформулировать. Оно и сейчас так. Я все еще стою перед загадкой, что с ним происходит. Но сейчас я точно знаю, что это было всегда. Буквально с первой минуты, как мы познакомились. Я ведь рассказывала вам о том эпизоде. А также о том, что в различных вариациях это красной нитью проходило через нашу совместную жизнь. Я всегда нервничала, когда мы находились среди других людей, всегда была в напряжении. Одно неверное слово в неподходящий момент могло вызвать катастрофу. Мариус — этот милый, радостный, простой Мариус — был на самом деле пороховой бочкой, которая могла в любой момент взорваться. Это нестерпимо — жить с пороховой бочкой.

— А вы действительно практически ничего не знаете о его прошлом? О том времени до вашего знакомства? О его семье, его окружении… откуда он?

Инга покачала головой.

— Я, в принципе, почти ничего не знаю. Он уходил от всех моих вопросов. Я никого не знаю из его семьи. Я, конечно же, хотела познакомиться с его родителями, но поначалу он все время находил довольно прозрачные отговорки, почему в очередной раз наша встреча не могла состояться, а потом со всей ясностью заявил, что его взаимоотношения с родителями не из лучших. А однажды был довольно грубым, заявив, что его отец — тоталитарное дерьмо. Я не хотела настаивать на том, чтобы он все равно представил меня своим родителям. Кроме того, я не считала таким уж необычным то обстоятельство, что он, по всей видимости, практически не имел контакта с ними. В университете много таких людей, кто наслаждается полной свободой, считая свою семью мещанской и ограниченной, и порывает с ней. Позже они вновь сближаются… и мне кажется, что-то в этом роде я предполагала и у Мариуса. Я подумала, что пока что ему нужна полная свобода, а потом, когда-нибудь, он и его родители увидят друг друга другими глазами.

— А своей семье вы его представили? — спросила Ребекка.

Инга кивнула.

— Я взяла его с собой к нам домой на наше первое совместное Рождество. Мы еще не были женаты и не жили вместе. Мариус тогда провел одно из предрождественских воскресений у своих родителей. После этого он был поистине неприветливым и дерзким, когда мы говорили по телефону, и заявил, что ни в коем случае не станет проводить с ними рождественский сочельник. Я не хотела, чтобы он был один, и пригласила его поехать со мной. Родом я из деревни на севере Германии, у нас большая семья, и все мы собираемся у моих родителей с двадцать третьего декабря по первое января. Это всегда так прекрасно и по-семейному, и мне хотелось, чтобы и Мариус поучаствовал в этом. Но…

— Не сложилось?

— Сложилось. Во всяком случае, не было никакого скандала или чего-то в этом роде. Но я страшно нервничала… — Инга взглянула на Ребекку. — Странно, не так ли? Я старалась не думать обо всем этом. В ту неделю у меня постоянно болела голова. Однажды чуть ли не до полноценной мигрени… Мой отец поехал ночью в дежурную аптеку, чтобы привезти болеутоляющее. Никто не мог себе этого объяснить, потому что я никогда раньше не страдала головными болями. Я чувствовала, что это связано с Мариусом. Нас было четырнадцать человек, мы проводили каждый день вместе, сидели за одним столом, и было весело, а я пребывала в страхе, что кто-нибудь вдруг скажет что-то не то. Или, точнее, кто-то бросит вполне обычную реплику, но которая может снова задеть какой-то критический нерв у Мариуса. Я чувствовала себя так, словно на целую неделю затаила дыхание.

— Неудивительно, что у вас заболела голова, — заметила Брандт.

— Да, не правда ли? Но я не хотела признавать эту взаимосвязь. Незадолго до нашего отъезда…

Инга запнулась, и Ребекка вопросительно взглянула на нее. Молодая женщина глубоко вздохнула.

— Незадолго до нашего отъезда я спросила свою мать, что она о нем думает. Это было тридцать первого декабря, в канун Нового года. Мариус отправился с моим отцом и братьями в деревенский кабачок. У всех тамошних мужчин такая традиция на тридцать первое декабря… Я чувствовала себя совершенно разбитой. Мариус один — среди как минимум сорока чужих мужчин, сельских жителей… Которые могут быть довольно грубыми, особенно если выпьют, и не исключено, что они возьмутся за утонченного городского хлыща… У меня опять были головные боли, и по мне это, видимо, было заметно. Во всяком случае, моя мать сказала, что я выгляжу очень бледной, и спросила, что со мной.

Инга все еще видела перед собой эту сцену: они с мамой в уютной кухне их дома с соломенной кровлей, совсем одни, чего с ними ни разу не случалось за прошедшие десять дней. Они вместе пили кофе, а на улице было уже почти темно, и пошел легкий снег. Через кухонное окно можно было взглянуть на кажущиеся бесконечными луга, простиравшиеся позади их сада. И у самого горизонта как раз начали растворяться в сумерках ивы.

— Ты не нравишься мне, Инга, — сказала ее мать. — Ты так изменилась… Такая скованная и беспокойная… Как зверь, который в любую секунду должен быть начеку.

Дочь засмеялась и сама заметила, что ее смех звучал натянуто.

— Может быть, виной тому учеба в универе. Или жизнь в городе… Там и ветер дует иначе, чем здесь!

— Может быть, — произнесла мать неуверенно. — Но ты уже так давно живешь в Мюнхене, так далеко от нас — и до сих пор казалось, что тебе это только на пользу…

Инга сделала глоток кофе и посмотрела в окно. Снежинки стали сыпаться гуще.

— Как тебе, собственно, Мариус? — спросила она как бы между прочим.

Ей показалось, что мать довольно долго размышляла — слишком долго.

— Его нелегко оценить, — сказала она наконец.

— Да? — спросила Инга с удивлением. Ее мать была самым позитивным человеком из всех известных ей людей, и она ожидала услышать соответствующий ответ. Или надеялась услышать — потому что ей было необходимо получить подтверждение того, что ее избранник хорош?

— У меня такое чувство, — осторожно произнесла мама, — что он очень сложный человек.

\"Наверняка найдется не так уж много людей, которые бы как-то связали Мариуса с прилагательным сложный, — подумала Инга. — Этот парень с беспутными изречениями и оригинальными идеями — сама сущность радости, которой не свойственно над чем-либо задумываться. Мариус, от которого порой ожидаешь немного больше серьезности, немного больше самоанализа… По-видимому, у мамы на этот счет совершенно другое мнение\".

— Он кажется мне чем-то вроде фасада здания, — продолжила тем временем ее мать, — за которым кроется что-то… мне тяжело описать это словами… за которым кроется, возможно, такое, о чем мне вовсе не хочется знать.

На кухне было очень тихо. Инга вспомнила, что тогда ей на грудь словно упала свинцовая тяжесть.

— Ты никогда еще не отзывалась о человеке так плохо, — произнесла она.

Мать с сочувствием взглянула на нее.

— Мне очень жаль, если это прозвучало для тебя так. Я не хотела говорить о нем плохо. Я только хотела сказать, что в нем есть что-то, что не укладывается в голове…

— То, что ты не хотела бы узнать.

Мама кивнула.

— Потому, что это вызывает у меня нервозность. Но это, возможно, связано и со мной самой.

\"Однако у меня это тоже вызывает нервозность\", — подумала Инга.

…В этот солнечный, июльский день на скалистой тропинке высоко над Средиземным морем та зимняя сцена на теплой кухне казалась ей очень далекой и одновременно близкой. Близкой потому, что она не утратила своей убедительности и актуальности.

Инга взглянула на Ребекку.

— Не то чтобы он не понравился моей матери. Скорее она чувствовала что-то, что внушало ей страх. Это совершенно другое. И это очень пугает.

— Но вы отстранились от ситуации?

— Конечно. В этом у меня уже был какой-то опыт. Я — самый младший ребенок в семье, и я внушила себе, что у мамы по отношению ко мне особенно выраженный инстинкт защиты. Что в любом мужчине, который приблизится ко мне, она будет видеть угрозу. Но я была рада, когда мы с Мариусом уехали второго января.

Они медленно продолжили свой путь. Теперь дорога была широкой, ровной и песчаной. Ребекка взглянула на часы.

— Почти половина двенадцатого. Через полчаса мы доберемся до Ла-Мадраж. Там есть одна очень хорошая пиццерия. \"У Анри\". Мы можем там что-нибудь поесть.

— С радостью. Особенно попить. Я очень хочу пить.

— А чья это была идея? — вдруг спросила Ребекка после нескольких минут молчания. — Я имею в виду, приехать сюда? На юг Франции?

— Его. Причем опять же совершенно спонтанно, ни с того ни с сего. У Мариуса появилась возможность позаимствовать у друга снаряжение для кемпинга, и он буквально обескуражил меня своим планом. У меня не было особого желания — я подумала о жаре, о переполненных пляжах сейчас, в разгар сезона… но его воодушевление не оставило мне никакого выхода. У меня было такое ощущение, что я обижу его, если стану слишком сильно придираться к его восхитительной идее.

— А ведь обида для него что красная тряпка для быка.

— Вот именно. В общем, я согласилась, и… — Инга пожала плечами. — И вот я стою здесь, где-то на прованском побережье у осколков моего брака.

— Но это, наверное, случилось бы рано или поздно и дома, в Германии.

— Конечно. Нас уже давно несло течением к концу, только я не хотела это осознавать.

Ребекка вновь остановилась.

— О чем я постоянно размышляю, — сказала она, — так это о том, почему у Мариуса в связи с моей персоной возникают невообразимые негативные чувства… да чуть ли не ненависть. Я ломаю себе голову, но мне ничего не приходит на ум. Я его не знаю, это совершенно точно…

— Но, может быть, он знает вас?

— Или он знал моего… умершего мужа. У них возникла какая-то проблема, и теперь он перенес ее на меня.

Инга наморщила лоб.

— Ваш муж был врачом, не так ли?

— Да, хирургом-кардиологом. Может такое быть, что в семье Мариуса был какой-то случай? Может быть, кто-то был недоволен работой моего мужа? Что-нибудь такое…

— Звучит убедительно, — ответила Инга. — Но самое ужасное то, что я почти ничего не знаю о Мариусе. Он никогда не говорил о своей семье.

— Все это кажется мне чересчур странным совпадением. Слишком странным. Мариус носит в себе — возможно, уже много лет — зло на моего умершего мужа или на меня. Никогда — ни в Германии, ни позже, здесь, в Лё-Брюске — он не встречался ни с моим мужем, ни со мной. И вдруг отправляется автостопом на юг Франции, а по пути его подбирает бывший друг моего мужа и привозит его прямиком в мой дом… Тут Мариус выясняет, что я и есть та персона, на которую он уже давно имеет зуб — или же, по крайней мере, вдова того мужчины, к которому он испытывает глубокое отвращение. И он решает украсть судно… — Ребекка перевела дыхание. — Такого не может быть, или… Так много случайностей…

— Порой происходят очень странные случайности, — сказала Инга, — но в данном случае все и в самом деле чересчур.

— Не может ли быть так, что он рассчитывал на то, что Максимилиан его подберет? — осторожно спросила Ребекка. — Что он как-то организовал эту встречу с ним?

— Я не знаю, как бы он смог это сделать, — недоуменно ответила ее спутница. — Он не мог предвидеть, что нам придется идти через это отдаленное село. Какая-то женщина высадила нас там. А Максимилиан появился в этом месте, потому что хотел объехать пробку на автостраде. Но эту пробку никак нельзя было запланировать или предвидеть.

Ребекка задумалась.

— У меня из головы никак не выходит одна фраза. Рассказывая мне о сцене на яхте, вы сказали, что Мариус заявил нечто вроде того, что ему не обязательно нужно знать меня, чтобы все знать обо мне. Это могло бы означать…

— Что?

— Это могло бы означать, что он действительно меня не знает. А также и моего умершего мужа. Но я означаю для него что-то, что он ненавидит. В таком случае случайность уже не будет таковой.

— И что бы это могло быть?

— Я не знаю… возможно, деньги? Дачный домик на берегу Средиземного моря. Яхта и то обстоятельство, что мой муж так хорошо меня застраховал, что мне не нужно работать и, тем не менее, я могу хорошо жить… Может быть, Мариус ненавидит состоятельных людей?

Инга покачала головой.

— Это мне и в другое время бросилось бы в глаза. И он уж точно бросил бы какую-нибудь фразу о богатых людях при других обстоятельствах. Но у меня никогда не складывалось такого впечатления, что он… завистливый человек.

— Может быть, он имеет что-то против врачей? Или психологов?

— Мне об этом ничего не известно.

— \"Детский крик\". Это организованное мной общество. Добровольное, призывающее проявлять инициативу в защиту детей, подвергнутых насилию. Может быть, в этом пункте вашего мужа могло что-то задеть?

Инга убрала волосы со лба. Ее знобило, хотя день был таким жарким и ее лицо было влажным от пота. \"Я просто ничего не знаю о нем!\"

— Я не знаю, — сказала она, — я не имею понятия, имел ли он когда-либо отношение к вашему обществу или к какой-либо другой подобной организации. Я просто-напросто не знаю!

К своему огорчению, молодая женщина вдруг заметила, что находится на грани того, чтобы разрыдаться.

— И возможно, я никогда об этом и не узнаю, — произнесла она дрожащим голосом. — Все это время мне кажется, будто я чувствую, что он еще жив, но дело в том, что это совершенно невероятно. Разве его уже давным-давно не нашли бы? Разве он тогда уже давно не объявился бы? А если он мертв…

Инга не могла дальше говорить, — вместо этого провела кулаками по глазам, чтобы остановить слезы. Она почувствовала, как Ребекка очень ласково погладила ее по руке.

— Что вы хотели сказать? \"Если он мертв\"…

Инга убрала руки от глаз. Ее веки горели, но ей удалось не заплакать.

— Если он мертв, то я потеряла не только своего мужа. Я ведь осталась одна против такого множества открытых вопросов… Тогда все получается так, словно нить моей жизни просто оборвалась и болтается теперь, ни с чем не связанная, с обтрепанным краем… Я ничего не знала — и никогда не узнаю. — Она горестно взглянула на собеседницу и увидела в ее глазах сочувствие и отзывчивость.

— Хочу вам кое-что пообещать, — сказала Ребекка. — Если все действительно сложится именно так, я помогу вам узнать все о прошлом Мариуса. Нет ни одного человека на этом свете без единой привязки к своему прошлому. Мы найдем эти следы — и вы сможете сложить частички мозаики, пока не получится цельная картина.

Инга кивнула.

\"Пока не получится цельная картина…\"

Ингу передернуло при мысли, что может получиться такая картина и что позже она пожалеет об увиденном.

3

Пит Беккер позвонил через двадцать минут. Карен к тому времени выпила уже три рюмки водки и чувствовала себя более-менее готовой к предстоящему приключению.

— Хай, — сказал Пит, — как дела?

Женщина улыбнулась — как ей показалось, с усилием.

— Сойдет. Я изрядно нервничаю, как подумаю о том, что нам предстоит…

— Я тоже, — признался Беккер.

Они взглянули друг на друга. Оба сознавали, что пока еще ничего не сделали и легко могут отступить от своего плана.

— Почему вы это делаете? — спросила Карен.

Садовник помедлил.

— Не знаю. Я думаю, что так должно быть, или… — Он переступил с одной ноги на другую и провел пальцами по своим волосам, словно давая себе некий толчок. — Да нет, черт побери, что я за ерунду говорю! Если честно, то я бросовый человек. У меня огромные проблемы. Кто сегодня еще нанимает садовника? Весь мир экономит, и если в скором будущем в моей жизни не произойдет что-то существенное, в ближайшие месяцы мне придется подавать заявление на получение социальной помощи.

— О, — произнесла Карен и тут же поняла, как глупо это прозвучало.

— Вот именно — о! — повторил Пит. — Таков мир по другую сторону комфортабельных личных домов с красивыми садами, классными машинами и ухоженными супругами. В этой стране происходит чертовски жесткая борьба за существование, можете мне поверить.

— Я живу не на Луне, — возразила его собеседница, — и в мире комфортабельных личных домов тоже существуют заботы и нужды, тут вы можете мне поверить.

— О’кей! — произнес садовник. Момент резкости и раздражения миновал; Беккер снова был милым, загорелым, беззаботным молодым человеком. — Это должно было стать чем-то вроде постоянной работы, которую мне предложил Леновски, — пояснил он. — Кроме работы в саду, в мои обязанности входили бы ремонтные работы снаружи и внутри дома. Кроме этого, я должен был, по необходимости, колоть дрова для камина и складывать их в поленницу, осенью подметать листья, а зимой убирать снег. В общем, всё в таком роде — вещи, с которыми пожилые люди уже не вполне справляются. За это он собирался платить мне ежемесячно фиксированную плату. Не бог весть какое состояние, нет, но основа, которая помогла бы мне перебиваться без ведомства социальной помощи. Я уже неделями только и думаю, что об этом единственном шансе. Понимаете? Меня убивает, что эти два старика, очевидно, пропали. Я просто должен знать, что с ними произошло. Вы можете считать меня жадным и расчетливым, но речь идет о моем существовании!

Карен прикрыла за собой дверь.

— Я не считаю вас жадным и расчетливым. Я понимаю вас и теперь вижу намного больше смысла в том, что мы делаем. Пойдемте.

Она почувствовала, что удивила его.

Машина Пита была припаркована перед участком соседей. Он перемахнул на погрузочную площадку своего автомобиля для перевозки грузов, выкрашенного в зеленый цвет, и снял оттуда лестницу, а Карен открыла ворота в сад. По дорожке, на которой еще больше подрос львинный зев, они прошли в заднюю часть сада, где остановились под каменным балконом. Веранда с запыленными подушками на стульях и смятой скатертью в углу представляла собой ту же унылую картину, что и несколько дней назад.

— У меня определенно дурное предчувствие, — сказала Карен.

— У меня тоже, — промолвил садовник и установил лестницу, которая без проблем доходила до верхней балюстрады. — Итак, я сейчас поднимусь наверх, чтобы выяснить, что там. А вы ждите здесь, внизу. В конце концов, у нас там, наверху, нет шансов проникнуть в дом.

Беккер поднялся наверх и скрылся из глаз Карен, перемахнув через балкон. Женщина уставилась ему вслед. За садовой изгородью, у нее во дворе, стоял Кенцо, который взволнованно лаял в их сторону.

— Видите что-нибудь? — крикнула Карен приглушенным голосом.

Пит появился около лестницы.

— Здесь действительно есть окно, на котором открыты жалюзи. Это наш единственный шанс.

— Но как вы хотите его открыть?

— У меня есть с собой стеклорез.

\"А он хорошо подготовился\", — подумала Карен и почувствовала, что ей крайне не по себе.

— Я попробую вырезать кусок стекла из окна, — продолжил Беккер, — чтобы просунуть руку и открыть окно изнутри.

— А если включена сигнализация?

Пит пожал плечами.

— На этот риск нам придется пойти.

— Мне подняться наверх?

— Да. Надеюсь, вы не боитесь высоты?

\"Это я сейчас узнаю\", — подумала Карен и приступила к подъему. Кенцо, видимо, так поразила эта картина, что он перестал лаять и широко открытыми глазами стал наблюдать за своей хозяйкой.

Наверху садовник помог ей на последнем этапе, когда она перебиралась через ограждение. Карен утвердилась на маленьком балконе, стряхивая пыль с джинсов. Вокруг нее стояли горшки терракотового цвета с геранью, бегонией и маргаритками, но вид у этих цветов был такой же жалкий, как и у их собратьев по несчастью внизу в саду: они торчали в засохшей земле, сильно увядшие, свесив головки.

— Смотрите, — сказал Пит, — вот это окно я хочу открыть.

Окно без жалюзи выглядело, как единственный живой глаз в кажущемся мертвым доме. Оно казалось безобидным и нормальным по сравнению с угрожающими признаками начинающегося процесса запущенности. С другой стороны окна свисали белоснежные кружевные гардины.

— Вы считаете, что сможете вырезать дырку в оконном стекле? — спросила Карен. Ее все больше одолевали сомнения. К тому же она не могла отделаться от ощущения, что за ними со всех сторон наблюдают. Ей казалось, что она страшно выделяется на этом балконе. Наверняка во всех соседних домах уже заметили, что здесь два человека пытаются пробраться по лестнице в пустующий дом, и теперь не спускают с них глаз. А может быть, кто-то уже вызывает полицию…

— Я буду рада, когда мы закончим здесь и сможем удалиться, — промямлила женщина.

Пит, держа стеклорез в руках, уже приставил его к стеклу возле оконной ручки.

— Это будет совсем несложно, — сказал он, не реагируя на слова Карен.

Звук был на удивление тихим. Своеобразный скрежет, хруст, а затем Беккер с помощью присоски без особых усилий вытянул круглый кусок стекла. Он осторожно положил его на пол, после чего просунул руку внутрь комнаты и открыл окно. Сигнализация не сработала. Оконные створки распахнулись.

В одно и то же мгновение Пит и Карен отпрянули назад. Вонь, хлынувшая на них, застала их врасплох. Она была просто убийственной. Она была сладковатой, режущей, и в ней сливалось все самое отвратительное, что только можно было себе вообразить. Это было так ужасно, что Пит молниеносно сделался серым вплоть до губ, а Карен вынуждена была отвернуться в сторону и зажать руками рот — ей пришлось бороться с едва сдерживаемыми позывами рвоты.

— Черт, — воскликнула она, когда вновь смогла говорить, — что это?!

Садовник отодвинул гардину в сторону. Было ясно, что и ему приходится бороться с тошнотой.

— Нам нужно туда, внутрь, — прохрипел он.

— Я не могу… — Женщина снова стала давиться.

— Я пойду. — Пит перемахнул через окно, и Карен, поколебавшись пару мгновений, последовала за ним, плотно прижав руку к лицу.

\"Это кошмар\", — подумала она.

Теперь ей стало понятно, что они обнаружат что-то ужасное.

* * *

Они нашли Фреда Леновски в ванной, располагавшейся сразу же рядом с комнатой, в которую они влезли. Он сидел голым на унитазе, его ступни были привязаны веревкой к эмалированному цоколю, руки связаны за спиной, а голову поддерживала в вертикальном положении бельевая веревка, которая пролегала под его подбородком, а затем шла вверх и крепилась на торчащем из потолка гвозде. Леновски выглядел гротескным образом униженным еще и потому, что он однозначно был мертв, но тем не менее был вынужден застыть в такой позе. К тому же старик уже начал разлагаться, и это жестоким образом исказило выражение его лица.

— Как… как он умер? — прошептала Карен и в то же время спросила себя, уместно ли теперь выяснять этот вопрос. Она стояла в дверях, застыв от страха, глядя на этого мертвого мужчину и слыша все усиливающийся грохот в ушах — или это был не такой уж громкий шум? Она не могла поверить своим глазам и очень надеялась, что не упадет в обморок. Невыносимая вонь разложения давила на нее со всех сторон; казалось, она полностью охватила весь дом. Карен пыталась дышать исключительно через рот. Какое-то мгновение она в полной панике подумала, что никогда не отделается от этого запаха.

Пит, который тоже какое-то мгновение был не в состоянии двигаться, сделал шаг к трупу.

— Ну, во всяком случае, это была не естественная смерть, — хрипло произнес он. Голос не совсем слушался его, и мужчина прокашлялся. — Ведь обычно не садишься на унитаз, чтобы умереть в связанном виде… — Садовник стоял теперь прямо перед мертвецом. — Понятия не имею, как он умер, — добавил он.

— Он уже давно… я имею в виду… можно определить, когда?.. — пробормотала Карен.

— Я что, судебный эксперт? — огрызнулся Беккер.

Женщина замолкла. \"Господи! Пусть это будет неправда!\" — молча молилась она, не осознавая в тот момент, какой триумф сможет отпраздновать в конце этого дня перед своим мужем. Ведь теперь было ясно, что она была права. Она не была истеричкой, не расшатала себе нервы, не сошла с ума. Она просто на сто процентов была права.

— Нам не следует к чему-либо прикасаться, — прошептала Карен.

— Это ясно, — ответил Пит и повернулся к ней. Она видела, что садовник, несмотря на свой загар, стал белым, как известь. — Нам надо выяснить, где госпожа Леновски.

— Я не уверена, что смогу, — ответила Карен чужим и тихим голосом, который она сперва даже не узнала.

Однако, несмотря на эти слова, женщина задом двинулась от двери и теперь оказалась посредине дома у внутренней лестницы дома. Здесь было сумрачно; свет проникал лишь из комнаты, в которой они открыли окно, и снизу, через цветные стекла входной двери в дом. Тем не менее женщина заметила, что в доме все выглядело как на поле битвы. Маленькие персидские коврики, раньше расстеленные повсюду, были сдвинуты с мест, а между ними разбросаны всевозможные предметы: рулоны с туалетной бумагой, авторучки, щетки и расчески, папки с документами, бумаги, записные книжки, содержимое корзинки с швейными принадлежностями, нижнее белье, журналы, запачканное одеяло… Пожелтевший квадрат на стене напоминал о том, что там долгое время что-то висело — наверное, зеркало, потому что внизу, на полу, лежали осколки стекла и какие-то металлические обломки, которые могли быть частью рамы.

— Вандализм, — сказал Беккер, который тоже вышел из ванной комнаты. — Какие-то типы, что влезли сюда, убили супружескую пару и затем разгромили весь дом.

— Но как… я не понимаю, как такое могло произойти, чтобы никто не заметил…

— Но ведь кто-то что-то заметил, — ответил Пит. — Разве вы не рассказывали мне, что ваша собака постоянно лаяла на этот дом? Она точно знала, что там произошло нечто страшное.

Они уставились друг на друга.

— Нам теперь надо поискать его жену, — садовник кивнул в сторону ванной.

— Или сразу вызвать полицию.

— Я сейчас спущусь по ступенькам, — сказал Пит и, балансируя, осторожно двинулся вперед, обходя предметы, разбросанные на лестнице. Карен, немного поколебавшись, последовала за ним.

Внизу все выглядело не лучше, чем наверху: там господствовал такой же разгром. На столе стояли два полупустых стакана с загустевшим желтым фруктовым соком. Почти пустая бутылка из-под вина, стоявшая на настенной полке, превратилась в ловушку для мух — там плавало множество трупов насекомых. Беккер наклонился и поднял плоскую картонку, несмотря на их намерение ни к чему не прикасаться.

— Я не могу в это поверить, — произнес он ошеломленно.

Карен разглядела, что это была упаковка от пиццы, причем из итальянской фирмы, которая поставляла свои товары на дом. Они с Вольфом и детьми сами часто делали там заказы. На картонке еще лежало несколько обгрызенных корок, которые, вероятно, теперь стали твердыми, как камень.

— Они себе еще и пиццу сюда заказали! — воскликнул Пит. — Убили стариков, расположились тут, да еще и заказали себе еду с доставкой…

Карен подумала о своих наблюдениях. Зажженный свет в ночи, открытые, а затем закрытые жалюзи — и при этом никакой реакции на ее звонки. В доме, возможно, длительное время кто-то находился, но не те двое, что на самом деле здесь жили. Они уже давно были убиты. Давно?..

Ей пришла в голову ужасная мысль, но она быстро отогнала ее от себя. \"Неужели этим двум старикам пришлось живыми какое-то время провести со своими убийцами?\"

Пит нажал на выключатель около двери, и стало так неожиданно светло, что Карен испуганно съежилась.

— Не надо, — сказала она, — на выключателе наверняка остались следы пальцев.

— Да, но в этом сумрачном свете едва можно что-либо различить. — Беккер задумчиво взглянул на картонку от пиццы. — Одна пицца… О чем это говорит? О том, что преступник один, или…

— Или другие оставили свои пустые упаковки где-то еще в доме, — заметила Карен, — аккуратностью они точно не отличались.

Садовник быстро шагнул к входной двери и рывком открыл ее. Она не была заперта. Перед ними лежал одичавший сад, расположенный перед домом. Все было залито ярким солнечным светом, какой бывает в середине дня в разгаре лета, а зеленый автомобиль Пита перед воротами, разрисованный цветами и фруктами, придавал всему вокруг поразительно успокаивающий вид.

— Зачем… — начала было Карен, но Беккер тут же пояснил:

— Я только хотел обеспечить нам запасной выход. Кто знает…

Женщина поняла, что он имеет в виду, и по спине у нее от ужаса побежали мурашки.

— Вы считаете, что… они еще здесь?

— Нет, так я, собственно, не думаю, — ответил Пит.

Они оба помолчали несколько минут, вслушались в абсолютную тишину темного, холодного дома. Снаружи щебетали птицы, жужжали пчелы. Внутри царило глубокое молчание.

— Я так не думаю, — повторил Беккер, — но осторожность не помешает.

Справа от них располагалась большая, полностью затемненная комната, очертания которой едва можно было различить. Еще со своего прошлого визита сюда Карен знала, что это гостиная. Поколебавшись, она вошла в нее.

— Нам нужен свет, — произнес Пит позади нее. Он прикоснулся к выключателю одним только ногтем, когда включал его.

Свет одним махом обнажил всю драму.

Грета Леновски лежала животом вниз на ковре перед закрытой дверью на террасу. Ее ноги были вывернуты гротескным образом. На ней были бежевого цвета рейтузы до колен, а сверху — цветастая ночная рубашка, задравшаяся до талии. Шею пожилой женщины обхватывал зеленый собачий ошейник, к которому был прикреплен такого же зеленого цвета поводок. Руки, вытянутые над головой, вцепились в телефонный аппарат, который, по всей видимости, стоял на вычурном столике в стиле бидермайер[5] около входной двери. Одна ее рука лежала на рычаге, другая крепко сжимала трубку. Грета Леновски была мертва, но, видимо, в последние минуты своей жизни она пыталась позвать на помощь по телефону. Может быть, у нее уже не хватило сил, чтобы набрать номер. Или она по какой-то причине не дождалась связи. А может быть, умерла, едва только сняв трубку… Ее унижали и мучили — собачий поводок ясно говорил об этом, но она еще нашла в себе силы, чтобы проползти через весь хаос когда-то такого ухоженного дома, чтобы добраться до спасительного аппарата. Вот только добралась она до него слишком поздно…

— Кто же на такое способен? — прошептала Карен. — Боже мой, кто же?!

Стоя посреди жестокого кошмара, который неожиданно обрушился на нее, она заметила, что ее рассудок отказывается воспринимать то, что видят ее глаза. Везде на ковре были большие пятна засохшей крови, но, как позже вспоминала Карен, в те минуты она постоянно пыталась внушить себе, что эти пятна являются рисунками, вплетенными в ковер, — только чтобы не думать еще и о других следах страшного преступления.

— Я сейчас вызову полицию, — сказал Пит. Он стал еще бледнее, если это вообще было возможно.