— Но если отбросить хандру и горечь, что мне останется? — спросил Патрик.

— Почти ничего, — признал Джонни, — но ведь вакуум можно заполнить.

— Не морочь мне голову… Как ни странно, вчера, наслушавшись о «милосердии» в «Мере за меру», я представил себе путь без лжи и горечи, вариант, с которым не поспоришь. Но если такой существует, постичь я его не в силах. Я знаю лишь, что устал от стальных щеток, жужжащих у меня в голове.

Пока официант убирал со стола тарелки, оба молчали. Патрика удивляло, как легко он поделился самой тайной и постыдной правдой своей жизни. Однако удовлетворения не чувствовалось, катарсиса от признания не случилось. Возможно, он говорил слишком абстрактно. «Отец» давно превратился в условное обозначение собственных психологических проблем. Патрик забыл его самого — мужчину с седыми кудрями, хриплым дыханием и гордым лицом, который на закате лет неловко искал расположения тех, кого предал.

Когда Элинор набралась смелости и подала на развод, Дэвид покатился под откос. Как опозоренный мучитель, жертва которого погибла, он корил себя за то, что мучил нерационально, вина и жалость к себе боролись в нем за первенство. Еще досаднее стало, когда восьмилетний Патрик, ободренный расставанием родителей, в один прекрасный день воспротивился его сексуальным домогательствам. Превращение игрушки в личность надломило Дэвида, сообразившего, что Патрик понимает, что с ним вытворяли.

В это сложное время Дэвид навестил Николаса Пратта в Королевском госпитале сестры Агнесс, где тот восстанавливался после тяжелой кишечно-полостной операции, последовавшей за крахом четвертого брака. Дэвид, оглоушенный перспективой собственного развода, застал Николаса на больничной койке распивающим шампанское, которое пронес один из верных друзей. Гребаных женщин, которым доверять нельзя, Николас обсудил с большой готовностью.

— Хочу, чтобы мне спроектировали замок, — объявил Дэвид, которому Элинор предлагала построить домик на удивление близко к своему дому в Лакосте. — Видеть больше не хочу гребаный мир!

— Прекрасно тебя понимаю, — пролепетал Николас, речь которого в постоперационном тумане стала глуше и отрывистее. — Единственная проблема гребаного мира — гребаные люди. Будь добр, дай мне лист бумаги.

Пока Дэвид расхаживал по палате и, вопреки больничным правилам, курил сигару, Николас, решивший удивить приятеля дилетантским чертежным мастерством, набросал дом, достойный мизантропического порыва Дэвида.

— И посылай всех подальше! — посоветовал Николас, когда закончил, и бросил листок через койку.

Дэвид поднял его и увидел пятиугольный дом без окон по переднему фасаду, расположенный вокруг дворика, в котором лирик Николас посадил кипарис, столбом черного пламени возвышавшийся над низкой крышей.

Архитектор, которому показали чертеж, пожалел Дэвида и разместил одно окно на наружной стене гостиной. Дэвид закрыл на нем ставни, а в щель набил мятые номера «Таймс», проклиная себя за то, что не уволил архитектора после первого же приезда к нему на жутко модернизированную виллу с замшелым бассейном возле Экс-ан-Прованса. Между створок окна Дэвид тоже натолкал газеты, а сверху наклеил толстую черную ленту, обожаемую любителями травиться газом. Последним штрихом стала занавеска, которой он затянул окно. Открывали его лишь редкие посетители, которые, столкнувшись с гневом Дэвида, быстро осознавали свою ошибку.

Кипарис так и не разросся, — с кривым стволом и серой облетающей корой, он превратился в унылую пародию величественного проекта Николаса. Сам Николас, спроектировав дом, так и не нашел времени принять приглашение Дэвида. «С Дэвидом Мелроузом сейчас невесело», — объяснял он лондонским знакомым. Так он вежливо называл психическое расстройство, которое развилось у Дэвида. Каждую ночь Дэвид с криком просыпался от кошмаров и фактически пролежал в постели семь лет кряду, не снимая бело-желтой фланелевой пижамы. Эту пижаму, теперь протертую на локтях, он унаследовал от отца благодаря матери, не отпустившей его с похорон без памятки. Пиком активности для него стало курение сигары: эту привычку Дэвид перенял у отца и вместе со многими другими недостатками передал Патрику, как эстафетную палочку от одного поколения хрипунов другому. Из дома Дэвид выбирался одетым как бродяга и бормотал себе под нос в гипермаркетах на окраинах Марселя. Зимой он, бывало, бродил по дому в темных очках и в длинном японском халате. Сжимая в руке стакан пастиса{135}, он проверял, отключено ли отопление, чтобы не тратить лишние деньги. Презрение, спасшее Дэвида от полного безумия, почти свело его с ума. Из депрессии он выбрался сущим призраком, не выздоровевшим, а ослабшим, и начал уговаривать близких пожить у него в доме, спроектированном, чтобы отразить маловероятное вторжение гостей.

Патрик жил в том доме в подростковом возрасте — сидел во дворе и перебрасывал оливковые косточки через крышу, чтобы хоть они обрели свободу. Его ссоры с отцом, точнее, одна бесконечная ссора достигла апогея, когда на оскорбление Дэвида Патрик ответил чем-то намного более оскорбительным. Дэвид, понимая, что становится слабее и медлительнее, а его сын — быстрее и острее, полез в карман за таблетками от сердца, вытряс несколько на искореженную ревматизмом руку и меланхолично прошептал:

— Со старым папой так разговаривать нельзя.

Ликование Патрика омрачила виноватая уверенность в том, что отец вот-вот умрет от сердечного приступа.

Однако после того случая отношения изменились, особенно когда Патрик смог выделить лишенному наследства отцу небольшой доход и унизить его своими деньгами, как раньше унизила того Элинор. В последние годы жизни Дэвида страх Патрика почти полностью вытеснили скука в компании «бедного старого папы» и жалость к нему. Порой Патрик мечтал о честном разговоре с отцом, но после минутного общения понимал, что это невозможно. Сейчас Патрик чувствовал, что чего-то не хватает, что он в чем-то не признался ни себе, ни тем более Джонни.

Джонни не решался прерывать молчание Патрика и, ожидая, когда приятель заговорит, съел почти всего выкормленного кукурузой цыпленка.

— Что можно сказать о человеке, который насилует своего ребенка?

— Думаю, тебе будет легче считать его не злодеем, а больным, — вяло предложил Джонни и добавил: — Твои слова из головы не идут. Это ужасно.

— Я пробовал то, что ты предлагаешь, — отозвался Патрик. — Но с другой стороны, что есть зло, если не болезнь, себя превозносящая? Пока у отца была власть, ни раскаяния, ни самообладания он не показывал, а когда стал бедным и брошенным, начал демонстрировать презрение и свою болезненность.

— Может, это его действия надо считать злом, а его самого — больным. Может, самих людей осуждать нельзя, только их действия… — Джонни замялся, не желая превращаться в защитника. — Может, он был не в силах удержаться, как ты не мог удержаться от наркотиков…

— Может, может, может, — передразнил Патрик. — Я своими наркотиками другим людям не навредил.

— Правда? А как же Дебби?

— Она человек взрослый и могла выбирать. Неприятности я ей точно устроил, — признал Патрик. — Я все пытаюсь договориться о перемирии, но потом сталкиваюсь с дикой непримиримой злостью. — Патрик оттолкнул тарелку и закурил. — Я пудинга не хочу, а ты?

— Тоже нет. Только кофе.

— Два кофе, пожалуйста, — попросил Патрик у официанта, который теперь демонстративно молчал. — Простите, что нагрубил вам. Я пытался рассказать приятелю о чем-то непростом.

— А я пытался сделать свою работу, — проговорил официант.

— Да, конечно, — кивнул Патрик.

— Ты когда-нибудь сможешь его простить? — поинтересовался Джонни.

— Разумеется, — ответил официант. — Ничего страшного.

— Да я не вам! — засмеялся Джонни.

— Извините, что вмешался, — сказал официант и ушел за кофе.

— Я о твоем отце.

— Ну, если уж этот вздорный официант способен меня простить, как тут не начаться цепной реакции отпущения грехов? — отозвался Патрик. — Только не месть, не прощение случившегося не изменят. Это дела второстепенные, из которых прощение менее привлекательно, потому что подразумевает сделку с обидчиком. Вряд ли прощение стояло во главе угла для тех, кого распинали на крестах, пока не появился Иисус — если не первый, то самый успешный человек с комплексом Христа. Садисты наверняка возликовали и давай пропагандировать иррациональную идею того, что их жертвы могут обрести душевный покой лишь через прощение.

— А ты не допускаешь, что это духовная истина? — спросил Джонни.

Патрик надул щеки.

— Может, и так, но, по-моему, духовные преимущества прощения очень смахивают на психологические преимущества веры в то, что ты сын Божий.

— Как же тебе освободиться? — спросил Джонни.

— Понятия не имею, — отозвался Патрик. — Наверное, это как-то связано с разговорами начистоту, иначе я не открылся бы тебе. Откровенничать я только начал, но думаю, на определенном этапе это надоедает и этот этап совпадает с твоей «свободой».

— Так вместо того чтобы простить, ты попробуешь выговориться?

— Да, пресыщение откровенностью — вот моя цель. Если словотерапия — наша современная религия, то пресыщение откровенностью — ее апофеоз, — вкрадчиво проговорил Патрик.

— Но ведь откровенность включает попытку понять отца.

— Я прекрасно его понимаю, но по-прежнему ненавижу то, что он сделал.

— Конечно ненавидишь. Кроме «вот ублюдок!», тут и сказать нечего. Я просто нащупываю альтернативу, ведь ты говорил, что устал от ненависти.

— Устал, но пока не представляю, как от нее освободиться. Если только через потенциальное безразличие.

— Или через отрешенность. Не думаю, что ты сможешь стать безразличным, — проговорил Джонни.

— Да, через отрешенность, — согласился Патрик, на сей раз не возражавший против корректировки своей лексики. — Просто «безразличие» звучнее.

Друзья пили кофе. Джонни чувствовал, что позволил увести себя слишком далеко от самого откровения Патрика, чтобы спрашивать: «Так что именно случилось?» Патрик, со своей стороны, чувствовал, что покинул берег своих воспоминаний, где осы до сих пор пировали над лопнувшим инжиром, а сам он в бешенстве смотрел сверху на пятилетнего себя, чтобы избежать неловкости, лежащей куда глубже неловкости признания. Истоки его фантазии тянулись на Языческий Юг, к непристойному раскрепощению, которое он породил в отце. А разговор с Джонни застрял на Котсуолдских холмах под сенью грубых английских вязов. Возможность сделать широкий жест и объявить: «А это порожденье тьмы — мой раб»{136} — незаметно выродилась в спор о морали.

— Спасибо, что поделился со мной тем, чем поделился, — сказал Джонни.

— Нечего включать калифорнийца. Это ведь чистой воды обуза.

— Нечего включать суперангличанина, — парировал Джонни. — Для меня это честь. Захочешь поговорить об этом — я к твоим услугам в любое время.

Обезоруженному Патрику на миг стало очень грустно.

— Ну что, поехали на дурацкую вечеринку? — спросил он.

Они вместе вышли из обеденного зала, прошагав мимо Дэвида Уиндфолла и Синди Смит.

— Произошли неожиданные колебания обменного курса, — пояснил Дэвид. — Бешено запаниковали все, кроме меня, по той причине, что мы с Сонни устроили долгий пьяный обед у него в клубе. В конце дня я заработал кучу денег, не делая абсолютно ничего, а все остальные прокололись. Мой босс жутко злился.

— Вы с боссом ладите? — спросила Синди, которую это не интересовало нисколечко.

— Разумеется, — ответил Дэвид. — Вы, американцы, называете такое внутренним нетворкингом, мы — просто хорошими манерами.

— Вот так так! — отозвалась Синди.

— Нам лучше поехать на разных машинах, — сказал Патрик, проходя с Джонни через бар. — Вдруг я уеду рано?

— Хорошо, — кивнул Джонни. — До встречи в Читли.

8

Близкое окружение Сонни, сорок гостей, ужинавших в Читли до начала вечеринки, слонялись по Желтому залу, не в состоянии сесть, пока не усядется принцесса Маргарет.

— Николас, ты веришь в Бога? — спросила Бриджит, подключая Николаса Пратта к разговору, который вела с принцессой Маргарет.

Николас закатил глаза, словно кто-то пытался раздуть старый скандал.

— Меня, дорогая моя, интересует, верит ли Он до сих пор в нас? Или мы довели всевышнего наставника до нервного срыва? По-моему, кто-то из Бибеску{137} сказал, что «для светского человека вселенная как предместье».

— Не нравятся мне слова этих ваших Бибеску, — заявила принцесса Маргарет, морща нос. — Как можно сравнить вселенную с предместьем? Это полная глупость.

— Мэм, по-моему, в виду имеется то, что порой самыми важными становятся самые банальные вопросы, потому что на них нет ответа, — сказал Николас. — А вот вопросы, кажущиеся банальными, например кто где сидит за ужином, — Николас глянул на Бриджит, подняв брови, — наиболее интересны.

— Люди очень странные, да? Мне вот совершенно неинтересно, кто где сидит, — соврала принцесса. — Кроме того, как вам известно, моя сестра — глава англиканской церкви, и мнение атеистов я слушать не желаю. — Заткнув рты Николасу и Бриджит своим неодобрением, принцесса хлебнула виски из стакана. — Очевидно, число случаев растет, — таинственно изрекла принцесса.

— Каких случаев, мэм? — уточнил Николас.

— Случаев насилия над детьми, — ответила принцесса. — В прошлые выходные я была на благотворительном концерте в пользу Национального общества предупреждения жестокого обращения с детьми, и мне сказали, что число случаев растет.

— Возможно, сейчас людям больше нравится выносить сор из избы, — предположил Николас. — Если честно, эта тенденция беспокоит меня больше шумихи вокруг насилия над детьми. Дети, вероятно, не подозревали бы, что стали жертвами насилия, если бы каждый вечер не видели его по телевизору. По-моему, в Штатах дети начали подавать в суд на родителей за плохое воспитание.

— Серьезно? — Принцесса захихикала. — Нужно рассказать маме. Ей такое понравится!

Николас расхохотался:

— Если честно, мэм, меня беспокоит не шумиха вокруг насилия, а то, как страшно родители нынче портят своих детей.

— Возмутительно! — воскликнула принцесса. — Мне попадается все больше детей, не имеющих понятия о дисциплине. Это пугает.

— Ужасает, — поддакнул Николас.

— Вряд ли представители Национального общества предупреждения жестокого обращения с детьми говорили о нашем мире, — сказала принцесса, великодушно озарив Николаса светом, который источала своим присутствием. — На самом деле их слова — развенчание мечты социалистов. Те уверены, что любую проблему можно решить деньгами, но это попросту неправда. Даже бедняки были счастливы, когда еще не утратили общности. Моя мать говорит, что в Ист-Энде во время войны ей попадалось больше достойных людей, чем в целом дипломатическом корпусе.



— Красивые женщины как автобусы, — сказал Питер Порлок Робину Паркеру, направляясь с ним в столовую. — Ждешь одну целую вечность, а потом появляются все сразу. Вообще-то, я в жизни не ждал автобус, если только на акции «Британского наследия» в Вашингтоне. Помните ее?

— Конечно помню, — отозвался Робин Паркер, расфокусированные глаза которого напоминали голубых рыбок, мечущихся за толстыми стеклами очков. — Для нас сняли лондонский даблдекер.

— Кто-то ворчал, мол, зачем в лес дрова привезли, — сказал Питер, — а я был рад увидеть то, чего мне столько лет не хватало.



Тони Фаулз — мастер болтать занимательную ерунду. Раз в опере есть ложи, с которых слышно музыку, но не видно сцену, он предлагал устроить звуконепроницаемые ложи, где не мешают ни музыка, ни актеры на сцене, — берешь мощный бинокль и рассматриваешь публику.

Принцесса весело смеялась. Расслабленная беззаботность Тони расслабляла и ее, но, увы, их скоро разлучили. Принцессу усадили за другой конец стола рядом с Сонни.



— В идеале на домашний ужин приглашают гостей числом больше, чем граций, но меньше, чем муз{138}, — заявил Жак Далантур, поднимая указательный палец. — А это… — Он развел руками и закрыл глаза, словно теряя дар речи. — Это что-то совершенно необыкновенное.

Немногие ужинали за столом, накрытым на сорок персон, чаще, чем посол. Бриджит лучезарно улыбнулась и попробовала вспомнить, сколько должно быть муз.



— Каковы ваши политические убеждения? — спросила принцесса Маргарет у Сонни.

— Консервативные, мэм, — гордо ответил Сонни.

— Так я и думала. А сам вы занимаетесь политикой? Мне вот не важно, кто именно входит в правительство, лишь бы правили хорошо. А все эти метания вправо-влево, как дворники на лобовом стекле, — вот это явно лишнее.

Сонни захохотал, представив себе политические дворники.

— Мэм, политикой я занимаюсь только на местном уровне, — ответил он. — То есть в пределах транспортной развязки Литтл-Соддингтона. Слежу, чтобы где попало тропы не протаптывали. Некоторые считают сельскую местность гигантским парком, где рабочим можно бросать фантики. Мы, здешние жители, считаем иначе.

— Ответственные люди необходимы, чтобы следить за делами на местном уровне, — ободряюще проговорила принцесса Маргарет. — Много достопримечательностей разрушается как раз в провинции, а замечаешь это, лишь когда красота исчезает. Едешь мимо и думаешь: «Как чудесно здесь когда-то было».

— Вы абсолютно правы, мэм, — согласился Сонни.

— Это оленина? — поинтересовалась принцесса. — А то под этим странным соусом не разберешь.

— Да, это оленина, — нервно подтвердил Сонни. — Пожалуйста, извините за соус. Вы совершенно правы: он просто отвратителен. — Сонни отчетливо помнил, как удостоверился у личного секретаря принцессы, что оленину она любит.

Принцесса Маргарет отодвинула тарелку и потянулась к зажигалке.

— Мне присылают ланей из Ричмонд-парка, — самодовольно заявила принцесса. — Для этого нужно значиться в особом списке. Королева так и сказала мне: «Запишись», и я записалась.

— Очень разумно, мэм, — отозвался Сонни, фальшиво улыбаясь.



— Оленина мне не нр-равится, — признался Жак Далантур Кэролайн Порлок. — Но дипломатический скандал я провоцировать не хочу, поэтому… — Он закинул кусок мяса в рот с наигранно страдальческим видом, который Кэролайн впоследствии называла «немного чересчур».

— Это же оленина. Любите ее? — спросила принцесса Маргарет, чуть наклонившись к месье Далантуру, который сидел справа от нее.

— Оленина пр-рекрасна, мэм, — заявил посол. — Я не пр-редставлял, что у вас в стране умеют так готовить. Соус — сама нежность. — Жак зажмурился, показывая, насколько нежен соус.

Принцесса решила поступиться своим мнением о соусе ради удовольствия слышать, как Англию называют «ее страной». Разве это не подтверждение ее собственных чувств, что страна если не по закону, то на каком-то более глубоком уровне принадлежит ее семье?

Страстно желая продемонстрировать любовь к оленине из старой доброй Англии, посол поднял вилку в жесте одобрения настолько вычурном, что стряхнул блестящие капли коричневого соуса прямо на синее тюлевое платье принцессы.

— Я ср-ражен ужасом! — воскликнул Жак, чувствуя, что вот-вот грянет дипломатический скандал.

Принцесса мрачно поджала губы, но не проронила ни слова. Отложив мундштук, в который вставляла сигарету, она кончиками пальцев взяла салфетку и протянула месье Далантуру.

— Вытирайте! — сказала она с пугающей простотой.

Посол отодвинул свой стул и покорно опустился на колени, для начала смочив салфетку в стакане воды. Пока он вытирал с платья капли соуса, принцесса закурила и повернулась к Сонни.

— А я-то думала, что окончательно разочаровалась в соусе, когда он лежал у меня на тарелке, — съязвила она.

— Соус — просто беда, — пролепетал Сонни, лицо которого стало темно-бордовым от прилива крови. — Мэм, я не знаю, как перед вами извиняться.

— Вам извиняться не за что, — процедила принцесса.

Жаклин Далантур, опасаясь, что действия супруга несовместимы с величием Франции, встала и обошла стол. Половина гостей притворялась, что ничего не заметила, другая половина не сочла нужным притворяться.

— Что меня восхищает в ПМ, так это ее умение создавать непринужденную обстановку, — сказал Николас Пратт, сидевший на другом конце стола слева от Бриджит.

Джордж Уотфорд, сидевший по другую сторону от Бриджит, решил проигнорировать вмешательство Пратта и продолжил объяснять ей цель Британского содружества.

— Боюсь, Содружество совершенно неэффективно, — посетовал Джордж. — Как дружить, если нас объединяет только бедность? Впрочем, оно радует королеву, — добавил он, глянув через стол на принцессу. — Это веская причина для его существования.

Жаклин, еще не разобравшаяся в ситуации, с изумлением обнаружила, что супруг заполз еще дальше под стол и лихорадочно трет платье принцессы.

— Mais tu es complètement cinglé![44] — прошипела Жаклин.

Посол, вспотевший, как конюх в авгиевых конюшнях, даже голову не поднял.

— Я совершил нечто непростительное! — объявил он. — Я забрызгал этим чудесным соусом платье ее высочества.

— Ах, мэм, он так неловок! — воскликнула Жаклин, изображая женскую солидарность. — Позвольте, я вам помогу.

— Я вполне довольна тем, как справляется ваш муж, — отозвалась принцесса. — Он пролил соус, ему и вытирать! Чувствуется, он мог сделать прекрасную карьеру в химчистке, если бы не сбился с пути истинного, — едко добавила она.

— Мэм, позвольте нам подарить вам новое платье! — проурчала Жаклин, чувствуя, как ногти превращаются в когти. — Allez, Жак, достаточно! — засмеялась она.

— Вон еще пятно, — командным тоном проговорила принцесса Маргарет, показывая на пятнышко на коленях.

Посол замялся.

— Ну, вытирайте!

Жак снова макнул край салфетки в стакан с водой и давай быстро-быстро тереть пятно.

— Ah, non, mais c’est vraiment insupportable[45], — не выдержала Жаклин.

— Insupportable, — повторила принцесса с гнусавым французским акцентом, — это когда тебя окатывают отвратительным соусом. Не стоит напоминать вам, что ваш супруг — посол при Сент-Джеймсском дворе, — изрекла она таким тоном, словно это автоматически делало Далантура ее личным слугой.

Жаклин, коротко кивнув, вернулась на свое место, но лишь для того, чтобы взять сумку и выйти из столовой.

За столом воцарилась тишина.

— Тишина, — проговорила принцесса Маргарет. — Не люблю тишину. Будь здесь Ноэль, мы катались бы по полу от смеха, — добавила она, поворачиваясь к Сонни.

— Ноль, мэм? — спросил Сонни, у которого от страха путались мысли.

— Ноэл Кауард{139}, глупец вы эдакий, — ответила принцесса. — Над его шутками смеялись часами. Острее всего не хватает тех, кто умел смешить, — с чувством добавила она, дымя сигаретой.

Сонни, и без того подавленный присутствием оленины на столе, окончательно расстроился из-за отсутствия Ноэля. То, что Ноэль давно умер, никак не смягчило ощущение провала — Сонни погрузился бы в мрачное уныние, не выручи его принцесса, которая вернула себе отличное настроение, после того как отстояла свое достоинство и столь эффектно напомнила, что самая важная персона здесь она.

— Сонни, у вас ведь есть дети? — непринужденно спросила принцесса.

— Да, мэм. У меня дочь.

— Сколько ей? — любезно поинтересовалась принцесса.

— Трудно поверить, но уже семь, — ответил Сонни. — Еще немного — и начнется джинсовый период, — зловеще добавил он с дурным предчувствием.

— О-о! — простонала принцесса и сделала неприятное лицо, что получилось без особого труда. — Разве джинсы не ужас? Они же как форма! И очень грубые… Не понимаю, почему люди хотят выглядеть как все. Просто не понимаю.

— Совершенно верно, мэм, — отозвался Сонни.

— Когда мои дети достигли такого возраста, я сказала: «Только, ради бога, не надевайте эти жуткие джинсы», — поделилась принцесса Маргарет. — Так они пошли и благоразумно накупили брюк цвета хаки.

— Очень благоразумно, мэм, — поддакнул Сонни, до истерики радуясь, что принцесса сменила гнев на милость.

Жаклин вернулась через пять минут, надеясь, что ее отсутствие объяснят тем, что, как выразилась одна специалистка по современному этикету, «естественные потребности лучше справлять без свидетелей». На деле она гневно мерила шагами свою комнату, пока с неохотой не признала, что показная несерьезность в данной ситуации менее унизительна, чем демонстративное негодование. Еще Жаклин чувствовала: дипломатические скандалы — то, чего ее супруг панически боится и ловко избегает на протяжении своей карьеры. Поэтому она спешно подкрасила губы и бегом обратно в столовую.

Заметив, что Жаклин вернулась, Сонни снова встревожился. Впрочем, принцесса Маргарет начисто ее проигнорировала и завела очередную байку о «простых англичанах», в которых «бесконечно верила», потому что ничего не знала об их жизни, но в их роялистских симпатиях не сомневалась.

— Однажды я ехала в такси, — начала принцесса с явным намеком на то, что нужно восхищаться ее отвагой; Сонни послушно вскинул брови, надеясь продемонстрировать корректное сочетание изумления и восхищения. — Тони сказал водителю: «Отвезите нас в „Роял-гарден-отель“». Он, как вы знаете, в конце нашей улицы. А водитель ему в ответ… — Принцесса подалась вперед и резко вскинула голову, чтобы произнести ключевую фразу, подражая не то кокни, не то китайцу: — «Я знаю, где она живет». — Она улыбнулась Сонни и закудахтала: — Разве не чудесные люди? Разве не замечательные?

Сонни запрокинул голову и расхохотался.

— Какая прекрасная история, мэм! Какие замечательные люди!

Принцесса с удовлетворением откинулась на спинку стула: она очаровала хозяина дома и придала вечеринке благородный блеск. Что касается неловкого француза по другую сторону от нее, просто так она его не извинит. Допускать промахи в присутствии сестры королевы — это не пустяки. Сама конституция зиждется на уважении к Короне, и ее долг (как же принцессе порой хотелось им пренебречь! как она порой пренебрегала, а потом еще строже отчитывала тех, кто поверил, что она пренебрегает) — поддерживать это уважение. Такую цену принцесса платит за то, что обыватели наивно считают огромными привилегиями.

Посол рядом с ней, казалось, пребывал в трансе, а сам, спрятавшись за безучастной маской, с беглостью профессионального составителя депеш сочинял доклад в Ке д’Орсе{140}. Он не опозорил Францию своей маленькой ошибкой — напротив, предотвратил развитие щекотливой ситуации, блестяще продемонстрировав ум и галантность. Посол запнулся, подыскивая меткую фразу, которую мог бы тогда использовать.

Пока Далантур размышлял, дверь столовой медленно открылась и из-за нее выглянула Белинда, босая, в белой ночной сорочке.

— Ой, смотрите, малышке не спится, — прогудел Николас.

Бриджит повернулась к двери и увидела дочь, просительно заглядывающую в столовую.

— Это еще кто? — спросила принцесса у Сонни.

— Боюсь, мэм, это моя дочь, — ответил Сонни, свирепо посмотрев на Бриджит.

— До сих пор не в постели? Ей спать пора! Кто-нибудь, уложите ее немедленно! — рявкнула принцесса.

«Уложить» она велела таким тоном, что Сонни тотчас забыл правила этикета и возжелал защитить дочь. Он снова попытался перехватить взгляд Бриджит, но Белинда уже скользнула за дверь и направилась к матери.

— Милая, ты почему не спишь? — спросила Бриджит.

— Не могу, — пожаловалась Белинда. — Вы все здесь, и мне одиноко.

— Это ужин для взрослых.

— А где принцесса Маргарет? — спросила Белинда, игнорируя объяснение матери.

— Так пусть твоя мать представит тебя ей, — вкрадчиво предложил Николас. — А потом ты, как хорошая девочка, пойдешь спать.

— Ладно, — согласилась Белинда. — Кто-нибудь мне сказку почитает?

— Не сегодня, милая, — ответила мать. — Но я представлю тебя принцессе Маргарет.

Бриджит встала, прошла к концу стола, где сидела принцесса Маргарет, и, чуть подавшись вперед, попросила разрешения представить ей дочь.

— Нет, не сейчас, так будет неправильно, — сказала принцесса. — Девочке пора спать, а она разволнуется.

— Разумеется, вы абсолютно правы, — поддакнул Сонни. — Если честно, дорогая, тебе следует отчитать няню за то, что позволила Белинде сбежать.

— Я сама отведу ее наверх, — холодно сказала Бриджит.

— Вот умница! — похвалил Сонни, страшно злой на няню. Она так дорого обходится и так подвела его при принцессе!

— Я очень рада, что на завтра вы пригласили сюда епископа Челтнемского, — сказала принцесса, улыбнувшись хозяину дома, едва закрылась дверь за его женой и дочерью.

— Да, по телефону он разговаривал очень мило, — отозвался Сонни.

— То есть вы с ним незнакомы? — спросила принцесса.

— Не так близко, как хотелось бы, — ответил Сонни, испугавшись перспективы снова навлечь на себя ее гнев.

— Он просто святой! — с чувством произнесла принцесса. — Я действительно думаю, что он святой. Еще епископ — чудесный ученый: я слышала, что он предпочитает говорить на греческом, а не на английском. Разве это не замечательно?

— Боюсь, моего греческого на такое не хватит, — признался Сонни.

— Не волнуйтесь, — успокоила принцесса. — Епископ — человек скромнейший. Заноситься не будет, вовсе нет. Просто временами он впадает в греческий транс. Видите ли, мысленно он не прекращает беседу с апостолами, поэтому не сразу замечает, кто вокруг него. Восхитительно, да?

— Невероятно, — пробормотал Сонни.

— Разумеется, гимны мы петь не будем, — сказала принцесса.

— Нет, если вы желаете, то можно, — запротестовал Сонни.

— Это же святое причастие, глупышка! Иначе вы все пели бы гимны, чтобы уяснить, какие мне особенно по душе. Людям нравится петь гимны — это отличное занятие для субботних вечеров.

— Так можно сегодня попеть, — предложил Сонни.

— Ну, не знаю, — отозвалась принцесса. — Мы могли бы пойти в библиотеку небольшой компанией. — Принцесса Маргарет лучезарно улыбнулась Сонни, понимая, какую честь оказывает ему, позвав в группу избранных. Сомнений не оставалось — при желании она может быть самой очаровательной на свете. — Мы так веселились, распевая гимны с Ноэлом. Он придумывал новые слова, и мы умирали со смеху. Да, в библиотеке, наверное, уютно. Ненавижу большие вечеринки!

9

Патрик захлопнул дверцу машины и посмотрел на звезды, сияющие в прорехе меж тучами, как свежие дорожки на темно-синих руках ночи. По сравнению с этим собственные проблемы сразу казались такими мелкими.

Ряды свечей по обеим сторонам подъездной аллеи обозначали дорогу от места парковки к большому гравиевому кругу перед домом. В свете прожекторов серый фасад с крытой галереей напоминал театральные декорации — мокрый картон, забрызганный мокрым снегом, выпавшим после обеда.

Гостиная казалась пустоватой, в камине потрескивала растопка. Раскрасневшийся бармен наполнял шампанским пирамиду бокалов. По туннелю из брезента, натянутого на обручи, Патрик направился в шатер. Вдруг послышались громкие голоса и смех, — казалось, ветер подхватил звуковую волну и несет по столовой. В той столовой, по мнению Патрика, собрались слабохарактерные идиоты, в надежде, что любовная интрижка или розыгрыш оживят их бесцельное существование. Патрик вошел в шатер. Справа от входа в кресле сидел Джордж Уотфорд.

— Джордж!

— Патрик, дорогой мой, какой приятный сюрприз! — воскликнул Джордж и, морщась, поднялся. — Я сижу здесь, потому что среди шума совсем плохо слышу.

— Я думал, жизнь следует проводить в тихом отчаянии{141}! — прокричал Патрик.

— Не в таком уж тихом! — прокричал в ответ Джордж, слабо улыбаясь.

— Ой, смотрите, Николас Пратт! — сказал Патрик, усаживаясь рядом с Джорджем.

— Да, это он, — проговорил Джордж. — С ним нужно быть готовым ко всему. Если честно, я никогда не разделял симпатии твоего отца к Николасу. Патрик, мне очень не хватает твоего отца. Он был прекрасным человеком, но, по-моему, несчастным.

— Я его сейчас почти не вспоминаю, — сказал Патрик.

— Ты нашел себе дело по душе? — спросил Джордж.

— Да, но карьеру на нем не построишь, — ответил Патрик.

— В жизни нужно сделать что-то полезное, — изрек Джордж. — Я вот с удовлетворением вспоминаю пару законодательных актов, которые помог провести через палату лордов. Еще я помог сберечь Ричфилд для следующего поколения. Такими вещами утешаешься, когда кончается все веселье. Люди не острова{142}, хотя мне знакомо на удивление много людей, владеющих островами, и не только в Шотландии. Нет, что-то полезное должен сделать каждый.

— Вы абсолютно правы, — сказал Патрик, слегка напуганный искренностью Джорджа. Вспомнилась одна неловкая ситуация, когда отец, явно без задней мысли, схватил Патрика за руку и сказал: «Если у тебя есть талант, используй его, не то будешь жалеть всю жизнь».

— Смотри, вон Том Чарльз берет напиток у официанта. У Тома чудесный остров в штате Мэн. Том! — позвал Джордж. — Интересно, он нас заметил? В свое время Том был главой МВФ и с тяжелейшей работой справлялся блестяще.

— Мы с ним виделись в Нью-Йорке. Вы познакомили нас в клубе, когда я приезжал сразу после смерти отца, — напомнил Патрик.

— Ах да! А мы тогда гадали, что на тебя нашло, — проговорил Джордж. — Ты бросил нас на произвол судьбы с этим занудой Баллантайном Морганом.

— Я с чувствами не справился, — сказал Патрик.

— Наверное, очередная байка от Баллантайна подкосила. Кстати, его сын сегодня здесь. Боюсь, он, как говорится, весь в отца. Том! — снова позвал Джордж.

Том Чарльз огляделся по сторонам, не понимая, откуда его зовут. Джордж снова помахал ему. Патрик тотчас узнал собачьи глаза с нависающими веками. Лица с такими чертами преждевременно стареют, зато потом не меняются. Лет через двадцать Том даже молодым покажется.

— Я слышал про ваш ужин, — сказал Том Джорджу. — По-моему, это что-то с чем-то.

— Да, — отозвался тот. — Думаю, это лишний раз демонстрирует, что младшие члены королевской семьи должны взяться за ум, а мы — молиться за королеву в эти трудные времена.

Патрик понял, что он не шутит.

— Как прошел ужин у Гарольда? — спросил Джордж. — Гарольд Грин родился в Германии, — объяснил он Патрику. — Мальчишкой он хотел вступить в гитлерюгенд — бить окна и носить ту чудесную форму. Это же мечта каждого мальчишки! Вот только отец сказал, что в гитлерюгенд нельзя, потому что он еврей. От этого разочарования Гарольд так и не оправился. Он настоящий антисемит с налетом сионизма.

— Ты к нему несправедлив, — заявил Том.

— Да, наверное, — отозвался Джордж. — Но какой смысл доживать до старческого маразма, если всегда поступать справедливо?

— За ужином много обсуждали заявление канцлера Коля о том, что его абсолютно шокировала война, разразившаяся в Персидском заливе.

— Думаю, бедных немцев шокировало то, что войну развязали не они, — вставил Джордж.

— За ужином Гарольд удивлялся, что ООН не переименуют в ОБН, Организацию бесполезных наций, мол, практической пользы от нее нет, — сказал Том.

— Лично меня интересует, — Джордж поднял подбородок, — какие шансы против японцев у страны, в которой «индустриальная акция» означает забастовку. Боюсь, я живу слишком долго. Я ведь помню времена, когда наша страна чего-то стоила. Я только что говорил Патрику, что каждому человеку необходимо сделать что-то важное. А тут слишком много пустых прожигателей жизни, которые ждут не дождутся смерти родственников, чтобы позволить себе отпуск подороже. И к моей снохе это, увы, тоже относится.

— Стервятники! — буркнул Том. — А в отпуск пусть едут поскорее. Если банковская система и выдержит, то лишь на какой-то религиозной основе.

— Валюта всегда держалась на слепой вере, — вставил Джордж.

— Такого, как сейчас, не было никогда, — возразил Том. — Никогда так много не принадлежало столь немногим.

— Я слишком стар, чтобы волноваться из-за такого, — сказал Джордж. — Знаете, что я думал? Если попаду на небеса, а я на это рассчитываю, то хотел бы встретить там Кинга, своего старого дворецкого.

— Чтобы багаж вам распаковал? — спросил Патрик.

— Нет-нет, — запротестовал Джордж. — Он и в этом мире распаковал достаточно багажа. Я вообще не думаю, что на небеса берут багаж. Вы согласны? Там, наверное, как прекрасный уик-энд налегке, без багажа.



Подобно скале посреди бухты, Сонни неподвижно стоял у входа в шатер, так что всем гостям приходилось его приветствовать.

— Это же просто чудесно! — доверительным тоном проговорил Жак Далантур и развел руками, охватывая весь шатер.

Словно в ответ на его жест, в дальнем конце шатра заиграл джаз-бэнд.

— Ну, мы очень старались, — самодовольно отозвался Сонни.

— По-моему, Генри Джеймс сказал… — начал посол, прекрасно зная, что это так: цитату, которую отыскал секретарь, он много раз повторял до отъезда из Парижа. — «В богатом на сложности английском мире настоящее всегда предстает в профиль, а прошлое — анфас»{143}.

— Французских авторов мне цитировать бесполезно, — заявил Сонни. — Они выше моего понимания. Нет, верно, английская жизнь сложная и богатая, хотя была и богаче, пока клятые налоги не начали сжирать последнее.

— Ах, — сочувственно вздохнул месье Далантур, — так сегодня вы «делаете вид, что все в порядке»?

— У нас были сложные моменты, — признался Сонни. — Бриджит вдруг взбрело в голову, что у нас мало знакомых, и мы кого только не пригласили. Например, вот тот индийский парень. Он пишет биографию Джонатана Кройдена. Я в глаза его не видел, пока он не приехал сюда взглянуть на письма, которые Кройден написал моему отцу, и — хоть стой, хоть падай — за ланчем Бриджит пригласила его на вечеринку. Боюсь, потом я устроил ей скандал, но это было уже слишком.



— Али, здравствуй дорогой! — поприветствовал Николас Али Монтагю. — Как прошел ужин?

— Очень по-провинциальному, — ответил Али.

— Надо же! У нас было tous ce qu’il y a de plus chic[46], вот только принцесса Маргарет устроила мне нагоняй за то, что я выразил «мнение атеистов».

— При таких обстоятельствах даже я поучаствовал бы в беседе о религии, — сказал Али. — Но получилось бы так лицемерно, что я мигом угодил бы в ад.

— Уверен я в одном: если бы Бога не было, никто не заметил бы разницы, — вкрадчиво проговорил Николас.

— Кстати, я вспоминал вас буквально минуту назад, — сказал Али. — Я случайно подслушал разговор двух стариков, выглядевших так, словно несколько раз упали с лошади. Один сказал: «Я собираюсь написать книгу». — «Прекрасная мысль», — ответил другой. «Говорят, что в каждом человеке есть книга»{144}, — сказал будущий автор. «Хмм, так, может, и мне стоит книгу написать?» — отозвался его приятель. «Ты крадешь мою идею!» — разозлился первый. Разумеется, мне стало интересно, как продвигается ваша книга. Наверняка уже завершена.

— Трудно закончить автобиографию, если жизнь так богата событиями, как моя, — саркастически заявил Николас. — Я то и дело нахожу перлы, которые не могу не добавить, как, например, разговор, пересказанный вами, дорогой Али.



— В инцесте всегда присутствует обоюдное согласие, — со знанием дела проговорила Китти Хэрроу. — Это считается страшным табу, но происходит раз за разом, порой даже в самых лучших семьях, — самодовольно добавила она, коснувшись башни пепельных волос, возвышавшейся над низким лбом. — Помню, как мой собственный отец стоял за дверью моей комнаты и шептал: «Ты безнадежна, никакого сексуального воображения».

— Боже милостивый! — воскликнул Робин Паркер.

— Мой отец был прекрасным человеком, невероятно обаятельным, — заявила Китти, передернув плечами. — Все его обожали. Видите, я знаю, о чем говорю. У детей сумасшедшая сексуальность, они соблазняют родителей. Это все по Фрейду, хотя сама я его книг не читала. Помню, мой сын демонстрировал мне свою детскую эрекцию. Думаю, родителям не следует использовать ситуацию, но понимаю, почему они поддаются соблазну, особенно в тесноте, когда члены семьи живут друг у друга на голове.

— Ваш сын здесь? — спросил Робин Паркер.

— Нет, он в Австралии, — грустно ответила Китти. — Я умоляла его купить ферму здесь, но он без ума от австралийских овец. Я дважды навещала его, хотя на самолете лететь мне тяжеловато. Да и сама Австралия не по мне — сплошной дым барбекю и занудные жены стригалей. Причем самих стригалей не видно. Однажды Фергюс привез меня на океан и заставил плавать с трубкой. Скажу одно — ничего вульгарнее Большого Барьерного рифа я в жизни не видела. Это же кошмар с кричащими цветами: переливчатый синий, жуткий оранжевый, да еще вперемешку, когда в маску попадает вода.



— Буквально на днях королева посетовала, что недвижимость в Лондоне слишком дорогая. Она не знает, что делала бы без Букингемского дворца, — объясняла принцесса Маргарет сочувственно кивающему Питеру Порлоку.



— Как твои дела? — спросил Николас у Патрика.

— Очень выпить хочется, — отозвался тот.

— Всей душой сочувствую, — зевая, проговорил Николас. — Героином я никогда не увлекался, а вот с сигаретами завязать пришлось, так я чуть не умер. Смотри, вон принцесса Маргарет. О нее лучше не спотыкаться. Ты ведь слышал, что стряслось за ужином.

— Дипломатический скандал.

— Верно.

— Какой ужас, — мрачно изрек Патрик.

— Признаюсь, я в восторге от ПМ, — заявил Николас, снисходительно глянув на принцессу. — Из минимального инцидента она сумела выжать максимум унижения для посла. Кому-то нужно поддерживать гражданскую гордость в годы, когда ее сразила болезнь Альцгеймера, и никто не делает это столь убедительно. Вообще-то, и строго entre nous[47], ведь я надеюсь, что Далантуры отвезут меня обратно в Лондон, — угрожающе зашептал Николас, — я не помню, чтобы Франция проявляла подобный героизм со времен режима Виши. Видел бы ты, как Далантур упал на колени!{145} Я в полном восторге от его супруги: напускному глянцу вопреки, она настоящая злыдня, с ней очень весело. А вот самого Жака я всегда считал глуповатым.

— Можете сказать ему об этом лично, — предложил Патрик, увидев, что сзади к ним приближается посол.

— Mon cher Jacques![48] — Николас плавно повернулся к нему. — Ты был просто восхитителен! Уступив требованиям этой надоедливой особы, ты показал, сколь они нелепы. А с молодым Патриком Мелроузом ты знаком? Его отец был моим близким другом.



— Рене Боллинже был просто чудо! — вздохнула принцесса. — Блестящий посол, мы все его просто обожали. Тем сложнее привыкнуть к заурядности этих двоих. — Принцесса показала мундштуком на Далантуров, с которыми прощался Патрик.



— Надеюсь, мы не пр-рогнали твоего молодого друга, — сказала Жаклин. — Он сильно нервничал.

— Мы обойдемся без него, хотя я двумя руками за разнообразие, — отозвался Николас.

— Ты? — засмеялась Жаклин.

— Разумеется, дорогая моя, — ответил Николас. — Я твердо уверен, что нужно иметь максимально широкий круг знакомых, от монархов до скромнейших баронетов. Сверкающие суперзвезды тоже нужны, — произнес он тоном шеф-повара, добавляющего в жаркое редкую пикантную пряность. — То есть нужны, пока не случилось неизбежное и они не превратились в черные дыры.

— Mais il est vraiment[49] чересчур, — проговорила Жаклин, очарованная речами Николаса.

— Титул лучше, чем просто имя, — продолжал Николас. — На эту тему, как вам наверняка известно, восхитительно пишет Пруст. Он говорит о том, что самого модного простолюдина скоро забудут, а вот обладателю высокого титула обеспечено бессмертие, по крайней мере в глазах потомков.

— Но ведь попадаются забавные люди без титулов, — вяловато возразила Жаклин.

— Дорогая моя, что бы мы без них делали? — спросил Николас, сжав ей руку.

Оба засмеялись невинным смехом снобов, отдыхающих от необходимости быть терпимыми и непредубежденными, которая омрачает «современную жизнь», как ее называл Николас, хотя никакой другой не знал.

— Присутствие королевской особы на нас давит, — нервно проговорил Жак. — Думаю, верным дипломатическим ходом будет исследовать глубины этой вечеринки.

— Дорогой мой, ты самое глубокое, что есть на этой вечеринке, — заявил Николас. — Но я соглашусь — провоцировать раздражительность этой вздорной особы явно не стоит.