Нет, дождь здесь был совсем ни при чем, поняла я, нас не спасало то, что мы на холме. С высокого камня, в свете всех ламп, включенных в доме, мне было видно, что холм, на котором стоял дом, теперь был одним целым с необъятным водохранилищем. Поверхность воды была гладкой, казалось, что ее уровень везде одинаков. Когда-то раньше между холмом и водохранилищем была дорога – двухполосный отрезок Двадцать восьмого шоссе. От него ничего не осталось. Теперь вообще было непонятно, где заканчивалось водохранилище и начинался дом. Теперь казалось, что мы жили на берегу огромного неспокойного океана.

Воды водохранилища высвободились из своих стен, поднялись сюда, подкрались к нам, обхватили нас своими холодными пальцами. Оно пришло к нам.

И все из-за меня.

Руби балансировала на высоком камне, не отпуская меня, и пыталась придумать, что нам делать. Я молчала, хотя мое молчание вряд ли могло чем-то помочь, но она все равно продолжала крепко держать меня, чтобы я не соскользнула. Я подумала о Лондон, надеясь, что ей удалось выбраться. И сразу же вспомнила, что ей ничто не угрожает. Она могла отлично дышать под водой.

Питу понадобилась бы буксировка, чтобы уехать, да и на машине Руби, низеньком «Бьюике», вряд ли можно было отсюда выбраться. Из дома вышел Джона и сказал, что вода уже в подвале и ему потребуется взять в аренду насос, чтобы откачать ее, но в остальном дом в полном порядке и нам лучше зайти внутрь и обсохнуть.

– Ты взялся указывать, что мне делать? – рявкнула на него Руби, она и без того была озадачена, и ее терпению пришел конец.

– Но дождь уже кончился, – сказал Джона. – Вода скоро уйдет. Заходите уже в дом.

Она дерзко покачала головой. Но потом оглянулась на небольшое озеро, в которое превратился задний двор и на котором ее веранда казалась дрейфующим островом, и передумала.

– Мы поднимемся наверх, – объявила она. – Джона, завтра нас здесь уже не будет. Сделай так, чтобы моя машина смогла проехать по подъездной дорожке.

Подавленный Джона подошел ближе, капли с мокрых волос слезами скатывались по его татуировкам. Он понятия не имел, каким мы видели его, на кого он был похож, когда произнес:

– Детка, ты же несерьезно! Ты собираешься уехать только потому, что затопило подвал?

Я знала наверняка: моя сестра не была его «деткой». Она никому не позволяла так с собой обращаться, даже когда действительно была маленькой. Когда парень так называл ее, можно было не сомневаться – он терял Руби навсегда.

– О, подвал всего лишь одна из причин, – сказала моя сестра. – Остальные причины тебе известны. Не вынуждай меня перечислять их в присутствии моей младшей сестры.

Видимо, мы с Питом приехали в разгар их ссоры. Я старалась не смотреть на них, быть тактичной. А вот Пит смотрел, что было некрасиво. А потом заговорил, что было еще хуже:

– Эй, а как же я? А если ты скажешь это в моем присутствии?

– Как же ты? – спросила она. – Если не сможешь уехать отсюда, спи в машине.

Она шагнула с камня туда, где, казалось, было помельче. Вода была не очень глубокой, но темной, как камень, на котором мы стояли, пряча в себе все, что захватила, даже носки сапог. Руби попыталась обойти Джону, но он не пропустил ее, а схватил ее за руку, удерживая на месте.

Это было все равно что смотреть на блестящего бесстрашного жука, который хочет улететь, но переливающееся крылышко которого прижали булавкой. Руби пыталась освободиться, но Джона держал ее крепко. И вот она перестала сопротивляться, но он не ослабил хватку. Я больше не могла на это смотреть. Мне пришлось отвернуться.

– Ой, – услышала я ее голос. – У меня будет синяк.

– Не будет, – ответил он.

– Будет, еще как. Через час у меня на локте появится огромное лиловое пятно. Но у меня есть два свидетеля, которые скажут, откуда оно взялось.

Джона что-то забормотал – наверное, пытался лебезить, извиняться по-всякому, – потом раздался какой-то шорох и чавкающие звуки: видимо, Руби решила воспользоваться склизкой грязью под своими ногами. Я украдкой взглянула на них. Они стояли перед домом, он по-прежнему держал ее за руку, но уже не так крепко, как будто теперь опасался касаться ее и в то же время боялся отпустить. Его рубашка была заляпана грязью.

– Ты не можешь так поступить со мной, Руби, – тихо сказал Джона.

Но я его слышала. У меня были уши Руби – таких же формы и размера, со сросшейся мочкой. А Руби могла услышать, как ты грызешь ногти, даже будучи на другом этаже, и закричать, чтобы ты сейчас же перестал. Она могла слышать твои мысли, если ты думал достаточно громко, положив голову ей на плечо. Она могла услышать, что происходило на другом конце города.

Я отчетливо слышала голос Джоны, и тут он сказал моей сестре самые жалкие слова, которые только мог сказать взрослый мужчина, эти четыре пугающих слова: «Но я люблю тебя!» Еще же хуже было то, что он, помолчав, произнес потом: «А ты разве меня не любишь?»

Она не ответила. Она не отвечала так долго, что я уже начала думать, что Руби забыла о том, что они разговаривали, а мы с Питом молча наблюдали. Это было жестоко – то, как моя сестра медлила с ответом, ужасно, отвратительно, но в то же время так круто, что хотелось уметь так же.

Она убрала его пальцы со своей руки и потерла локоть. Потом взяла его ладонь в свою и положила ему на грудь, прямо туда, где сердце. Затем отпустила его, и он остался стоять с прижатой к груди рукой. Свою руку она убрала.

– С чего ты взял, что я тебя люблю? – сказала Руби.

Она пошлепала к дому, попросив меня знаком подождать чуть-чуть. Это «чуть-чуть» показалось мне ужасно долгим: оно вмещало мое балансирование на камне, Джону рядом, уничтоженного ее словами, и Пита, наоборот, приободрившегося, гадавшего, удастся ли ему получить второй шанс. Но вот она пришлепала обратно ко мне, так быстро, как только могла. В ее руке была пара галош, и Руби по очереди надела их на меня. Сестра бросила последний взгляд на темное неспокойное море позади дома, как будто они выиграли этот раунд, но следующий будет за ней, и мы пошагали ко входной двери, открыли ее за отверстие, где должна была быть ручка, и вошли в дом, оставляя грязные следы, которые потом кому-то придется убирать.

Меня не особо волновало, что она порвала с Джоной. За все эти годы я повидала много расставаний: какие-то были быстрыми и забывались так же быстро, какие-то – медленными и мучительными и требовали судебных запретов. Во время некоторых по комнате летали продукты, а в особо тяжелых случаях – что-нибудь посерьезнее, типа ботинок. Иногда было очень много слез. Но почти всегда, за редким исключением, уходила именно Руби. Она поворачивалась спиной, ее длинные темные волосы развевались вслед… Это была ее фирменная подпись, чтобы ее всегда помнили.

Но в этот раз она, казалось, была расстроена. Сестра терла глаза, и я не была уверена, что именно она вытирала – слезы или следы грязи. Может, дело было в доме, потому что раньше у нас никогда не было собственного дома. А может, она оплакивала свою веранду.

Сейчас мы были одни, и я хотела рассказать ей, что видела: как Лондон исчезла, а потом снова появилась на дороге, как она улизнула от нас, чтобы спуститься на ночь в водохранилище. Но если я собиралась рассказать ей об этом, то мне предстояло объяснить, как мы оказались за границей города. И мне пришлось бы признаться, что я догадалась, что происходит, когда Лондон пересекает ее. Что чары Руби действуют только здесь, в нашем маленьком городке.

А значит, если мы уедем, он рассыплется в прах.

– Нам нужны припасы, – сказала Руби, оставляя грязные следы по всей кухне. – Мы проведем ночь наверху и не будем спускаться. Так, на всякий случай.

Она забирала в охапку все, у чего не кончился срок годности: пакетики с орехами, горбушку хлеба с корицей, парочку немного перезрелых бананов, гроздь винограда. И ей каким-то образом удалось добыть чистую тарелку, чтобы все в нее сложить. Из-за этой чрезвычайной ситуации нам пришлось отказаться от нашей диеты. Потом сестра потащила меня наверх, через ворота.

Я знала, как работает ее ум. Однажды, много лет назад, когда у нашей матери была компания, Руби вывела нас из окна на крышу, затем на ветку дерева, затем на шпалеру соседей, а потом на их крыльцо, где мы прятались до утра. А все потому, что, если ей не нравилось то, что происходило, она предпочитала не смотреть. Иногда она уходила даже до самой возможности того, что что-то произойдет: она выскальзывала из машины прямо перед поцелуем, предвкушая момент отказа еще до самого отказа. Если бы сейчас остались хоть сколько видимые участки дороги, мы бы уже неслись по Двадцать восьмому шоссе. Но в нынешней ситуации нам оставалось лишь ждать и надеяться на утро.

Когда мы поднялись наверх, Руби закрыла дверь своей спальни и повернулась ко мне. Что ж, пришло время для разговора. Сейчас мне придется все ей рассказать.

Но она перехватила инициативу.

– Они знают, что ты вернулась, Хло. Объясни мне, как они узнали? Ты ходила плавать, несмотря на мой запрет, да? Проскользнула туда тайком?

Я все отрицала. Едва коснуться воды не то же самое, что нырнуть в нее. Легкое прикосновение пальцем не могло стать причиной происходящего. Или могло?

Чем больше я отпиралась, тем сильнее становилось ощущение, что в доме кроме нас было что-то еще. Этот запах – им провоняла вся мебель, дерево сочилось им, капельки конденсата выступили на поверхности. Воздух в комнате стал прохладнее, слишком прохладным для лета, для суши. Мы словно очутились глубоко под водой вместе с тем, что осталось от Олив, от его характерного холода сжимались даже мои кости.

Я подумала о том, что она сказала. Они. Значит, Руби тоже ощущала их присутствие.

Я заставила себя задать этот вопрос:

– Думаешь, они пробрались в дом?

Ее лицо застыло, и я похолодела еще больше, отступила на шаг к огромной кровати со столбиками, а потом забралась на кровать, чтобы мои ноги не касались пола.

Стены смотрели на нас, зная, о ком мы говорили, но не звали их. Тени на краске превращались в мрачные лица, с глазами такими же большими и серьезными, как у моей сестры, только без ресниц и необходимости моргать. Пальцы на ногах сжимались и чернели, соски свисали до пола, как дополнительные пальцы. Свет от лампы стал тускнеть, зеленые тени душили друг друга за длинные шеи.

Можно было подумать, что жители Олив поднялись на поверхность и ждали, когда мы начнем говорить. Они вырвались на свободу и старались заглушить свои первые за последние сто лет земные вдохи, чтобы слышать, что она будет говорить про них. Они ползли по холму, скользили по крыльцу, прижимали свои липкие руки к стенам. Они не боялись заноз. Они нашли «вдовью площадку». Они прижали свои мокрые уши к оконному стеклу и слушали.

Возможно, так оно и было. Возможно.

– Ты видела их? – спросила я.

Руби слабо кивнула.

– А Лондон?

– Конечно.

Я призналась, что девчонка обратилась в воздух прямо у меня в руках, но Руби даже глазом не моргнула. Я сказала, что видела, где она спит.

Сестра и на это не ответила.

– Ты могла утонуть, и это была бы моя вина, – вместо этого произнесла она. – У тебя никогда не было младшей сестры, поэтому ты не можешь знать, что я чувствовала. Что до сих пор чувствую. Как каждое утро я встаю и думаю о том, чему почти позволила случиться.

– Почти, – прошептала я.

– Почти, – подтвердила она. – Ради тебя я сделаю все что угодно – все. И я делала. Хочешь знать, что происходит, когда ты подвергаешь опасности свою младшую сестренку? На что это похоже?

– На что?

– Хочется умереть. Улечься под колеса грузовика, чтобы он переехал тебя столько раз, сколько понадобится, чтоб вкатать в асфальт. Когда принимаешь ванну, хочется бросить в нее фен. Хочется сделать все, только бы этого никогда не случалось.

И тут она улыбнулась. Глаза в стенах и окнах видели ее улыбку, но ничего не могли поделать.

– И вот я сделала.

По моей спине пробежали мурашки.

– Сделала, – повторила она. – Спасла тебя от утопления. Отдала им ее вместо тебя.

Стоило ей это произнести, как правда обрушилась на меня, словно водопад, струи которого бьют и бьют и еще долго продолжают бить по тебе после того, как ты был им сброшен. Я начала вспоминать. Как поплыла – но так и не доплыла до конца – через водохранилище. Тело в лодке не всегда было там, чтобы спасти меня от утопления.

Но Руби не поняла, что я что-то вспомнила.

– И теперь я устала. Посмотри на мешки под моими глазами. – Она подняла глаза, и я действительно увидела их: две лиловые чужеродные припухлости на ее лице. Я видела, как завиваются мелкими кудряшками ее волосы. Как на ее локтях появились сухие пятна и как между бровей залегла морщина. Я видела, что она принесла свою жертву. Ее усилия поддерживать все, как оно было, нанесли ущерб ее телу.

– А сейчас нам лучше лечь спать, – сказала Руби.

Она почти сразу погрузилась в глубокий сон, такой крепкий, что я не смогла бы разбудить ее.

Во сне ее лицо омрачилось. И она не разговаривала.



Эту последнюю ночь в доме мы провели вместе, и Руби цеплялась за меня, словно мы плыли на плоту в безбрежном океане, у нас давно закончилась еда и кому-то из нас предстояло уйти, уйти вниз, чтобы не съесть другую.

Той ночью мне не снились сны. Зато я вспоминала. Я вспомнила ночь два года назад, ту самую на камнях у края водохранилища, ту самую, которую засунула в бумажный пакет, потом в носок, скатала его и спрятала в дальнем ящике своего сознания, где хранилось все самое ужасное.

Плавать в водохранилище было противозаконно, но мы все равно это делали. И было невозможно переплыть его посреди ночи, но я решила попробовать. Моя сестра помогла бы мне добраться до другого берега – как если бы держала руку у меня под животом, поддерживая меня, чтобы никто не видел, – но вот только иногда она слишком много о себе воображала. Она посчитала, что ей не придется мне помогать. Она подумала, что я действительно смогу опуститься на дно и достать оттуда сувенир.

Потом я почувствовал, что вода становится холодной, и когда ледяной омут оказался со всех сторон, меня потянули вниз.

Мелькнула мысль об Олив. Может, они послали за мной – чтобы две холодные руки схватили меня и утащили на дно? Не это ли произошло? Не потому ли я наглоталась воды и не могла вздохнуть?

«Руби права», – думала я. Потому что я ощущала на себе их взгляды, взгляды жителей Олив, слышала, как они звали меня по имени: они уже знали, как меня зовут.

Она не ошиблась и в другом случае. Чем ближе я опускалась к Олив, тем меньше была моя потребность в воздухе. В моих легких было достаточно кислорода, чтобы продержаться в течение нескольких лет.

Наверное, в тот самый момент я утонула.

Потому что потом была только темнота.

А потом – ничего.

Но не потому что я умерла, а как раз наоборот. Я не умерла, потому что моя сестра обладала способностью подчинять себе весь мир, этот талант был у нее с самого детства. В панике она сделала первое, что пришло ей на ум: спасти меня, даже если это означало пожертвовать кем-то другим.

В одну короткую секунду Руби подняла меня из этой холодной глубины. Она послала мне лодку, за которую я могла бы подержаться, когда мне понадобилось отдышаться.

Я не спускалась в Олив, теперь я точно это вспомнила. Кое-кто другой занял мое место, чтобы я могла остаться здесь.

21

Не уходи

«Не уходи», – вот что я сказала бы, разбуди она меня. Но когда я проснулась от лучей солнца, которые разогнали тени со стен, очнулась ото сна на огромной кровати со скомканными, как после урагана, простынями, то кроме меня в комнате никого не было.

Было утро, и она исчезла.

На подушке рядом со мной лежала блестящая волосинка. У нас с Руби был одинаковый цвет волос, несмотря на то, что отцы у нас разные – глубокий, темно-коричневый оттенок с красноватыми всполохами. Но эта волосинка была не нашего цвета. Она была белой, как будто из нее выкачали весь пигмент. И когда я вытянула ее, она оказалась одной длины с моей рукой.

В телефоне было одно непрочитанное сообщение – я так и представила, как она сидит в этой комнате, в нескольких дюймах от меня, и печатает его, вместо того чтобы разбудить меня и сказать лично. Оно было лаконичным:

скоро вернусь хо


Я не знала, куда она подевалась – это был очередной ее секрет.

Сначала я выглянула в окно, чтобы проверить, всё ли еще мы затоплены, но на дворе остались лишь лужи и пятна грязи. Водохранилище невинно поблескивало через дорогу, уровень воды все еще был высоким, но не настолько, чтобы затопить дорогу.

Спустившись к кухне, я услышала, как Джона и Пит тоже недоумевали по поводу того, куда пропала Руби. Я выглянула из-за двери. Парни смотрели друг на друга так, будто, если она вдруг вернется и объявит, что выбирает лишь одного из них, они сейчас же откинут стол и сцепятся в схватке.

– Ее машины нет, – сказал Пит.

– Я видел, – ответил Джона. – Она забрала все свои вещи из гостиной. И еще все, что было наверху.

– Вода спала. Значит, ей не понадобилась помощь, чтобы уехать.

– Видимо, нет.

Она оба уставились на меня, когда я вошла, но ни один из них не пожелал мне доброго утра.

– Она оставила здесь Хлою, – сказал Пит, как будто я сейчас не доставала сладкие хлопья из шкафчика в двух шагах от него.

– Я уверен лишь в одном – она сбежала, оставив мне пятнадцатилетнего подростка, – сказал Джона.

– Шестнадцатилетнего, – поправила я, поедая хлопья прямо из коробки.

– Шестнадцатилетнего подростка, – исправился Джона.

– Чувак, не смотри на меня так, – сказал Пит. – Она не может остаться со мной. Я живу с родителями.

– Ну, здесь она тоже остаться не может, – ответил Джона.

– Хватит, – вмешалась я. – Она вернется домой. Она мне так сказала.

И она должна была вернуться, вот только я не знала, когда именно.



День проходил, а Руби не отвечала на сообщения. Приближалась ночь, а она так ни разу и не взяла трубку. К дому не приближался с ревом белый «Бьюик». Когда Пит вытащил свою машину из грязи и сказал, что может подвезти меня, я поехала с ним в город, чтобы отыскать ее. Но никто ее сегодня не видел.

По странному совпадению никто не видел сегодня и Лондон.

Я стояла на Грин вместе с друзьями Лондон, когда вдруг поняла, что мне нужно вернуться. Кто-то должен был отвезти меня. Прямо сейчас.

Я быстро придумала предлог.

– Сегодня так жарко, – невинным голосом объявила я. – Мне хочется поплавать. Давайте поедем на водохранилище.

Кэт, Дэмьен, Аша и Ванесса поддержали мою идею.

– Ну что, переплывешь его снова? Как в прошлый раз? – спросила меня Кэт, то ли находясь в полном неведении, то ли под кайфом, то ли всё вместе.

– Я думала, ты спросишь ее, не собирается ли она переплыть время, – сказала Аша.

– Вау! – ответила Кэт. – Это же невозможно.

– Ага, точно.

И они не ждали ответа – переплыву ли я его в этот раз, переплывала ли я его вообще. Мы поехали за машиной, но сначала каждому надо было где-то да остановиться, и на каждой такой остановке кто-то приглашал кого-то еще, и наша компания становилась все больше. Вскоре были собраны закуски, сигареты, фонарики и дешевое пиво, купленное в каком-то месте, где не спрашивали возраст. Слух облетел весь город, и количество подростков, которым захотелось поплавать, росло и росло. Их стало так много, что я сбилась со счета. Некоторых из них я даже не знала. Получилось, что я нечаянно устроила вечеринку.

Когда мы добрались до камней у берега, я даже не могла заставить себя посмотреть на воду. Я повернулась к водохранилищу спиной, взяла первое попавшееся протянутое мне пиво и, хотя оно было теплым и вспенилось после прогулки по лесу, попробовала сделать глоток, но облилась. Позади меня, в воде, слышался шепот, голоса бормотали что-то нечленораздельное, вряд ли даже это были слова. Я заметила, что вода подобралась необычайно близко к деревьям, казалось, она была темнее самой ночи, если такое вообще возможно, и такой глубокой, что там внизу были не просто города, а длинная дорога, ведущая дальше вниз, где кое-кто, кому не нужны легкие, чтобы дышать, мог, расплескивая воду, выйти из другого озера, в другом конце мира.

Я не стала заходить в воду. Потому что в последний раз, когда сделала это, обнаружила там мертвую девочку.

Но сегодня ее нигде не было. Как и моей сестры.

– Не надо! – закричала Кэт откуда-то из темноты, напугав меня. Но она всего лишь дурачилась со своими друзьями, в последний момент избежав падания в воду. Она говорила с кем-то из своих друзей, не со мной.

Дэмиен нырнул первым. Аша прыгнула с таким всплеском, будто ее вес был сто килограммов, хотя на самом деле она не весила и половины, и никто не мог понять, как она умудрилась наделать столько шуму. Ванесса возилась со своим лифчиком. Какая-то девушка, совершенно мне незнакомая, быстро разделась и прыгнула в воду, но потом я ее больше не видела. Кто-то толкал лодку; по берегу в беспорядке валялась обувь.

Здесь было так много людей – слишком много.

Я поддалась общему настроению. Стянула с себя обувь, сбросила футболку и шорты. Я могла прыгнуть в воду «бомбочкой», так нырок получался мощнее – я могла бы удариться о поверхность воды и пойти ко дну. А оказавшись под водой, оставалась бы там столько, сколько смогла. Я бы открыла глаза в надежде увидеть кого-нибудь. Может, жителя Олив, который рассказал бы мне, где моя сестра.

Я была уже у самой воды, когда вдруг раздался голос, эхом отскочивший от воды, камней и гор, обрамляющих звезды и луну в небе. Он доносился сразу отовсюду и из одного определенного места. И принадлежать он мог лишь одному человеку.

– Хлоя!

Все застыли на месте. Тишина накрыла ночь, исчезли звуки громких всплесков, и можно было услышать лишь журчание водохранилища, его дыхание – вдох-выдох, вдох-выдох. Я поняла, что все смотрят на меня. Потом захлюпала грязь, и она вышла из своего укрытия из камней и деревьев. Теперь все смотрели на нее.

У нее был фонарик, одна из тех промышленных моделей, которыми пользуются следователи для осмотра места преступления. Его луч нашел Ашу и Кэт, Дэмиена и Ванессу. Они были мокрыми, без одежды, и прикрывали руками все, что могли прикрыть. Но луч продолжал освещать их, то, как они дрожали в ставшей вдруг неприятной, враждебной ночи.

Я решила подать голос.

– Привет. Руби. Я здесь.

Луч ее фонарика еще раз пробежался по друзьям Лондон. Потом прилип к другим ребятам, которые присоединились к нам – кого-то из них я знала, кого-то нет, кто-то был в воде, а кто-то на камнях – лиц было слишком много, чтобы сосчитать. Такое ощущение, что здесь собрался весь наш городок, и только потому, что я предложила искупаться.

Руби осветила фонариком каждое лицо, пока не добралась до меня. Тогда она опустила фонарь, показав всем мой черный лифчик и синие, в цветочек трусы, не подходящие к верху и хлопковые, как у маленькой девочки.

– Ты забыла купальник, Хло, – сказала сестра. Она вышла на берег и махнула рукой на место рядом с собой – я должна была подойти туда. – Но у меня есть один с собой, в кармане. Давай, иди сюда и возьми.

Я видела, как она улыбается. И мне тут же захотелось никогда не видеть эту улыбку, потому что Руби ни разу в жизни мне не так не улыбалась. Эта улыбка предназначалась парню, который хотел узнать ее поближе, но ему не суждено было. Эта улыбка предназначалась девчонке, которая хотела быть похожей на нее, но никогда не станет, как она. Это была улыбка для идеального незнакомца.

Я слезла с валуна и пошла к ней. Все наблюдали за мной. А потом, подойдя к ней, я почувствовала, как все отвели глаза, как будто им больше не позволено было смотреть. Я похлопала карман Руби. Сначала правый. На ней были джинсы, подвернутые до колен. Было необычно видеть ее в джинсах. Ее ноги были мокрыми снизу: она была в воде, но не плавала.

В ее правом кармане оказались ржавый гвоздь, четвертак, пятак, пенни, зажигалка с голой гавайской танцовщицей, разломанная клубничная конфета и смятая пачка с одной сигаретой. Я забрала ее: сестра знала, как я хотела, чтобы она бросила.

Руби пожала плечами, продолжая улыбаться.

Я проверила ее левый карман и нашла там флакончик фиолетового лака для ногтей, тюбик губной помады винного цвета и ключ от машины. Честное слово, ума не приложу, как все это уместилось в ее карманах, ее джинсы были очень узкими. Купальника я так и не нашла.

– Где ты была? – прошептала я. – Где пропадала?

– Продолжай искать, – сказала она, не понижая голоса.

Руби развернулась – из заднего кармана ее джинсов выглядывал купальник. Но он был не мой, а ее. Ее любимое белое бикини, которое она прежде ни разу не разрешила мне надеть.

– Я же сказала, что вернусь, – тихим голосом ответила она. – Тебе следовало оставаться дома.

Я вытащила бикини, и Руби повернулась ко мне лицом.

– Но раз ты здесь, бери, он будет здорово на тебе смотреться. Прости, что так долго сюда добиралась, меня остановили.

– Но как ты узнала, что мы здесь?

– Я в курсе всего, что происходит в этом городке. Уж кому, как не тебе, это знать, Хло. – Она с разочарованием покачала головой. – Но это так мило! Ты только посмотри, сколько народу пришло.

– Я не… – Я не хотела, чтобы пришло столько людей. И тут до меня наконец дошли ее слова. – Руби, ты сказала, тебя остановили? Типа копы остановили?

Она вздохнула.

– Нет, белые медведи. Ну конечно, копы. Вернее, один коп. Усатый сотрудник полиции штата, который сказал мне, что я ехала очень быстро. Он расстегнул свою форму, поднял рубашку и показал мне татуировку – мне не понравилось, что на ней я была голой, но цвета были красивыми и волосы тоже – и я, конечно, подумала, что он отпустит меня. Но он вдруг сделался весь такой деловой и начал не спеша писать что-то на маленьком листочке бумаги, и, знаешь ли, это была далеко не любовная записка.

– Значит, это была штрафная квитанция.

Сестра пожала плечами.

– Коп с татуировкой, изображающей тебя, выписал тебе штрафную квитанцию, и ты… позволила ему?

Она поняла, к чему я клонила: в том мире, где жила Руби, где, как я думала, мы всё еще жили, ей не выписывали штрафов за превышение скорости и, если на то пошло, у нее не было седых волос. У нее не было тех проблем, что бывают у нормальных людей. Ее жизнь была похожа на мечту, воплотившуюся в реальность.

– Татуировка была так себе, – сказала Руби и вздохнула. – Иди и надевай купальник, Хло. Меня чуть не арестовали, пока я ехала сюда.

Она показала на заросли деревьев, где я могла бы уединиться. И тут же улыбнулась мне широкой ослепительной улыбкой, обнажившей все зубы. Что-то было не так, но она не говорила мне что. Вместо этого Руби демонстрировала мне свои зубы. Когда я попыталась проигнорировать ее улыбку и посмотреть ей в глаза, она отвернула фонарик в другую сторону.

Все остальные же замечали лишь эту ее улыбку. Я чувствовала, как они отвечают на нее, расслабляясь и возвращаясь к вечеринке. Как будто теперь у них было ее разрешение.

Я ушла, чтобы переодеться. Мне было все равно, я могла бы купаться и в нижнем белье, но Руби почему-то хотела, чтобы я надела ее бикини. Пришлось долго возиться с узелками и еще дольше нацеплять купальник на себя. И только когда я надела трусики и завязывала веревочки белого верха, меня вдруг осенило. Я ждала, что она отправит меня домой, но вместо этого сестра одела меня в свою одежду и позволила остаться.

Когда я вернулась на берег, Руби там уже не было. Зато я заметила Лондон. Она вышла из-за тех же деревьев, за которыми пряталась моя сестра, ее ноги были по колено в грязи, одежда промокла насквозь, как в тот раз, когда мы вместе попали под проливной дождь.

Она снова тусовалась с моей сестрой, пока меня так удобно не было рядом?

Конечно. Я прочитала это в ее взгляде. Все ее друзья тут же подскочили к ней и стали спрашивать, откуда она пришла и как долго была там, но Лондон смотрела только на меня. Она сказала мне: «Спасибо», как будто я только что сделала что-то для нее. И лишь через несколько секунд до меня дошло.

Однажды Лондон заняла мое место, и теперь настал мой черед занять ее. Мой черед изначально и мой черед снова.

Она где-то пропадала с моей сестрой, и теперь что-то изменилось.

Потом Лондон перешла по камням к компании своих друзей, и они окружили ее, а я осталась смотреть на воду в одиночестве.

Вскоре из воды показалась Руби, она вышла из того же самого скрытого темнотой места, из которого только что вернулась Лондон. Сестра подняла руку ладонью вверх, как будто хотела, чтобы я оставалась там, где стояла, на камнях, и ждала, когда она сама подойдет ко мне. Между нами было метра три воды – темной, неприятной, кажущейся глубже, чем было на самом деле (она едва доставала Руби до колен), – потом расстояние уменьшилось до нескольких сантиметров, и вот она уже стояла на сухом берегу.

– Даже не знаю, как тебе сказать, – начала Руби.

Сестра показала на Лондон, которая уже резвилась в воде со своими друзьями. Которая плескалась и радостно верещала, голая, промокшая насквозь. Которая ныряла в воду с головой и ни о чем не переживала.

Глаза Руби были отвратительного черного цвета, утратив былую яркость. Ночь поглотила все ее краски.

– Она им больше не нужна, Хло, – сказала сестра. – Они хотят то, что когда-то уже принадлежало им, Хло. Они хотят то, чего я никогда им не отдам. – Я никогда в жизни не видела ее такой беспомощной, такой беззащитной. – Хло, ты понимаешь? Я пыталась вернуть ее им, но это не сработало. Они знали, что все это время я обманывала их. Теперь им нужна ты.

22

Руби знала

Руби знала, что делать. Она приказала мне уходить, прямо сейчас. Вернуться в дом, собрать все наши вещи, которые захочу. А еще лучше пойти к ее машине, которая стояла в кустах у забора, сесть на капот и ждать ее там. Плевать на одежду, разбросанную по берегу, и на забытые где-то сандалии – нужно уходить.

Я попробовала возразить ей, сказав, что мы не можем вот так уехать, покинуть наш городок.

Но она, словно не слыша меня, стянула с себя футболку, под которой был простой темно-синий слитный купальник. Мой купальник.

– А ты не пойдешь со мной? – спросила я.

– Не могу.

Руби больше ничего не сказала, но я была уверена: сестра остается, потому что жители Олив не позволят ей уйти – совсем как если бы они поднялись на поверхность и привязали к ее лодыжке веревку. И это была толстая веревка, тяжелая и мокрая, вечность, пролежавшая на дне водохранилища, и моей сестре не удалось развязать ее узлы. Да она не особо и старалась.

Она отпустила мою руку, и я стала отходить от нее в сторону деревьев – подальше от водохранилища за нашими спинами, которое от дождя стало казаться еще глубже, разлилось еще шире, затопив камни и каменные стены, чего никогда раньше не бывало. Оно казалось еще больше, чем было, чем я его помнила – слишком огромным. И тогда я снова схватила Руби за руку и сказала:

– По-моему, мне лучше остаться.

У нее был врожденный талант заставлять людей делать то, что она хотела, – оставлять открытыми ящики кассовых аппаратов, делать татуировки на ребрах с ее изображением, как с ликом Мадонны. Сколько раз я становилась свидетелем этого? Я должна была знать, каково это, когда она решила проделать то же самое со мной.

Руби посмотрела мне прямо в глаза, словно вглядывалась в самое мое естество. Она ласково гладила мою руку, ее прикосновение было легче воздуха.

– Хлоя, – сказала сестра, и мое имя музыкой слетало с ее губ. – Ты ведь не хочешь остаться, правда? Нет, конечно, не хочешь. И это правильно, Хло. Я знаю. Я знаю, я знаю, я знаю… – Ее руки теперь лежали на моих волосах, и она шептала мне на ухо: – Ты хочешь уйти.

Я сделала, как мне было сказано. Должно быть. Потому что я сама не поняла, как оказалась у белого «Бьюика», припаркованного под деревом, села на его гладкий капот и начала ждать, когда моя сестра придет и скажет, что нам пора ехать. Но случились две вещи, которые заставили меня вернуться. Первая – Оуэн, который, пошатываясь, вышел из-за деревьев.

Он притормозил, пропуская своих друзей вперед.

– Что ты делаешь? – крикнул он мне, не став подходить. – Я думал, там вечеринка.

– Там вечеринка, – ответила я, и мы услышали ее шум в ночи.

Ему хотелось побежать туда, я знала, и тем не менее он стоял здесь, потому что у меня, видимо, была своя магия.

Я уже собиралась заставить его сделать с собой что-нибудь ужасное, например ткнуть веткой в глаз, или разбить голову камнем, чтобы просто проверить, могла ли я быть как Руби, когда он сказал:

– Не смотри на меня так.

– Как?

– Как будто я тебе что-то сделал. Как будто тебе не все равно. Как будто я козел.

– Но это же ты…

– Знаешь что? – перебивая меня, произнес Оуэн. – Ты. Ты нравилась мне. Раньше. Но ты не такая, как я думал. Я представлял, что ты… другая.

– И какая же я на самом деле? – спросила я, потому что сидела на капоте машины своей сестры в ее любимом белом бикини, ночные звезды блестели на моей коже. И хотя я понятия не имела, где мы будем жить завтра, я знала, что в этой вселенной у меня есть Руби, а у Руби есть я.

– Ты такая же, как она. – Он выплюнул эти слова, словно оскорбление. – Думаю, мы еще там встретимся.

Он протиснулся сквозь деревья и исчез, у меня не было никакого влияния на него, ни малейшего, я даже не успела сказать ему, что когда-то он тоже мне нравился. Раньше. Но теперь мне больше никто не будет нравиться – ни он, ни какой-либо другой парень. Впервые в жизни я по-настоящему ощутила себя своей сестрой. Мое сердце выросло и приняло такую же форму, как ее. Мы были зеркальным отражением друг друга, изнутри.

И тут произошла вторая вещь.

Я услышала свист.

Сначала это звук был едва слышным, почти неразличимым в шуме ветра. Но потом, когда я повернула к нему ухо, когда сконцентрировалась на нем, то услышала его предельно отчетливо. Шипение парового свистка. Слабый, далекий, погребенный много лет назад рев.

Он доносился со стороны воды. Где находилась моя сестра.

Когда я прибежала к камням, то обнаружила ее там же, где оставила. Здесь было тихо, никаких звуков свистка, и Руби стала как-то спокойнее, холоднее.

Краем глаза я увидела, что Оуэн заметил меня, остановился, но потом пошел прямиком к валуну, на котором примостилась Лондон, как будто он все время шел к этому камню и ни за что на свете не подошел бы ко мне.

– Знаешь, Лондон рассказала мне кое-что. Но я отказываюсь в это верить. Слух. Ложь. Про тебя и Оуэна. Ты понимаешь, о чем я? – заговорила Руби.

Я кивнула.

– Так это ложь?

Я решила быть осторожной и не рисковать.

– Все зависит от того, что она тебе рассказала.

Руби резко повернула голову в ту сторону, где были Оуэн и Лондон, и тут же легонько взяла меня за запястье. Под шум воды я увидела, как он целовал другую, не меня. Как его рот нашел ее рот, потом спустился вниз по ее шее, как его рука схватилась за ее белесые торчащие волосы и как он совсем не хотел меня, даже если когда-то говорил мне обратно целых две секунды.

Я отвернулась к воде. И наверное, это сказало моей сестре все, что ей хотелось знать.

Я не понимала, как это все поменяет. Теперь она отвлеклась, и все ее внимание было направлено на меня.

– Я сейчас вернусь, – произнесла она где-то за моей спиной. В этот раз она не попросила меня подождать ее на капоте машины. В этот раз она позволила мне остаться.

Как только она ушла, я почувствовала это. Что-то ускользало от меня. На небе сияла идеальная половинка луны, которая словно просила, чтобы ее поковыряли, но это если только у вас острые ногти и длинные руки.

Я сидела на бревне, подальше от воды, рядом с парнями, которые безуспешно пытались развести костер. Пока они вдалбливали палки в грязь, что-то ворча о пачке мокрых спичек, рядом со мной уселся Пит и обнял меня рукой за плечи. Было слишком темно, чтобы рассмотреть его, но я знала, что увижу. Парень, который когда-то принадлежал Руби и которого она больше не хотела. Парень, который любил ту, которая никогда не полюбит его.

– Что тебе нужно, Пит?

– Просто хотел сказать «привет», расслабься.

– Привет.

– Смотрю, твоя сестра вернулась.

– Она всегда возвращается.

Мы какое-то время сидели в неловком молчании, когда он вдруг сказал:

– Эй, я это уже видел. Извини за моего брата. Он говнюк, что еще я могу сказать. Вот, держи, глотни немного пива.

Я схватила бутылку, хотя Руби могла наблюдать за нами, и сделала большой глоток, выпив больше, чем следовало. И даже слюна Пита на горлышке меня не остановила.

– Спасибо, Пит.

Он похлопал меня по ноге.

– Слушай, на самом деле он тебе не так бы уж и понравился. Скажу тебе по секрету, он тот еще лузер. Писался в кровать до девяти лет. А еще он любит только себя. Вот взять, например, сегодня. У него в спальне такой запас, что можно позавидовать, но поделиться со своим братом? Не…

Я пожала плечами, а Пит все продолжал:

– Не говоря уже о том, что он оставил тебя на обочине. Я слышал об этом.

Его рука, пока он говорил это, стала подниматься выше.

– Э-э-э, Пит, если моя сестра это увидит, то откусит тебе руку.

Он быстро отдернул руку.

– Знаешь что? – сказал он, и по тому, как невнятно звучали его слова, я поняла, что Пит вот-вот скажет что-то, отчего мне будет не по себе. – При таком освещении ты выглядишь в точности как она. Я уже говорил тебе это? – Он наклонился и понюхал мои волосы. – Ты даже пахнешь как она.

Я вскочила.

До меня донесся голос Руби. Она говорила что-то про вино. Про то, как все знают, что она не пьет пиво, но никто не догадался привезти ей вина. Как это эгоистично с их стороны, как оскорбительно.

Наверняка она просто дразнила их – и конечно, не имела в виду меня – но не оставляла эту тему. Я подкралась ближе, чтобы послушать.

– Привези мне немного вина, Лон, – сказала она Лондон.

Но Лондон, похоже, считала, что она больше не на побегушках у моей сестры.

– Попроси Пита, – ответила она Руби. – Ты же знаешь, что он привезет.

– Пит в стельку пьяный. Он вот-вот отключится. – И как только Руби сказала это, Пит покачнулся, сидя на бревне. Он казался пьянее, чем был пару минут назад.

Руби посмотрела на Оуэна.

– А может, ты съездишь, Оу? – сказала она. – Но никакого вина с заправок. Никаких коробок. Я хочу хорошее красное вино, которое стоит каждого потраченного на него пенни. Вот, держи десятку. Если нужно, добавишь, ладно?

– Я только что покурил траву, – ответил Оуэн. – Я не могу сесть за руль.

– Лондон приехала на машине своих родителей, она стоит вон за теми деревьями, – продолжала гнуть свою линию Руби. – Она может отвезти тебя. Ведь можешь, Лон?

– Да, но у меня нет поддельного удостоверения, – ответила Лондон.

Она стояла рядом с Руби и уже открыла было рот, чтобы возразить еще, но заткнулась. Моя сестра знала, что она так сделает.

– Чур, я за рулем. Если кто-нибудь поедет со мной.

Руби тяжело вздохнула, как будто ее утомил этот разговор и она собиралась отказаться от идеи с вином, испортить всем вечеринку и, возможно, порезать несколько шин по дороге домой, но потом она подняла голову, и я поняла, что сестра еще не закончила. Я ощущала жар ее взгляда даже с того места, где я стояла.

Она долго обводила их глазами – Оуэна, который пытался стрельнуть сигарету; Пита, который был таким пьяным, что в любой момент мог кувыркнуться в недавно разведенный костер; на парня, который поддерживал огонь большой палкой; на Лондон, которая стояла в рубашке, такой же белой, как бикини на мне, и в ней отражался огонь костра, отчего создавалось впечатление, что на ее груди танцует пламя. Затем глаза Руби снова устремились на Оуэна, с которого она и начала.

– Лондон, ты поведешь машину. Оуэн поедет с тобой. Я знаю, что у него есть поддельное удостоверение. Видела, когда он покупал пиво в «Крамби». Там сказано, что ему двадцать пять, его зовут Дэйв и он из Джорджии. Дэйв у нас Стрелец. Верно, Оу?

Он качал головой вперед-назад, вперед-назад, как будто Руби дергала за ниточки.

Лондон тоже накололи на булавку, и она болтала ногами. Пламя алело на ее животе, отражалось на лице.

– Ладно, – сказала она. – Все равно пива почти не осталось. Но куда мы поедем? Все уже закрыто.

– На восток по шоссе есть одно место, – ответила Руби, – «Финикия Вайнз». Они работают двадцать четыре часа в стуки.

– Так далеко?

– Да. И это не так уж далеко. Доберетесь туда минут за пятнадцать, не больше. Если, конечно, не будете тащиться, как черепахи.

Я ждала, что Оуэн начнет спорить, но он лишь кивнул и забросил руку на плечо Лондон.

– Ладно, по фигу. Поехали уже.

– Я за рулем, – все настаивала Лондон, пока они шли к деревьям.

Сначала я подумала, что Руби хочет избавить меня от Оуэна, чтобы облегчить мою боль. Но тогда почему она просто не выгнала его, а еще и навязала ему Лондон?

До меня дошло, только когда Оуэн и Лондон исчезли за деревьями, полностью скрывшись из виду. Может, Руби не знала, что наделала? Не знала, как опасно сажать Лондон за руль машины, чтобы отправиться за пределы города?

Должно быть, Руби не отдавала себе отчет.

Я повернулась, чтобы сказать ей об этом. Повернулась и поняла, что она в курсе. Я была уверена, потому что от нее исходил жар, воздух вокруг нее потрескивал от энергии. Я поняла это по тому, как она стояла у костра и смотрела, как он разгорается. Я знала это, как знала все, что касалось моей сестры, – знала без всяких слов. Она имела отличное представление о том, что случится, когда Лондон переедет границу города по дороге в «Финикию». Разве не я сама рассказала ей, что видела собственными глазами?

Я схватила ее за руку и оттащила подальше от толпы, к воде. Водохранилище втянуло в себя воздух, готовясь подслушивать.

– Зачем ты это устроила? – прошипела я. – Оуэн может… Машина может… Ты можешь убить их.

– Я не могу убить их, – невинно подняв вверх ладони, ответила сестра. – Это же не я за рулем.

В ее голосе звучало ликование, откровенная радость.

– Но…

– Он сделал то, чего не должен был делать, Хло. Ему следовало быть умнее. Он причинил тебе боль. Никому нельзя причинять тебе боль. Думаешь, я позволю, чтобы это сошло ему с рук? Просто отойду в сторону и ничего не сделаю? Если ты так считаешь, то совершенно не знаешь меня.

– Ты не должна была отпускать его с ней.

Она посмотрела на меня так, как будто даже в темноте видела меня, как при свете дня.

– Если ты так переживаешь за него, то почему ты не остановила их, а?

– Потому что… потому что ты сказала.