Чарли решил не пятиться робко от судьбы, а постепенно врастать в новую роль. И хотя женщины в его доме были безотказны и с благодарностью принимали честь вынашивать его потомство, ему нужна была одна – та, что поможет держать на плечах тяжкое бремя власти.
Чарли начал понимать, в чем заключается следующая, пожалуй, величайшая его задача. Он должен сбалансировать неравенство мужчин и женщин. А для этого надо найти и приблизить к себе исключительную, самую лучшую женщину и подготовить ее к роли официальной жены. Да, сейчас женщины выполняют всю тяжелую работу в полях и содержат в порядке дворец, а мужчины хлебают пиво и бахвалятся тем, как сеют новое поколение граждан. Но если Чарли пожалует избранной женщине богатство и влияние, возведя ее в ранг божества, он тем самым уравновесит низкое положение всех прочих ее товарок.
* * *
Ферменты в клетках Пайпера начали саморазрушительный процесс автолиза, переваривая клеточные стенки и выпуская жижу. Бактерии в легких, во рту, носоглотке и пищеварительном тракте обжирались этими янтарными потоками аминокислот. Мухи добрались до глаз, заднего прохода, гениталий, ноздрей и принялись откладывать яйца. Вылупляясь, личинки зарывались под кожу, чтобы питаться жировой клетчаткой.
Глаза осели и потекли.
Кишки слиплись уже давно, и продуцируемый бактериями газ не находил выхода, раздувая живот. От размножающихся внутри бактерий набухло лицо и гениталии, язык разнесло так, что вытолкнуло наружу из растянутых, вздутых губ. Пенис увеличился в последнем подобии эрекции, до отказа наполненный продуктами жизнедеятельности бактерий. Слышно было лишь, как личинки пожирают лицо. Хруст их мандибул. Примерно такой звук бывает, если медленно ехать по асфальту на шипованной зимней резине.
Брюшная стенка лопнула, газ вышел, и торс растекся зловонной лужей. Бактерии в ротовой полости переварили небо и набросились на мозг, который быстро растворился, изливаясь из ушей. Жуки-кожееды Anthrenus verbasci и Dermestes lardarius начали пожирать мышцы. Потом, вероятно, остались лишь кожа и кости. Хотя кожу, скорее всего, в итоге доели жуки.
Все это время включенный телевизор работал. Тот самый человек, труп которого на ковре жрали черви и насекомые, глядел с экрана на свои бренные останки и говорил:
Трус оскорбляется за других. Пусть всякий человек несет ответственность только за свои эмоциональные реакции.
Личинки стали мухами и отложили новые яйца. А красивый человек в телевизоре рассказывал мухам, ползающим по его скелету:
Делая карьеру на ниве спасения людей, человек создает постоянный класс нуждающихся в спасении.
Мухи ползали по стеклам. Их трупы уже ковром усеивали подоконники, и все новые личинки вылуплялись из новых яиц. А человек в костюме, сшитом по индивидуальному заказу на Сэвил-Роу, излагал личинкам:
У всякого должен быть выбор – умереть или бороться.
Новые поколения мух откладывали яйца, отживали свой срок и дохли в попытках прорваться к солнечному свету через закрытые окна – до тех пор, пока не был сожран весь подкожный жир и последние мухи не упали мертвыми на подоконник. И даже тогда человек с лицом, которое годилось бы для короля, президента или святого, продолжал вещать, глядя с экрана на лежащие под ним череп и кости:
То, что вас легко любить, не гарантия, что вас полюбят.
* * *
Для эмиграции она выбрала ему имя Джентри Тэйт. А он нарек ее Лакомой Бастилией. Новые прозвища обмыли шампанским – всего по глотку, потому что она отчаянно хотела забеременеть. Скрываясь, они еще могли оставаться вместе, но в любой момент ожидали стука в дверь. И тогда его депортировали бы в государство для белых, а она осталась бы в бывшей Луизиане, теперь ставшей частью черного государства Блэк- топии.
Если она родит, ребенка протестируют и припишут к соответствующему отечеству. Сначала они думали уехать в Канаду, но та же идея пришла в голову миллиону других смешанных пар. Не желая принимать такой поток беженцев, Оттава закрыла границы.
У них была лишь одна возможность остаться вместе. Ну, то есть как «вместе» – не мужем и женой, и даже не друзьями или знакомыми, которые иногда могут где-то случайно пересечься.
Нет, единственной возможностью не оказаться по разные стороны границы был вариант прикинуться геями. Отечество квиров принимало всех вне зависимости от цвета кожи, а истинную сексуальную ориентацию никакое тестирование не выдавало. Разумеется, квиры предвидели такое развитие событий. По слухам, этим путем пошло немало смешанных пар – временное расставание, эмиграция и тайное воссоединение. Мексика ведь тоже давно не принимала беженцев.
Лакомая как-то сходила на пару свиданий с женщиной, работавшей в иммиграционной службе в отделе по выявлению мошенничества. От этой женщины она узнала, что иммигрантов, пойманных на гетеросексуальных связях, ждет немедленный арест. У белых столько гомосексуальной молодежи застряло в ожидании выездных виз, что квиры агрессивно разыскивали в своих рядах тайных гетеросексуалов для обмена.
Если афера вскроется, их с Джентри моментально депортируют по разным государствам. Такая вот проблема.
Они шутили, как будут назначать друг другу свидания поздно ночью в грязных общественных туалетах и тайком целоваться в темных переулках. Такое будущее сулило им много унижений, но, по крайней мере, Джентри и Лакомая могли сохранить связь друг с другом. Сохранить любовь и надежду на будущего ребенка. Пока ребенок не достигнет возраста, когда положено объявить свою ориентацию, они останутся маленькой семьей. Будут передавать отпрыска друг другу в занюханных притонах с липкими полами, куда всякие озабоченные ходят за порнухой, а тайные гетеросексуалы – предаваться своему преступному вожделению. Супружеские случки в вертепах разврата.
Вообразив такую картину, Лакомая не могла не подумать о Спасителе, рожденном в грязном хлеву. И все ведь потом сложилось хорошо – ну, более или менее.
Ей претила мысль, что ее дитя станет пешкой в международной политике. Впрочем, впереди еще восемнадцать лет. За такой срок законы могут измениться. А если ребенок изберет для себя гомосексуальность, то станет якорем, который удержит их с Джентри в одном отечестве.
Что хорошо в апельсиновом соке – это прекрасный повод лишний раз отлучиться пописать. Промокнув углы губ салфеткой, Лакомая кротко улыбнулась своей даме.
– Мне нужно в туалет.
Она поднялась из-за стола, не глядя в сторону Джентри и его напористого спутника – или ухажера? Надежда была на прозрачное желтое платье, из-за которого все сворачивали головы ей вслед, а еще она для верности сделала неторопливую петлю через весь зал, как бы заблудившись. Теперь Лакомая уповала на то, что муж заметил ее маневр и поспешит следом.
* * *
Шаста нашла этот сайт. Наверху горела крупная надпись: «Невеста королей». А ниже списком перечислялись члены каждого клана, которые в настоящий момент рассматривают потенциальных невест. Один, к примеру, по имени Брэч, бывший водитель автопогрузчика, ныне обладатель поместья на острове близ Сиэтла и пары десятков жен, подыскивал себе в гарем командных жен новые кандидатуры. Также Брэч владел растущей сетью закусочных. Шаста видела вращающиеся знаки с их логотипом на съездах со скоростных трасс. На знаках крупным черным шрифтом на светлом фоне было заявлено: «Только для белых». То ли бравада, то ли смиренная ирония – поди разбери. В меню фигурировали «наци-лазанья», «ку-клукс-бургер» и «овощной салат по-гитлеровски в кукурузной тортилье».
Брэч и ему подобные нарекли себя графьями и баронами. Вчерашние автомойщики и собачьи парикмахеры. Аристократия бывших слесарей и мусорщиков. Они взяли пушки и вышибли цивилизации мозги. Шаста тоже прочитала книгу Толботта и могла догадываться, какие перспективы ждут ее в гареме. Она станет племенной кобылой и будет рожать белых младенцев, приумножая население нового отечества. Много белых младенцев, одного за другим, с разницей в год или меньше. Про таких мама раньше говорила «ирландские близнецы».
В маленьких городках и поселениях устраивали голосование. Выбирали самую красивую девушку, в складчину наряжали ее и приводили в товарный вид. Вместе со свитой помощниц и стилистов эти королевы красоты обивали пороги князьков из новой знати. Если такая устроится хотя бы командной женой в гарем, ее деревня уже не пропадет. Супруга великого о своих позаботится.
Так они и кочевали от двора ко двору, соискательницы на пост королевы и стайки их прислужниц, спонсируемые мечтами и надеждами соседей по захолустью. Бывшие чирлидерши, королевы выпускных вечеров и принцессы родео.
В надежде на брачный альянс группа старалась продемонстрировать свою представительницу в лучшем виде. В ожидании очередных смотрин дамы завивались, делали эпиляции с пилингами и всячески наводили красоту.
Толботт призвал установить мораторий на прогресс. В ближайшие сто лет со всеми разработками новых технологий и чудес инженерной мысли надлежало повременить. Слишком долго белые мужчины сублимировали свои естественные импульсы в науку. Отныне энергия их должна быть направлена в природой заложенное русло. Белым надлежит отдохнуть от всяких там промышленных революций и информационных веков. Расслабиться, порезвиться на свежем воздухе, не делать ничего, кроме здоровых деток. «Поколение секса» – таким должен стать их девиз.
Новые бароны и герцоги просто обожали спортивную терминологию. Слова «командная жена» – это сразу серия ассоциаций: преодоление заслонов, третья база, быстрый гол… «Полевые» жены навевали мысли о военно-патриотических играх. Все предприятия, от шинных заводов до овощеводческих хозяйств, теперь стали частью чьих-нибудь феодальных владений. Новые деньги полагалось зарабатывать и тратить быстро. Толботт обещал, что срок действия валюты увеличится, когда она окрепнет, но пока свежеобретенная «шкура» тут же тратилась на хлеб, бензин, зубную пасту, гроздь винограда, билет в кино, пару носков – вот сколько рук ей предстояло пройти за один день.
Шаста знала, что брак ее родителей держался на одном обычае. Иногда мать клала обручальное кольцо на полочку в ванной, отправлялась поужинать и через несколько дней возвращалась домой. А потом был черед отца проделать то же самое.
Вождь Чарли был одним из немногих на сайте, кто не претендовал на убийство президента прежде соединенных штатов. Этим он и привлек внимание Шасты. Она загрузила пару удачных селфи – один кадр крупным планом и один в полный рост – и по инструкции заполнила заявку. Желаемая позиция: главная жена. Готовность рассмотреть позицию командной жены: готова. Рост: сто семьдесят пять сантиметров. Вес: пятьдесят семь килограммов. Наследственные физические или психические заболевания в роду: нет. Цвет волос: блонд. Цвет глаз: голубой. Раса: белая.
После нажатия кнопки «Отправить» выскочило всплывающее окно: «Для приема заявки от соискательницы требуется согласие на генетическое тестирование для подтверждения расовой принадлежности и общего здоровья».
Шаста поставила галочку напротив «Согласна».
* * *
В каждой комнате, от больших до самых маленьких, непременно стоял на серебряном подносе хрустальный графин – с самогоном, великолепнейшим самогоном. Джамал налил себе стаканчик, чтобы с удовольствием потягивать, обходя новые владения. Он изучал огромные масляные полотна, которые могли занимать всю стену почти до потолка. Запечатленные на них люди, все в медалях, с нехилыми такими саблями, были в свое время главными игроками. Они признали бы его право забрать поместье у их измельчавших, слабохарактерных потомков.
Воины с портретов проливали кровь врагов, чтобы поселиться здесь, чтобы возвести эти стены, сочетаться браком с женщинами, которые украсили тут все рюшечками.
Арабелла с семейством ушла ночевать в маленький домик на отшибе поместья, а большой хозяйский дом остался в полном распоряжении Джамала.
Только никакой дом не является источником власти.
Прихватив свой экземпляр книги Толботта и стаканчик, Джамал устроился в самом большом кресле у самого большого камина. Чтение Толботта позволяло ему войти в структуру разума. Почувствовать, как по канве мыслей Толботта формируются собственные мысли. Вот в чем власть – в том, чтобы жить в головах других людей. Реорганизовывать их разум по своему образцу.
Джамал и забыл уже, когда в последний раз просидел всю ночь в тишине, впитывая чужие слова. Но этой ночью он читал именно так. Старинные часы, стоящие в коридорах и на каминных полках, тикали допотопными бомбами замедленного действия.
Как сказано у Толботта:
Растя ли детей или проповедуя идеи, человек делает одно: постоянно распространяет себя, как семя.
Вот посмотреть на сегодняшних белых – из них ушло нечто жизненно важное. Как эти люди, потомки викингов, в чьих жилах течет древняя скандинавская кровь, чьи предки ходили под парусами по Рейну, Волге, Днепру и Дунаю, грабя и сжигая все подряд и заселяя бо́льшую часть континента светловолосым голубоглазым потомством, – как они могли взять и исчезнуть без следа? Видимо, большинство белых мужчин считали достаточным жизненным достижением тот факт, что они не черные и не квиры. Прекрасное обоснование необходимости разделить государства. Это стимул к развитию для всех. Чтобы чувствовать превосходство над другими, каждому придется поработать.
Никто из мужчин на этих портретах – с бородами, холеными бакенбардами и золотыми позументами – не родился великим. Каждый шел ва-банк ради шанса на лучшую жизнь, и каждый в итоге ликовал, стоя над сотнями и тысячами поверженных врагов. Теперь же победители и побежденные давно мертвы и на том свете чествуют друг друга за подвиги.
Именно тогда он в первый раз и услышал. Той поздней ночью. Один в доме.
Джамал не хотел допускать мысль, что его преследуют призраки, но разум его уцепился именно за эту идею. Если подумать, сколько он уничтожил целей, пересчитанных и похороненных, совсем не удивительно, что первым делом в нем заговорили страх и нечистая совесть.
Только вот звук был никак не из тех, что обычно связывают с чертовщиной. Джамал поставил пустой стакан на стол. Свой стакан на свой стол в своем доме, из которого его не выгонишь никакими полуночными шорохами. И уж особенно такими.
Где-то далеко шумела вода, и что-то шуршало по старым трубам.
Сомнений быть не могло: под самой крышей кто-то сливает бачок унитаза.
* * *
Лакомая сидела в кабинке туалета, дыша всякими запахами и слушая журчание и шум сливающейся воды за стенкой. Туалет был общий, без разделения по половому признаку. В дверь тихо постучали, и голос еле слышно спросил:
– Сьюзан?
Наклонившись вперед, она прошептала:
– Джентри?
Открыв задвижку, она распахнула дверь. Мокрое платье по-прежнему липло к ее телу. Она сидела на унитазе полностью одетая.
Стоящий в проеме худосочный белый парень потребовал:
– Не называй меня так.
До эмиграции имя его было другим. Воровато глянув по сторонам, он шагнул в кабинку и запер за собой дверь. И тут же его руки обхватили Лакомую, жадный рот приник к ее губам. Пальцы уже вцепились в мокрую юбку, торопясь ее задрать.
Губы скользили по ее шее. Твердый член упирался ей в бедро сквозь ткань брюк.
У Лакомой перед глазами был черный амбал, который сейчас дожидался за столиком. Оставалось лишь надеяться, что этот горячий качок не дерет ее мужа в тощую белую задницу. Она пыталась об этом не думать. Напоминала себе, что мужчине быть геем куда тяжелее. Это девочкам можно вести себя скромненько и только глазки строить. А парням положено долбиться не переставая, сверху или снизу – все равно. Но не спросить она не могла.
– Брайан?
Брайан, так его звали прежде.
– Брайан, скажи, этот хрен тебя трахал?
Джентри не отрывал лица от ее груди, попутно стягивая платье с плеч. Он пробормотал что-то неразборчивое и помахал растопыренной пятерней. На пальце блестело золотое кольцо. Обручальное. И не то, которое она надела ему в день свадьбы.
Забыв об осторожности, Лакомая выпалила:
– Вы что, поженились?!
Конечно, если подумать, брак – это лучший способ уклониться от секса. Ничто не убивает кайф быстрее. Но это же не повод спутываться с первым встречным бугаем! Или тут все как в мужской тюрьме устроено – либо тебя имеет один хозяин, либо ты идешь по рукам?
Джентри вынырнул из ее грудей схватить воздуха и, задыхаясь, пролепетал:
– Ни то, ни то.
– Чего «ни то, ни то»?!
Джентри объяснил, что никто его не трахает, а поженились они на бумаге.
Лакомая замерла в растерянности, не зная, как это понимать, а Джентри уже упал на колени и лез ей под платье не сверху, а снизу. То, что теперь выглядело как большое беременное пузо, было дурацкой белой башкой Джентри, которая растягивала ей юбку на животе. Горячо дыша между ног, он что-то пробурчал.
– А? – переспросила Лакомая.
Ей нужны были ответы, однако времени оставалось совсем мало, и она не хотела, чтобы он прекращал.
В дверь постучали. Язык Джентри замер у нее в паху.
– Лакомая? – позвали снаружи.
Рыжая пришла. Как там ее, Джинджер Престиж. Занервничала все-таки.
– Все нормально? – Наклонившись к самой двери, рыжая прошептала: – У тебя там, часом, не заворот кишок?
Джентри беззвучно заржал, фыркая в вагину. Сейчас нафырчит туда воздуха, а потом будут звуки пердежа, когда не ждешь. Джентри она постучала костяшками по голове и всю ярость обрушила на рыжую.
– Ну ты расистка!
В Гейсии это было самое страшное обвинение, и хотя в данной ситуации оно не имело никакого смысла, подействовало на ура.
– Пардон, – буркнула рыжая и вроде бы удалилась.
Все еще растягивая башкой ее многострадальную юбку, Джентри выдохнул:
– Джарвис не такой.
Как выяснилось, здоровенный качок, при всех раздвигавший ее мужу ноги, на самом деле натурал. Эмигрировал отдельно от белой супруги и вот уже семь месяцев ее разыскивал. И с Джентри они поженились, чтобы служить друг другу прикрытием. Очень долгая история, если объяснять ее носом во влагалище, но было похоже, что Джентри не врет. Публичные домогательства посреди ресторана были спектаклем. А иногда они устраивали друг другу громкие сцены ревности с пощечинами.
Джентри поднялся и мягко разворачивал Лакомую к себе спиной, расстегивая ширинку.
Истеричные выяснения отношений, вульгарное озабоченное поведение – все это было не похоже на реальную гомосексуальную пару. Скорее на игру двух натуралов, прикидывающихся геями. Однако этого хватало, чтобы все держались от них подальше.
Лакомая хотела узнать, где они встретились. Она бы тоже подыскала себе хорошую гетеросексуальную девчонку для фиктивного брака. Но было не до того – Джентри уже вошел в нее сзади, и Лакомая двигала ягодицами ему навстречу, расставив ноги, насколько позволяла узкая кабинка.
* * *
Свечи были форменным наказанием – постоянно шатались, валились набок и падали. Девушка перед Шастой семенила по тротуару мелкой походкой гейши. Голову, увенчанную сооружением из колючих листьев падуба и ядовитой омелы, она держала болезненно прямо. Из короны этой, как положено, торчали шесть высоких белых свечей, и над каждой плясал язычок пламени.
Прямо на глазах у Шасты одна из свечей накренилась, проливая горячий воск барышне за вырез богато расшитого дирндля, потом упала и подожгла край пышной полотняной юбки. Девушка кинулась лихорадочно хлопать по тлеющему подолу, отчего с головы посыпались и остальные свечи. Одни попали под колеса машин, другие укатились в канаву, подпалив там использованные кондомы и никому не нужные бумажные деньги из Прежних Времен.
Терновые эти венцы были в той же мере испытанием выдержки, сколь и модным веянием в белом государстве. Так считала Шаста. А ношение этой мишуры – не столько безумным трендом, сколько предписанием закона.
Ругаясь себе под нос, девушка сдирала обугленные лоскуты с дирндля и многочисленных нижних юбок. Ни на секунду не расслабляя мышцы-стабилизаторы, Шаста держала позвоночник прямым, как палка. Все-таки годы занятий йогой даром не прошли: со свечами на собственной голове она управлялась ловко. С царственной осанкой августейшей особы она прошествовала мимо досадной сцены.
Откуда-то сбоку раздалось:
– Чика! Классные свечки!
Мужской голос.
Шаста очень медленно развернулась – всегда следовало помнить о канделябре на голове. Парень был ей смутно знаком. Под мышкой у него болталась спортивная сумка, в руке он нес толстую книгу в мягкой обложке. Точно, это брат Эстебана. Того, с которым они вместе учились. В отличие от Эстебана, брат был традиционной ориентации. Шаста мучительно пыталась вспомнить имя.
– Хавьер, – напомнил парень. – Что это ты разоделась, как вся из себя белая?
Шаста не стала вдаваться в подробности, как завалила тестирование ДНК. Ну да, бабушка с дедушкой у нее из Кинтана-Роо, вот она и пожинает плоды. Латинской крови в ней слишком много. И не в том смысле, что хорошей, из древней Италии, а в том, что нежелательной, от латиносов. Обсуждать это Шаста не хотела и сразу спросила, не видал ли он Уолтера.
Хавьер покачал головой.
– У тебя свечка погасла.
Ругнувшись, Шаста полезла в сумку-шоппер от Кейт Спейд. Вместительное пространство внутри заполняло месиво из датской сдобы и пончиков с начинкой. Морща нос, Шаста рылась в слоеном тесте, заварном креме, взбитых сливках и сахарной пудре.
Хавьер брезгливо отшатнулся.
– А чего за прикид-то у тебя?
Медленно подняв глаза от сумки, она взглядом указала ему на всех прочих женщин, которые осторожно тянули через трубочки латте и смузи, выгуливали собачек на поводках, и при этом все как одна несли на головах короны со свечами.
Голова у Шасты чесалась от колючих листьев и капель горячего воска.
– Скандинавское что-то. Вроде как их версия дредов.
Хавьер закатил глаза.
– Ну, выглядит тупо.
– Ну, таков закон, – огрызнулась Шаста.
Наконец откопав искомый предмет, она выудила из сумки зажигалку, перемазанную кремом. Протянула Хавьеру.
– Выручишь?
Хавьер взял липкую зажигалку. Понюхал, будто размышляя, не облизать ли, и щелкнул кнопкой. Вспыхнул голубой язычок пламени.
Шаста чуть присела, чтобы ему было удобнее, при этом схватилась за его руку для равновесия и развернула кисть к себе.
Так она увидела, что за книга у него толщиной с кирпич. «Атлант расправил плечи». Это они в прошлом семестре у доктора Бролли читали.
Зажигая погасшие свечки, Хавьер пропел: «С днем рожденья тебя…», а потом сообщил:
– Мы депортируемся добровольно. Вся мексиканская диаспора идет путем Джона Голта.
Следовало понимать, что все, кто имеет латиноамериканское происхождение, собрались на юг через границу.
– Все белые – muy loco
[1], – говорил Хавьер. – Когда они перебьют друг друга или сдохнут с голоду, мы придем собрать, что от них осталось.
Тем временем Мексика, по его выражению, «расцветет, как Италия в эпоху Ренессанса».
Шаста продолжала стоять чуть склонив голову и разглядывала свои деревянные клоги.
– Проверь, есть воск в волосах?
– Европейская археология, – говорил Хавьер, – навязала собственный ложный нарратив всей доколумбовой истории.
Он привел в пример наскальные рисунки, на которых ацтеки якобы практикуют человеческие жертвоприношения, вырывая несчастным сердца. Меж тем доказано, что так мезоамериканские художники изображали операции по пересадке сердца. Большие плоские камни на вершинах пирамид на самом деле служили операционными столами и располагались там, где много солнечного света.
– Это еще что! – восторженно рассказывал Хавьер. – Есть изображения людей, держащих в руках оторванные головы, а из обрубков шей хлещет кровь, и болтаются жилы…
Шаста вздрогнула, но Хавьер объяснил ей, что на самом деле это доказательство успешной практики пересадки головы.
– А все потому, – почти выкрикивал он, – что белые ученые отрицают все, что не способны повторить!
Рядом с ними молодая женщина остановилась перед витриной. От свечей на ее голове немедленно занялся полосатый тканевый навес. Неподалеку дама потягивала фраппучино на открытой веранде кафе, не замечая, что зонтик с рекламой «Чинзано» над ней уже тлеет.
Хавьер протянул Шасте ее зажигалку и настойчиво предложил:
– Поехали со мной. Пусть эти чокнутые гринго уничтожают сами себя.
Предложение было заманчивое, и Шаста определенно почувствовала искушение. Ее родители уже депортировались на Юкатан. К тому же Хавьер был ну прямо альфа-мачо, и белые джинсы в облипочку у него замызгались ровно настолько, чтобы их хозяин не тянул на гея. Брат Хавьера наверняка уже отчалил к собратьям по ориентации. Неудивительно, что парень ищет себе компанию. Одиноко ему теперь.
Шаста взяла зажигалку и сунула обратно в сдобное месиво.
– Мне полагается раздавать встречным булочки – такой обычай, часть истории с венками и свечками.
Она тянула время. Ей не хотелось разбивать ему сердце, но она должна была отыскать Уолтера. Чтобы смягчить отказ, она раскрыла перед ним сумку.
– Возьми вот шоколадный эклер, он вроде меньше всего помялся.
Хавьер все понял. Он взял мятый эклер, ощетинившийся волосами и пухом с подкладки, инкрустированный выпавшими из пачки ментоловыми пастилками. Вздохнул.
– Спасибо.
Вид у него был несчастный и по-прежнему очень, очень привлекательный.
– Спасибо, что зажег мою свечку, – виновато промолвила Шаста, медленно повернулась и, шажок за шажком, заставила себя пойти прочь, неся над головой огненный нимб.
* * *
Национальный позор, печать бесчестья. Других слов у Чарли не было. Блэктопия только что объявила об успешном запуске летающей пирамиды, созданной на основе древних антигравитационных технологий. Технологии эти долго пролежали забытыми, скрываемыми в интересах евроцентризма. Белые отрицали их существование, а спустя много веков черные доказали, что египетские пирамиды на самом деле являлись летательными аппаратами.
Пока белые договаривались со Стэнли Кубриком, как бы поубедительнее инсценировать высадку на Луну, снимая пустыню в штате Нью-Мексико, черные располагали проверенным методом перемещения в космосе и десять веков хранили его в тайне.
Ну что ж, теперь секрет раскрыт. Сгорбившись перед телевизором, Чарли во все глаза смотрел новости из Блэктопии. В репортаже демонстрировалась четкая видеозапись колоссальных пирамид, парящих в воздухе над военным полигоном. Пирамид размером с ту самую, которая Хеопса. Невероятные каменные корабли поднимались в голубое небо. Один такой черные уже с успехом посадили на Луну, рядом с точкой, которую в шестидесятые годы застолбило за собой НАСА. В ближайшие дни черные астронавты пойдут гулять по округе и не обнаружат никакого американского флага там, где ему положено быть. Никаких мячиков для гольфа, никаких следов от лунохода.
Государство Арийское стояло на пороге жестокого унижения.
Чтобы не думать о неизбежном, Чарли погрузился в книгу Толботта. И продолжал читать ее, даже когда в тронный зал привели очередную группу тщательно отобранных соискательниц.
Телевизор по-прежнему действовал на нервы картинами огромных пирамид над процветающими землями и прекрасными, гордыми лицами черного народа. В ярких национальных одеждах, с прямыми спинами и расправленными плечами все они – и мужчины, и женщины, и дети – несли себя с аристократическим достоинством.
Как объяснялось у Толботта, самые умные, самые целеустремленные чернокожие примерно в XVII веке ушли в забастовку. На протяжении многих поколений идея Ссудного дня жила в них, как семя. А в ожидании они упражняли свою свирепость друг на друге. Они знали, что власти сквозь пальцы смотрят на убийства черными черных. По Толботту, белые готовились к Ссудному дню, иногда расстреливая коллег или открывая пальбу в школах. Геи уничтожали друг друга посредством ВИЧ-инфекции, а также усердно качали мышцы в спортзалах, чтобы наповал убивать красотой. Каждая группа прокачивала собственные навыки хладнокровного уничтожения, готовясь однажды взять власть в свои руки.
Если уж они научились не поморщившись убивать братьев и сестер, то и вышестоящих своих – в политике, в массмедиа, в академических кругах – пустят в расход без колебаний. В назначенный срок они перестанут уничтожать друг друга и обратят свою ярость вовне. Внутригрупповой сопутствующий урон работал на усиление ненависти к так называемым лидерам на уютных тепленьких местах, на которые они забрались, целуя младенцев и читая написанные спичрайтерами проникновенные речи.
Все они – и реднеки под опиоидами, и черные головорезы, и озабоченные квиры, – все готовились к Ссудному дню, тренируясь на легких мишенях из своих рядов, а сторонние наблюдатели и заподозрить не могли, что происходит на самом деле. Черные научились метко стрелять. Квиры научились очаровывать и втираться в доверие. Белые научились безошибочно просчитывать действия перепуганной толпы под обстрелом.
Как объяснял Толботт, ни одно происшествие не было случайным. Каждый террористический расстрел мирных граждан, каждая передача вируса, каждое внезапное сумасшествие разносчика газет приближали Ссудный день. Как только группы окончательно подавили в себе человечность, атака на общих угнетателей стала неизбежной.
На телеэкране пирамиды скользили по безоблачному небу над пляшущими, ликующими черными толпами. Сверкали золотые украшения и белозубые улыбки, полные восторга и безграничной гордости.
Белая раса сбилась с пути. Черных и квиров у нее под боком не осталось, не над кем теперь было испытывать превосходство, и поводы для гордости иссякли. Белые напоминали богатую семью, которая непрерывно разыгрывала спектакль благонравия и мудрости перед слабоумной прислугой. Без квиров и черных у белых пропала мотивация вести утонченную жизнь. Некому стало пускать пыль в глаза, и Государство Арийское барахталось в смятении.
Выключив звук телевизора, Чарли наблюдал, как радуются и танцуют жители Блэктопии.
Белая раса была словно отец, переживший своих детей. Некому стало читать нотации, некому внушать уважение. Нет больше бледного подобия себя, которое можно спасать и поучать. Белые оказались в пустоте, как божество, оставленное последним своим творением. Что уготовило им будущее в новом, аккуратном, упорядоченном мире? Белая раса прошла все испытания, что еще она могла совершить? Сделать траву зеленее? Заставить поезда еще точнее ходить по расписанию?
В такие моменты Ссудный день представлялся огромным шагом назад. После рискованных социальных экспериментов последних трехсот лет белые могли лишь вернуться к эпохе рыцарей и феодалов – в эстетике Нормана Рокуэлла для «Ридерз дайджест».
– К вам дамы, сэр, – доложил мажордом.
Этот раболепствующий холуй вызывал у Чарли презрение – как и всякий мужчина, не принимавший участия в кровопролитии. Он, Чарли, оставил свой след, продемонстрировал свою доблесть – значит, слабаки будут вечно от него шарахаться, а трусы с негодованием оплюют его заслуги. Он будет одинок, ни на чей совет не сможет он опереться, ибо равных ему слишком мало. Именно поэтому настолько важен был выбор идеальной супруги. Важен и очень непрост.
Чарли отложил книгу и щелкнул пультом, выключая телевизор. Слегка повернул голову, чтобы бросить оценивающий взгляд на табун юных кобылок, отобранных для случки. Они беспокойно перебирали ногами, едва прикрытыми короткими юбчонками. Умоляли о внимании невинные глаза. Трепетали ресницы. Вытягивались уточкой напомаженные губы. От старательных глубоких вдохов вздымались груди. Чарли не поддавался на подобные ухищрения. Где этим существам понять хоть что-то о жизни, если умеют они лишь одно – быть самками? Живут они в вещном мире и не верят ни во что, кроме видимого, осязаемого, заявленного напрямик.
И все же одна особа привлекла внимание Чарли. В толпе суетящихся кур она стояла с царственной безмятежностью, как будущая королева, и длинные тонкие руки ее даже не шелохнулись. Волосы золотым медом лились на плечи, одетые в пышно вышитую крестьянскую рубашонку. Чарли сразу представил девушку с серпом среди тяжелых пшеничных колосьев. Чресла ее могли вытолкнуть из себя новое поколение богов. От Чарли понесет она целый сонм гениев искусства и техники, который снова вдохнет жизнь в белую расу.
Чарли осмотрел ее руки цвета слоновой кости, юные груди, округлой формой и торчащими сосками напоминающие две молоденькие груши. Простые сандалии из кожаных ремешков не скрывали изящных маленьких ступней. Взгляд голубых глаз был как у зверушки – кроткий и умный.
Едва заметным движением пальцев Чарли указал на нее, позвав:
– Ты, дитя…
Она была младше его на год, максимум на два. Самым властным тоном Чарли спросил:
– Как зовут тебя, девочка?
Встретив его взгляд, она замерла в онемении. Вероятно, уже слыхала, что много недель подряд он едва удостаивал кандидаток взглядом. Из легионов приводимых к нему красавиц не заговаривал ни с одной.
Своим безмолвием она еще больше взволновала Чарли. Его приводила в возбуждение мысль, что скоро он будет владеть этой женщиной.
Рта она так и не раскрыла, и мажордом ответил за нее:
– Шаста, сир.
Шаста. Королева Шаста.
Вот она, безупречная арийская супруга.
* * *
Мало какие мысли в ее голове принадлежали ей самой – еще бы, учитывая, что жила мисс Жозефина теперь на соленых крекерах и джине. То, что приносила Арабелла, она есть не осмеливалась, так и смывала все в унитаз по ночам, когда никто не слышит. Маленький телевизор работал днем и ночью – ей нужна была хоть какая-то компания, пусть по всем каналам показывали одного Толботта. Если верить ему, выходило, что белые с радостью оставили Джексон, штат Миссисипи. Так же как и черные без сожалений бросили Детройт. Он говорил, что на Юге белые претерпели триста лет унижения, не имея физических возможностей самостоятельно возделывать плантации риса, табака и сахарного тростника на изнурительной жаре. В Мичигане черные не нашли ничего, кроме снега и ржавых машин. А Толботт утверждал, что белым нужна зима, нужен вынужденный отдых, иначе от упорных трудов они сходят с ума. Черные же ненавидят дурацкий снег.
Читая книгу, легко было представить, как Толботт декламирует свои тезисы. Мисс Жозефина называла их озарениями помутившегося рассудка. Безумием, которое стало новой мерой разума.
Он утверждал, что белые южане отказались уезжать на север сразу после войны с янки, чтобы не подтверждать тем самым правоту «Нью-Йорк таймс». Им нечего было делать в Джорджии, Луизиане и Миссисипи, но поджать хвост и отдать Юг тем, кому он должен принадлежать по праву, означало признать безоговорочную победу противника. Этнические европейцы не стали бы тосковать по пейзажам, увитым лианами кудзу и ядовитыми щитомордниками. А сохранять за собой Флориду было равносильно позированию для фотографий с трупом – с мертвой крошкой-дочерью в кружевной крестильной рубашечке и с жемчужным ожерельем, изо всех сил делая вид, что она вот-вот поправится.
Словно обращаясь лично к мисс Жозефине, Толботт красноречиво распинался о миазмах и о подверженности болотных земель разложению и гнили. Ничто на свете не могло поддерживать жизнь в белых на юге, кроме их собственного ирландско-шотландского упрямства. Тлетворные ветра и курящиеся паром болотистые равнины сулили белым лишь малярию и рак кожи. А в северных городах вроде Чикаго черные страдали от дефицита витамина Д, дистрофии и обморожений.
На своем высоком посту мисс Жозефина председательствовала над забитыми хламом комнатами – комнатами, хранившими все дипломы и похвальные грамоты, все награды и серебряные кубки, все дневники и фамильные Библии, что когда-то принадлежали обитателям дома. Она была мозгом вещей. Одиноким стражем на сторожевой вышке. Местным духом, запертым на чердаке с крепким духом богатств винного погреба – она приказала вместе с ней отправить в склеп весь запас портвейна и мадеры. Ящики, контрабандой провезенные через морскую блокаду во время войны с янки.
На мисс Жозефину вдруг снизошло пьяное озарение. Сокровища ведь можно сжечь! Судьба прошлого в ее руках – она может быть и приказчиком, и палачом. Если захочет, предаст огню и дом, и все его ветхие реликвии.
* * *
Чарли знал корень проблемы. Суть вот в чем: белая раса научилась сублимировать сексуальные импульсы. Научилась откладывать удовлетворение и пошла изобретать электричество, маммографию и прочую ботанику, вместо того чтобы просто дрочить на порно и драть всякую потаскуху, которая в этом нуждается. В результате белые – если по-честному, то в первую очередь белые мужчины – изобрели всякие технологии и прославились как идеальная цивилизация, в которой все работает. Проблема в том, что другие расы сублимировать не хотели. Они продолжали иметь всех баб, которые подвернутся, не глядя на ВИЧ, герпес и все такое. А бабы продолжали одного за другим штамповать им младенцев. То есть белые мужчины отказались от производства младенцев ради патентов и роялти – и получили с этого немало, вот только совсем обошли вниманием главную гонку. Гонку популяций. Таков был взгляд Чарли на этот вопрос. Белый человек сэкономил на сексе столько времени, что хватило энергии придумать солнечные батареи. А потом бразды правления он утратил. У Стоддарда об этом все написано. Младенцы и развитие технологий всегда находились в противофазе. Стоило техническому прогрессу шагнуть вперед, рождаемость тут же падала. А скачок рождаемости отбрасывал цивилизацию назад. Прямо сейчас прогресс человечества рисковал вот-вот захлебнуться в море чужих младенцев. А значит, никакой вулканизированной резины и обратного осмоса, поскольку не останется умников, чтобы всем этим заниматься.
Белым надо взять передышку. Перестать анодировать все, что видят, сделать паузу и сунуть телочке. Тогда у цивилизации будет шанс. От белых баб, конечно, в последнее время тоже мало толку. Нет, они только начали свои свершения на научно-техническом поприще и явно не рвались отказываться от всенародного признания и раздвигать ноги. Для того-то и нужен был Ссудный день. Он дал шанс немногим оставшимся альфа-самцам приумножить белый род. Он пресек всякую феминологию, гендерные исследования и тому подобный собачий бред, на который повадились тратить время дамы, пока их драгоценные арийские яйцеклетки засыхают.
Ссудный день предоставил мужчинам вроде Чарли – которые не много понимают в матанализе, зато имеют хорошие запасы спермы – возможность спасти игру для команды белых.
Все просто.
* * *
Доусону не хватило воли отрезать ей ухо. Как бы она ни умоляла. В итоге она схватила нож и попыталась сделать это сама, но тут же разрыдалась. Она стояла перед Доусоном на коленях в пыли. Глядя сверху, он видел, что правое ухо у нее все в запекшихся бурых потеках. Видать, уже пыталась, и не один раз.
И тут ее как прорвало – о Ссудном дне, о том, что она пережила, во всех деталях. Сначала посреди конференции у кого-то зазвонил телефон, хотя она всегда требовала в аудитории отключать звук. Потом еще один, а потом телефоны звонили у всех – пищали, тренькали, пиликали, лаяли, какофония со всех сторон. А затем к ней подключился стрекот одновременно расстегиваемых молний. Студенты – все студенты — полезли в рюкзаки с картинками из мультиков и супергеройских фильмов и достали пушки. Профессор и аспиранты смотрели на аудиторию и видели перед собой бесчисленные черные дула.
– Целый лес черных стволов. – У нее срывался голос, она нервно жестикулировала трясущимися руками.
Короткие стволы пистолетов, длинные – винтовок и дробовиков, совсем маленькие – револьверов. Черные палки изрыгнули из себя пламя и дым, запахло порохом, а потом раздались два тяжелых удара. Это рухнул на пол ее аспирант. Ей показалось, что она оглохла.
Аспирант полз к ней. Его ноги остались там, где упали, а сам он тащил себя на руках, подтягивая торс с волочащейся следом жирной бахромой кишок. Он полз туда, где она в ужасе скорчилась за кафедрой. Пули решетили экран для презентаций, пробивали дыры в стенах; и гром выстрелов. Аспирант тянул к ней синюю, помертвевшую, уже мертвую руку, и его мертвые губы шевелились, формируя слово «помогите»…
Вокруг гибли ее коллеги, весь ее штат, который она сама лично много лет любовно подбирала. Бились на полу, как выброшенные на берег дельфины. Изуродованные до такой степени, что превратились в безжизненные куски мяса, они продолжали дергаться, как марионетки, потому что в них стреляли и стреляли.
Она рискнула. Высунулась из-за кафедры, схватила аспиранта за протянутую руку. Переплела пальцы с его ледяными пальцами и втащила парня в свое укрытие. Голова его легла ей на колени. Он как будто уснул.
Доусон стиснул зубы, чтобы не спросить у нее имя этого аспиранта.
Профессорша уже не плакала, а в трансе глядела на землю и бормотала:
– Через несколько дней он должен был защитить диссертацию о зыбкости гендера… – Она всем телом конвульсивно содрогнулась от душевной боли. – И все это лишь за то, что заставлял студентов читать Белл Хукс!
* * *
Они прогуливались в садах. Чарли и его нареченная. Отдыхали среди древнеримских птичьих купален и садовых украшений периода эллинизма, реквизированных из крупнейших музеев на территории прежде соединенных штатов. Желая произвести на даму впечатление, Чарли указывал то на вавилонскую статую, которую сам привез из музея Гетти, то на чудные желтые петунии в месопотамской каменной штуковине из коллекции Национальной галереи в Вашингтоне. Похвалялись своим великолепием павлины, но где им было сравниться с красотой Шасты! С должным восхищением залюбовалась она статуей какой-то египетской дамы. Лет статуе было примерно миллион, Чарли велел выкрасить ее в изумрудно-зеленый под цвет скамеек. Шасте понравилось. «Фигасе!» – сказала она.
Чарли хотелось показать ей самые первосортные вещи, которые он урвал в Чикагском институте искусств. Вот они были реально старые. Он надеялся, ей они тоже понравятся. Предсвадебная проверка ее была почти завершена. Оставалось только генетическое тестирование для подтверждения чистоты крови, но это была простая формальность. Чарли с первого взгляда понял, что она белая. Небесную лазурь можно было рисовать с ее голубых глаз. Птичьи трели уступали мелодичностью ее смеху. Так невинна была она, так мила, так простодушна. Все еще верила в глобальное потепление и Холокост.
Чарли подозревал, что слишком насилует ей уши, но ничего не мог с собой поделать – от нервов на него нападала разговорчивость.
Он показал ей большие канделябры, которые прибрал к рукам в какой-то из церквей на Пятой авеню. Эти штуки вроде как отлили из чистого золота, поэтому их можно было держать под открытым небом круглый год. Заставил Шасту присесть, обхватить один руками и попробовать оторвать от земли. Шаста не смогла и одобрила: «Клево».
Что ни день ему привозили новое барахло. Очередные пылесборники из Гетти, а иногда и из нью-йоркского Метрополитен-музея. В штате даже были специальные слуги, которые занимались исключительно распаковкой ящиков и распихиванием по углам новоприбывшего хлама.
Ведя беседу, Чарли между делом рассказывал Шасте о тяготах своей жизни. Все-таки к будням аристократа надо привыкнуть. Вот, например, к тому, сколько жизней зависит от каждого его слова. Это уж не говоря о том, какую жирную пищу полагается есть всесильным властителям. Сегодня утром, к примеру, он, сходив по большому, чуть зад себе не порвал…
Так начался этап официального ухаживания, а с ним и обучение будущей королевской супруги. Чарли зачитывал ей отрывки из книги Толботта. Медленно и с расстановкой читал о том, как женщина в первые недели беременности решает, любить ли ей новую жизнь внутри себя или изгнать плод. Однако после естественных родов она уже не может не чувствовать любви и гордости за свое дитя – будь оно хоть черным, хоть желтым. Именно этот импульс и лежит в основе женского изобразительного искусства.
Напротив, белый мужчина, чтобы полюбить своего младенца, должен увидеть в нем здоровую факсимильную копию себя. Белым всегда приходится держать оборону, ведь их вечно осаждают дурные идеи, низшие расы постоянно ведут против них подрывную деятельность. Белый мужчина должен быть уверен, что в потомстве своем найдет верного союзника.
Чарли заверил будущую супругу, что в прекрасном новом мире ценность будут иметь все дети. Даже гомосексуальные. Ведь как только такой ребенок достигнет возраста объявления ориентации, его можно будет обменять на невинное гетеросексуальное дитя, по воле судьбы взращенное гомосексуалами.
Среди усыпанных маргаритками лугов менестрели играли на лирах и флейтах, а Чарли произносил слова Толботта:
Создать нечто новое может только Бог. Мы же способны лишь выявить шаблоны, определить незримое и сочетать существующее так, чтобы добиться небольших отличий.
Читал он:
Ссудный день пришел, чтобы дать окончательное решение всем вопросам.
* * *
По Толботту, технологический прогресс и общественная мораль создали такой климат, в котором ничто, кроме смерти, не способно разрешить конфликт. Холивары сохраняются в интернете навечно. Никому не скрыться от своего прошлого. Ничто не забывается. В то же время люди научились воспринимать стыд и унижения как временные препятствия. Ни одна публичная фигура, в каких бы пороках ни была она уличена, не пропадает из поля зрения надолго. Ни одна развязка ничего не развязывает.
По радио Толботт сообщал последние новости: «По данным Объединенного совета кланов, труп бывшего президента прежде соединенных штатов не найден. В Ссудный день этот человек пропал, и существует предположение, что он покинул страну при содействии иностранных агентов… Представители кланов подтверждают информацию о бомбе, взорванной на оживленной улице в Государстве Арийском… в Блэктопии… в Гейсии… две жертвы… шесть жертв… восемнадцать жертв… Террористы, связанные с бывшим президентом, взяли на себя ответственность за газовую атаку… поджог… вредительство… Граждане, располагающие информацией об этих преступлениях, должны немедленно связаться с представителями кланов».
Как и предсказывала иссиня-черная книга:
Во время величайшего морально-этического кризиса народ поддержит тех благородных лидеров, у которых будет больше пушек.
Толботт предвидел возникновение некой разновидности стокгольмского синдрома. Люди приняли новых лидеров, потому что хотели над собой власти, а прежние власти были перебиты. Люди не вдавались в детали, кто именно будет ими править – эти вопросы отходили на второй план на фоне деталей их собственных, сиюминутных проблем. Например, чем кормить детей. Или как доучиться. Найти пару. Те, кого могла непосредственно затронуть объявленная война, вздохнули с облегчением. Граждане привыкли адаптироваться к требованиям властей. А кто там нынче у власти – не- важно.
Естественно, многих шокировало кровопролитие, но не настолько, чтобы пожертвовать собственной жизнью в протестах.
Всякому человеку дана своя доля ума. Доли эти встречаются и объединяются с другими. Толботт утверждает, что людские души цепляются к телам, как те, кто не умеет плавать, виснут на краю бассейна.
Самолеты расчерчивали небо. Каждый вез людей, переселяющихся в положенное им отечество. Молодежь радовалась тому, что участвует в самой масштабной общественной реформе в современной истории. Люди постарше не испытывали никакого оптимизма. Имущество паковалось и отправлялось на новое место.
Те, кто оставлял свои дома, выбирали себе в интернете новое жилище из списка равных по цене утраченному. Сидя в аэропортах и прижимая к себе детей, люди пролистывали на смартфонах фотографии домов, ферм и квартир, на которые могли претендовать.
* * *
Лакомая обнималась с мужем, произведя супружеское сношение в кабинке автовокзального туалета.
– У Джарвиса кличка «финский дядя Том», – сказал Джентри.
– А что это значит?
Джентри пожал плечами и помотал головой.
– Что-то насчет перекачанных мышц. Это не комплимент. – Он пристально всмотрелся в грязную липкую лужу на полу. – Гляди-ка, там что, перкосет?
Лакомая хотела спросить: спит ли он все-таки с этим Джарвисом? Мужики ведь такой народ, готовы трахать все, что движется. Но боясь, что ответ ее не обрадует, она помалкивала.
* * *
Возможно, белые что-то подозревали. В последние годы белая поп-культура опасно близко подобралась к обнаружению глубочайшей мудрости и силы, которую скрывали в себе черные. Белые авторы наделяли «волшебного негра» умением читать мысли и прочими сверхъестественными способностями, которые таила в себе черная раса. Но с появлением Блэктопии черные сестры наконец скинули маски. Долгое время они самоотверженно играли роли наркоманок и живущих на пособие ожиревших бездельниц. Они даже приклеивали к своим головам волосы белых женщин, глумясь над их стандартами красоты, а эгоцентричные белые дуры тешили этим самолюбие. Теперь царственные сестры прекратили всякий фарс и стали теми, кем назначено по праву рождения. Великими целительницами. Хранительницами космических тайн.
Верные традициям своего племени, жители Блэктопии неспешно ступали по широким проспектам городов, единых с Матерью-природой. Длинные руки и ноги их блестели. Женщины, стройные и гибкие, светились уверенной мудростью. Шпили безупречных зданий взмывали в синеву небес, отрицая допотопную физику отсталой белой расы.
Черные даже не шагали, а плавно скользили в постоянном движении, не имеющем ничего общего с дерганой походкой белых. В языке белых просто не было слов, описывающих настолько текучую грацию, – он вообще небогат и в Блэктопии постепенно уходил на второй план, уступая место возрожденному древнему наречию.
Белая история записана словами, черная – мелодиями.
Черные братья сбросили с себя личину свирепых головорезов, персонажей настолько грубых и примитивных, что лишь белые в своей узколобости могли поверить такому спектаклю. Это была шутка для своих: как долго черные братья должны кривляться, прежде чем белые что-то заподозрят?
Они говорили громко, а смеялись еще громче лишь для того, чтобы скрыть правду: их настоящее общение друг с другом происходит посредством телепатии.
Свободные от необходимости ломать комедию, ученые шаманы радостно избавились от бейсболок и бандан, знаков принадлежности к показушным «бандам». Они смехом проводили черный уличный диалект, за которым скрывали от белых свою мудрость. Ведь под видом невнятной речи черные передавали друг другу тайны алхимического превращения песка в драгоценные камни. Теперь они подняли из земли огромную массу алмазов, рубинов, чистейшей воды изумрудов и воздвигли из них колоссальные дворцы, сияющие на солнце божественными радугами. Жалкие витражи, которыми украшали храмы белые, не шли ни в какое сравнение с подобным великолепием.
Народ Блэктопии продолжал воспевать планету, и в благодарность из земли вырастали алмазы высотой с небоскреб, подобно минаретам пронзающие облака. Золото вскипало и мгновенно твердело, приняв форму дворцов с куполами, чтобы в них собирались верные.
В этом разноцветном раю черные вернулись к своему предназначению, от которого были вынуждены отказаться под белым игом. Впервые в летописной истории черные могли трудиться лишь во благо себе подобных, а не обогащать своими стараниями врага. Мускулистые спины блестели от пота, когда, встав плечом к плечу, они пением вырастили дивные, посвященные предкам храмы на месте разрушенных белых городов – Атланты, Бирмингема, Майами… Величественные конструкции высились на горизонте удивительными формами, недоступными воображению белых. Были они исполинскими домами, где черные братья и сестры мирно жили в безупречной гармонии как с природой, так и с миром духов.
Те немногие из белых, кому позволили взглянуть на чудеса Блэктопии, вернулись домой в слезах благоговения. И цепляясь за свою пещерную илюзию превосходства, стали трубить о том, что самоцветные дворцы и летающие пирамиды – сплошная ложь и надувательство. Когда же черные сестры избавили Блэктопию от всех форм рака, белые потребовали доказательств. Но какие могут быть доказательства тому, что не существует? Ведь сестры в мудрости своей призвали вечных духов, которые по просьбе их изгнали из Блэктопии рак, ВИЧ-инфекцию и герпес, так что черный народ забыл об этих недугах.
Белые все свои силы бросили на деторождение, и наука и техника Государства Арийского прекратили развиваться. Некоторые из белых опустились до того, что решили обманом проникнуть в Блэктопию и выкрасть ее секреты. Наука и математика белых предназначались лишь для создания атомных бомб и прочих машин смерти, тогда как черный интеллект каждый день порождал чудеса для обогащения жизни. И в первую очередь женской, ведь народ Блэктопии ценил своих сестер превыше всего.
Белые пошли проторенной дорожкой Джона Гриффина – журналиста, который затемнил кожу с помощью метоксалена и ультрафиолетовой лампы, проник в стан черных и похищенные таким образом сведения опубликовал под своим именем в книге «Черные, как я». Шпионы Государства Арийского прибегли к тому же способу маскировки и червями проскользнули через границу.
Такая глупость! Кого они пытались обмануть? Все, что они умели, – изображать хитро вымудренные ритуалы рукопожатий, расхлябанную речь и прочие ужимки, которыми черные когда-то пудрили им мозги. Разумеется, с первого взгляда было ясно, что это самозванцы. Но никто не подал виду. Неудавшиеся воры препирались между собой, махали пушками, трясли задами и чесали яйца в полной уверенности, что ловко обвели всех вокруг пальца. А черные братья для исцеления болезней по секрету научили их пить мочу. Шпионы радостно понесли эту тайну домой, и вскоре все население Государства Арийского взяло в привычку регулярный прием чудодейственного средства.
* * *
В памятке значилось: «только износоустойчивое и пригодное для машинной стирки». Гэвин снял с любимой сорочки фирмы «Сэнд» целлофановый чехол, в котором принес ее из химчистки. Расстегнул пуговицы, бережно снял с вешалки.
Приталенная, насыщенные оттенки красного и оранжевого… Он надевал ее всего дважды, боясь испортить – вдруг пятно или принт потускнеет. Прижав воротник подбородком, Гэвин принялся складывать сорочку на весу, аккуратно совмещая рукава. Превратив ее в ровный маленький сверток, он уложил сверток в пустой чемодан.
Женский голос произнес:
– Не то берешь.
Это была не мать. Сестра, Шарм, стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку и скрестив на груди руки. Одну ладонь она тут же вскинула перед собой в знак, что не станет слушать возражений. Подойдя к раскрытому шкафу, она обреченно сгорбилась.
Ассортимент ковбойских рубашек с перламутровыми застежками. Пуловеры с люрексом, подделка под «дольче габбана». Винтажный «версаче».
Перед ней был сундук с приданым, которое Гэвин собирал для взрослой гомосексуальной жизни.
Сама же она рассекала в солдатской рубахе из армейских запасов.
– Вот такое тебе надо, – заявила сестра, поддев пальцем грубую ткань. – Прочнее железа.
Немаркий защитный цвет. Незаправленные полы свисают до середины бедра, прикрывая голубые джинсы. Ближайшим аналогом в его шкафу была оливковая рубашка с кучей нашивок. Бойскаутская форма, купленная в секонд-хэнде вместе с отличительным значком высшего ранга – «скауторел».
– Зато «Сэнд» не мнется! – попытался возразить Гэвин.
Но Шарм уже выкинула красно-оранжевую роскошь из чемодана и засунула на ее место скаутский прикид.
– Там тебе не дефиле, – отрезала она, – а концентрационный лагерь!
Книга Толботта называла такие заведения центрами удержания человеческих ресурсов. Тот, в который определили Гэвина, до Ссудного дня был нестрогой тюрьмой. Год Первоначального Переселения близился к концу. Те, кто родился не на своей земле – то есть не с той ориентацией или не с тем цветом кожи, – задерживались властями и находились в ведении специальных органов до тех пор, пока положенное им отечество не сообщало о готовности предоставить замену. Если Гэвину повезет, сейчас где-нибудь в Гейсии восемнадцатилетний натурал так же пакует чемодан в такой же лагерь. Гэвина и ему подобных два десятилетия кормили, обучали и одевали. Слишком большие инвестиции, чтобы списать их за красивые глаза. Если он попытается эмигрировать нелегально, или удрать в Канаду, или удавиться, страна может потерять ценный экспортный товар.