Глава 35

Творческие риски

Журналист Юлия Сорнева иногда напоминала себе гончую собаку, предназначение которой найти след и бежать по нему до полного изнеможения. А в самом конце пути может оказаться, что никого здесь и не было, только шорох теней. А у теней нет историй, которые можно рассказать читателям. Все свои сомнения она вывалила Егору Петровичу Заурскому и получила совет, в котором нуждалась:

— Давай так рассуждать. Мы, конечно, можем «выкинуть» информацию о похищении Архипова и Шумской, но есть такое золотое журналистское правило — не навредить, не нанести вред. Я сегодня встречаюсь со своими друзьями-следователями и посоветуюсь. У меня есть информация, что банду преступников задержали, это некие братья Ионовы, а их главный — убит.

— Как убит? Кто он?

— Есть такие вещи, которые по телефону не говорят. Усекла?

— Усечь-то усекла, но все равно надо писать о похищении. Если не сегодня, то завтра. Информация-то расходится.

— Архипова и Шумскую просили пока молчать о происшествии. На работе будут считать, что он уезжал в командировку, а она к матери в деревню. Это у тебя везде начинает свербеть от информации, а у людей этой информации нет. Пока молчим.

Юлька решила обидеться:

— Ну вы тоже скажете, Егор Петрович! Нигде у меня не свербит! Я человек понимающий.

— Не рассказывай, свербит и у дружка твоего Тымчишина еще как зудит, раз он мой коньяк чаем подменивает. А потом накинет на себя такую придурковатость и думает, что неуязвим.

— Егор Петрович, ну что вы с этим коньяком так расстроились! Некрасиво, конечно, но Вадик так делать больше не будет.

— А мне больше и не надо. В общем, так, дорогая моя, тайм-аут берем до завтра. Пока полной картины не будет, смысла делать материал нет.

— Все поняла. Сегодня я договорилась на встречу с женой Окуневского и хочу к Архипову заскочить.

— Заскочить, заглянуть, запрыгнуть. У тебя глаголы короткого времени, а здесь разговор долгий требуется. Не торопись. Чтобы не ошибиться, не надо торопиться.

— Да это я так, Егор Петрович, вслух соображаю.

— Юля, я тут обещал одно интервью записать для газеты, ну очень начальники просили.

— Егор Петрович, какие начальники? Вы сам себе начальник. Говорите, кто там у вас.

— У нас Борянкин Сергей Петрович. Разберешься, Сорнева? Там тоже тема современных технологий в медицине. Я обещал, что ты ему позвонишь.

— Ой, я скоро с этой медициной сама буду больной.

— Ничего, ты у нас девушка крепкая. И еще своему дружку Тымчишину скажи, что мужики так не поступают, коньяк не подменивают. Уж лучше бы выпил и пустую бутылку на месте оставил.

Заурский никак не мог успокоиться после истории с подмененным коньяком.

Юлька спешила. До дома Люцины Окуневской она добралась быстро, было недалеко. Вдова оказалась стройной дамочкой без определенного возраста. Юля встречала таких: они интересуются только собой, своей внешностью и ничем больше не озадачиваются, считая, что самое главное: сохранение своей неотразимости и привлекательности на длительное время.

— Я вам звонила, Люцина, — Юля помахала у двери редакционным удостоверением.

— А, пресса. Заходите, — хозяйка приглашающе повела рукой куда-то за собой. — Проходите в гостиную.

В гостиной горели все люстры, громко работал телевизор, и в кресле около маленького столика, на котором стояли бутылки со спиртным, сидела еще одна женщина.

— Ты будешь мартини? — Люцина подвинула к Юльке бокал.

— Нет, спасибо. Жарко на улице, не до алкоголя.

— А у нас здесь прохладно. Налей, Вера, — Люцина попросила дамочку в зеленом платье. — Выпей, помяни Колю. Оливкой закуси.

— Я вроде на работе, — отнекивалась Юлька. — Я вообще хочу написать о докторе Окуневском.

— Написать? — Люцина икнула. — Зачем?

— Он что, герой нашего времени? — подала голос Вера.

— У него было много благодарных пациентов. Им будет интересно побольше узнать о Николае Петровиче.

— Зачем? — повторила свой вопрос Люцина.

— Ну, потому, что человек в принципе хочет знать больше.

— А Окуневский что, был почетным гражданином города? — продолжала допытываться Вера.

— А лед к мартини у вас есть? — перевела Юля тему разговора. Какие дотошные тетки!

— У нас, как в Греции, все есть, — Люцина куда-то ушла и вернулась с чашкой, в которой с верхом переливался искрами наколотый кусочками лед.

Черт с вами. Мартини так мартини! Юля взяла бокал с напитком и насыпала туда с верхом льда.

— Давайте помянем Николая Петровича, — она пригубила из бокала.

Вино было мягким на вкус, с оттенком пряностей и ванили.

— Он и правда был хорошим доктором? — с любопытством спросила Люцина.

— Правда. Люцина, а можно посмотреть его фотографии? Есть у вас альбом? Мне нужно что-то интересное подобрать для иллюстрации статьи.

— У нас все можно, — Люцина снова исчезла из комнаты.

— Зачем вам какие-то статьи про Окуневского писать? Не понимаю, — процедила Вера.

— Работа у меня такая, — улыбнулась Юля. — Вот вы где работаете?

— Я? Я не работаю. Женщина не должна работать, — Вера пьяно мотнула головой.

— Люцина тоже не работает? — догадалась Юля.

— Тоже. Мы свободные женщины, — продекламировала Вера.

— Здорово! А я не свободна от работы, так что помогайте, Вера. Рассказывайте, что знаете о Николае Петровиче.

— Он был хорош в постели, — вдруг откровенно и бесцеремонно заявила Вера. — Это его главное достоинство. А что мне делать? — она спросила сама у себя. — У меня муж любит мальчиков. И я тоже люблю мальчиков, — женщина расхохоталась.

Так, похоже, ответы на простые вопросы могут носить взрывоопасный характер. Со «свободными женщинами» не соскучишься, хорошо хоть жена Окуневского ничего из их разговора не слышала. Хотя, может, у них так принято — спать с мужьями подруг? Нет, лучше дамочек расспрашивать поодиночке.

— Я пойду посмотрю, что там с фотографиями. — Юлька поднялась с кресла и пошла искать Люцину. Вера промолчала, будто ее это не касалось.

Люцина в соседней комнате рылась в тумбочке.

— Вот, нашла! — она протянула альбом, обтянутый синим велюром. — Мать его когда-то отдала.

— Спасибо, я посмотрю, а вы, пожалуйста, расскажите, каким был доктор Окуневский дома, чем интересовался?

— Чем? — Люцина задумалась.

Юлька тем временем перелистывала страницы фотоальбома. Вот маленький мальчик стоит в парке и крепко держит большую игрушку, а вот уже школьник. Фотографий в белом халате было немного, Николай Петрович на конференции, на субботнике. Юля долистала альбом до конца, а Люцина так ничего не сформулировала.

— Вот, бегала за ним, мимоза его, — Люцина ткнула в фотографию, где на общем плане виднелась женская голова.

— А это кто? — быстро среагировала Юля.

— Роза Ерашова, тоже врач.

— Роза Викторовна? Она любила вашего мужа?

— Любила? Не знаю, думаю, что динамила. А он ее любил. Он думал, что я не догадываюсь, но мне на ушко свои люди нашептали. В запасе она его держала.

— Умные женщины не делают из этого скандалов.

— Да он спал, с кем хотел, вон с моей подругой Веркой тоже. Меня это не волновало. У меня своя жизнь, у него своя. Главное, он меня деньгами обеспечивал. Теперь нужно быстро найти ему замену. Только этого вы не пишите.

Да, почти как по Мюнхгаузену: «Объясните суду: почему двадцать лет все было хорошо, и вдруг такая трагедия?» — «Извините, господин судья, двадцать лет длилась трагедия, и только теперь все должно быть хорошо».

Когда Юлька выходила из квартиры Окуневских, она ощущала себя выжатой губкой, в которой не осталось ни капли воды. Со «свободными женщинами» не расслабишься.

Зазвонил телефон, Юля ответила:

— Да, Вадик! Если хочешь меня подхватить, я на площади, мне еще в одно место надо.

— Ладно, Сорнева, уговорила, а тебе случайно не в больницу? А то твой подопечный Игнат меня достал вопросами, когда ты к нему придешь. И вообще, подруга, почему он тебя называет «любимой»? Я начинаю ревновать!

Глава 36

Сын за отца

Домна долго сидела в кресле, стараясь не смотреть в сторону камина, где лежал труп мужчины, отца ее единственного сына. Никаких чувств, а тем более любви между ними никогда не было, их свели обстоятельства, и она благодарна судьбе за то, что у нее есть Антон.

Домна знала, что калек не любят, их могут жалеть или терпеть. Мухаб ее терпел, раздражался, но терпел. Впрочем, когда он был молодым, она сдала ему кров за смешные по тем временам деньги, это потом Исмаилов научился зарабатывать. Весь его бизнес был «на грани фола», но игральные автоматы приносили хорошие заработки.

Бизнес в России всегда был занятием опасным, и Домна об этом знала и догадывалась, что занятия Мухаба — это даже не бизнес с душком, это преступления. Женщина часто слышала, о чем он говорил с дружками.

— Главное, — она успокаивала себя, — это не наркотики. Наркотики страшнее всего.

Домна ощущала и принимала присутствие в своей квартире других женщин: чужой запах духов, смех, разговоры, Мухаб ее не стеснялся. У нее не болело по этому поводу сердце, в ревности не было смысла, в обидах тоже. У Исмаилова была своя территория жизни, где он распоряжался по своему усмотрению, у нее своя комната, книги, газеты, телевизор, общим был только сын, который в равной степени любил отца и мать. Но все это уже было в прошлом и не имело никакого значения, смысл имел только сегодняшний день. Мухаб мертв, и она свободна.

— Ну, хватит тянуть время. Пора, — громко сказала себе Домна. — Пора звонить в полицию.

Но только она потянулась к телефонной трубке, как услышала в коридоре топот, в комнату ворвались вооруженные люди в масках. Мужчина в возрасте, похоже, что старший группы, подошел к лежащему у камина в некрасивой позе телу Исмаилова, а потом обратился к ней:

— Где Антон Исмаилов? Это чей труп? Мухаб Исмаилов? Что у вас тут произошло? — строго начал он, но, с сочувствием посмотрев на ее инвалидную коляску, уже мягче спросил: — Что случилось? Рассказать можете?

— Конечно, могу. Я только что собиралась вам звонить.

— Звонить?

— Да, звонить, чтобы сознаться в убийстве. Здесь произошло убийство. Я убила человека. Убитый действительно Мухаб Исмаилов. Про Антона Исмаилова я ничего не знаю, он со вчерашнего дня дома не появлялся.

Домна говорила медленно, с остановками, с подробностями и думала только о том, что сын успел уехать. Времени прошло достаточно.

Она наблюдала, как по ее комнате ходили посторонние люди, что-то трогали, измеряли, записывали. Домне от переживаний и усталости захотелось спать, и она еле справлялась с собой, чтобы не заснуть в кресле. Женщина не слышала, как в соседней комнате разговаривали двое, старший группы и его молодой коллега.

— Странно все это. Ты веришь, что женщина-инвалид могла его убить? Да она с коляски-то не встает.

— А ты видел, какие у нее сильные руки? Этими руками она вполне могла толкнуть мужа, задушить, задавить. Инвалиды только с виду слабые. Достал, значит, муж.

— Не муж он ей, сожитель.

— Да какая теперь разница! И мужей убивают, и сожителей.

— Экспертизу надо делать.

— Ну, это все как положено будем делать. А в изолятор ее с коляской инвалидной забирать?

— Конечно, с коляской. Она без коляски двигаться не сможет.

— Хорошо, сейчас ребят попрошу, чтобы спустили ее в машину. Мы работу свою тут закончили.

Домне было спокойно, ведь сила материнской любви — это служение, это самоотдача, не требующая ничего взамен. Она не смогла противостоять отцу Антона и уберечь его, значит, она защитит ребенка по-другому.

Антон Исмаилов в это время ехал в плацкартном вагоне в Москву, как сказала мать, в большом городе легче укрыться от посторонних глаз. Он нервничал, потому что впервые так далеко уезжал от дома и, лежа на верхней полке, закрыв глаза, прокручивал, как диафильм, всю свою жизнь.

Ему часто казалось, что он рос в счастливой и полной семье, рядом были отец и мать. У половины его одноклассников не было отцов, но никто не переживал по этому поводу. Антон бывал и в половине, где живет мама, и на территории отца, и у каждого были свои ориентиры в жизни.

— Тебе надо учиться, без образования нынче нельзя. Тебе надо много читать. У тебя должна быть профессия. Ты обязательно встретишь свою любовь. Криминал — это опасно, — тезисы мамы были просты и понятны.

— Ты должен стать мужчиной. Мужчина сам принимает решение. Мужчина — это сила. Нужно уметь зарабатывать деньги. Женщины ничего не значат, — тезисы отца будоражащие и волнующие.

Разные установки от родителей создавали некое блюдо из несочетаемых продуктов, которые при взаимодействии друг с другом вызывают процессы брожения, не усваиваются организмом и выделяют токсины. Антон старался не ссориться ни с мамой, ни с отцом, но не принимал чью-то сторону. Когда стержень в характере образуется из наслоений, то это не стержень вовсе, а рыхлая масса, тогда человек не способен к поступку и действиям: ни позиций, ни амбиций.

— Чай будете? — поинтересовалась проводница.

— Я буду, — отозвалась девушка с нижней полки.

— Я тоже, — решил Антон.

Чай принесли горячий, обжигающий небо. Антон смотрел в окно, за которым бежали поля, сменяя цвет с зеленого на желтый.

— Красиво, — мечтательно сказала девчонка. — Я первый раз на поезде еду.

— Я тоже, — Антон вглядывался в пейзажи за окном и начал успокаиваться.

Мать права, надо выждать время, и все образуется, все утрясется. Он же не специально толкнул отца, он хотел помочь матери, защитить ее. Антон всегда жалел мать и заступался перед Мухабом. У отца были свои представления о женщинах. Он — мусульманин и мог иметь несколько жен. Но Исмаилов-старший не был женат даже на матери Антона, а все остальное Антона не интересовало. Однажды, уже взрослый, он спросил отца:

— А почему ты не женишься на маме? Ведь я твой единственный сын.

Отец отвечал путано, ссылаясь на Аллаха, и Антон тогда понял, что отец не хочет никаких обязательств. Но сын не был ему безразличен, он был доверенным лицом, мог передать деньги нужным людям, позвонить, куда скажет отец, слушался его. Но Исмаилов-старший точно так же отдавал команды Ионовым и другим людям. Тогда Антон видел злые огоньки в отцовских глазах. Мухаб становился совсем другим, жестоким и грозным. Антон даже испугался, когда отец как-то вечером ему сказал:

— Хватит дурака валять. Я хочу поручить тебе серьезное дело. — И велел похитить доктора Архипова.

Антон знал, что ослушаться нельзя, отец может быть безжалостен. Отец подробно рассказал ему план, выходило, что Антон должен был только помогать отцовским друзьям — братьям Ионовым. Но получилось наоборот. Ионовы всегда были навеселе, а с таких людей какой спрос? Антону самому пришлось принимать решение и вместе с доктором забрать преподавательницу Евгению Олеговну. Антон видел, что женщина узнала его. Еще бы! Он так настойчиво пытался ей сдать реферат по культурологии. Не сдал, а потом долги и по другим предметам накопились молниеносно, и он бросил институт.

Когда пленники находились в загородном доме, Антон понял, что не сможет никого убить. Пусть грех на душу берет кто-то другой, даже отец, у него грехов много. Нормальный человек никого не хочет убивать. Антон готов был даже отпустить пленников, но отец, словно коршун над добычей, кружил около него и не оставлял в покое. Но, наверное, есть кто-то на небесах, помогающий и слышащий просьбы. Между братьями Ионовыми произошла ссора, и доктор Архипов прооперировал Бориса, а потом ударил отца, связал Антона, который и не сопротивлялся, и сбежал вместе с Евгенией Олеговной.

Антон не показал своей радости, но душа успокоилась, что доктор и преподавательница остались живы.

— А вы куда едете? — поинтересовалась девушка, она допила свой чай и тоже смотрела в окно.

— В Москву. Работу искать.

— Ой, у нас из города парень тоже в Москву на заработки поехал, на кирпичный завод. Говорят, что на Белорусском вокзале вербовщики стоят и набирают ребят.

— На Белорусском вокзале?

— Да, на кирпичный завод, который то ли в Калмыкии, то ли в Дагестане. Если у тебя знакомых в столице нет, то и не устроишься, там одних молдаван, знаешь, сколько понаехало? Пол-Молдавии, не меньше.

— А на кирпичном хорошо платят?

— Наверное, неплохо, раз народ зазывают.

— Мне бы на пару-тройку месяцев устроиться.

— Ну и езжай прямиком на Белорусский вокзал.

Когда поезд через двое суток приехал в Москву, у Антона было твердое намерение относительно работы: кирпичный завод. Уже через четыре часа автобус увозил его далеко от столицы вместе с незнакомыми людьми.

Вербовщик не спускал с парня глаз, он безошибочно почуял, что у парня должны быть деньги в заначке, он повидал таких много, и когда автобус остановился на очередной перекур в лесном массиве, мужчина отозвал Антона подальше, где их скрывали деревья и ударил палкой по голове. Обыскал, и все деньги перекочевали в карман вербовщику.

Дальше, на кирпичный завод Калмыкии, автобус следовал без пассажира Антона Исмаилова. Тело погибшего Антона так и осталось лежать под деревьями.

Глава 37

Новые повороты известных историй

Галина Ивановна обрадовалась Юле Сорневой как родной.

— Юлечка, как хорошо, что вы зашли! Герман Николаевич как раз на месте. Кофе?

Секретарь Архипова умела варить изумительный кофе, отказаться от которого было невозможно.

— Да, из ваших рук не откажусь.

— Какое вот дело, — Галина Ивановна смущалась. — Оказывается, Герман Николаевич в командировке был, и как-то получилось, что я была не в курсе. Старею, что ли?

— Да что вы такое на себя наговариваете! — возмутилась Юля. — Вы еще сто очков вперед дадите всем молодым. Я знаю, как вас Герман Николаевич очень ценит. Бог с ней, с командировкой, разберетесь, думаю. А лучше вас за начальством никто не присмотрит, вы это делаете великолепно.

Галина Ивановна зарделась от удовольствия.

— Мне тоже с ним хорошо работается. Юль, — она ответила на телефон, — проходите, Герман Николаевич вас ждет.

— Ну что, искательница сенсаций, как твои дела, как давление? — с улыбкой спросил Архипов, едва она вошла в кабинет.

— А у меня что, были проблемы с давлением?

— Проблемы с давлением у твоего отца, а гипертония передается по наследству. Я ваш семейный доктор, и теперь за тобой буду приглядывать, а то разъезжаешь по дорогам, бомжей каких-то собираешь. — Он, как всегда, был в приподнятом настроении.

— А, Герман Николаевич, это вы себя имеете в виду? — догадалась Юля.

— Конечно. Вот вынужден врать на старости лет Галине Ивановне и всем окружающим, что был в командировке. Приказали молчать.

— Меня тоже попросили не распространяться.

— Теперь нас с тобой, товарищ журналист, объединяет военная тайна. Кстати, а почему ты меня начала искать?

— Вы не поверите, Герман Николаевич, но мне на горячую линию газеты позвонила женщина и сказала, что вас должны убить.

— Позвонила женщина?

— Да. Для меня это до сих пор остается загадкой.

— Странно. Юлька, но весь мир — одна большая загадка.

Архипов говорил весело, с воодушевлением и не знал, куда деть руки. Бумага со стола вдруг разлетелась в разные стороны, ручка сломалась, а чашка с кофе неуклюже перевернулась, залив коричневой жидкостью все вокруг. Но Герман безмятежно улыбался, глаза его блестели.

«Боже мой, да он, кажется, влюблен!» — поймала себя на мысли Юля.

Архипов словно светится изнутри. Наверное, это великое счастье, так увлечься, будто мальчишка.

— Что-то у меня сегодня все из рук валится, — поделился он. — Просто рассыпается на глазах.

— Боюсь, что это не лечится, доктор.

— Лечится все, Юлечка, главное, поставить правильный диагноз.

— Герман Николаевич, я вообще по делу пришла, проконсультироваться. Вы знаете, что убили доктора Окуневского.

— Да, конечно. Это первое, о чем мне сообщили.

— Я собираю материал об убийстве, и мне нужна ваша помощь.

— Юля, о покойниках либо хорошо, либо никак. Николай Петрович был сложным человеком. У меня были непростые с ним отношения, но мне жаль, что он умер, убит. Ко мне сегодня следователь обещал подойти и вопросы свои задать. Для больницы это грустная история, убийство в процедурном кабинете, прямо детективный роман. Может, не нужно о таком писать?

— Доктор, ну вы же гнойники вскрываете, чтобы дать облегчение больному? У нас, в журналистике, свои «гнойники». Вот, смотрите, городские события за последнюю неделю: жена заказала бандитам избиение мужа, молодой человек убил свою девушку. Ну и убийство Окуневского. Это что, люди перестали быть людьми? Это чья зона ответственности: медиков, журналистов, педагогов? Как об этом не писать? Как молчать? Тем более что… — она осеклась и посмотрела на Архипова, который «уловил» ее недосказанность сразу.

— Юля, ты сказала «а», говори «б».

— Не могу я «б» говорить. У меня своя военная тайна.

— Давление сейчас поднимется у меня, Юля. Если речь идет о клинической больнице, я должен знать. Что-то произошло еще?

— Герман Николаевич, я не могу.

— Послушай, девочка, я тоже могу хранить тайны, как и диагноз больного. Но мне совсем не хочется, чтобы какие-то воспалительные процессы больницы проходили у меня за спиной. Я сегодня и так держу оборону, есть варианты, что нашу больницу могут объединить с медицинским центром Борянкина.

— Борянкина? Господи, как тесен мир!

— Что ты имеешь в виду?

— Да мне нужно сделать интервью с ним о развитии городской медицины.

— Интервью — это твоя работа. А мне нужно, чтобы Борянкин нас не проглотил, не подмял, потому что для людей будет только хуже, и я буду стоять насмерть. В этом контексте любой негатив будет Борянкину только на руку.

— Герман Николаевич, но вы мне тогда дайте слово…

— Ты могла бы об этом и не говорить. Я никогда еще не кидал слов на ветер.

— Хорошо.

И Юля начала рассказывать про то, как оказалась на шестом этаже и что она увидела в отделении пульмонологии.

— Юля, ты ничего не путаешь? Этого не может быть! — Архипов выглядел растерянным.

— Герман Николаевич, вы сам порядочный человек и верите в порядочность других. Вы же не думаете, что я сошла с ума и мне все это показалось? Какие-то подпольные операции проходят у вас под носом.

— Как, ты говоришь, фамилия медсестры?

— Иволгина.

— Так, понятно. — Он нажал кнопочку на коммуникаторе. — Галина Ивановна, найдите мне Светлану Иволгину с пульмонологии, пусть зайдет.

— А что сказать, по какому вопросу? — поинтересовалась секретарь.

— По личному.

— Юля, и ты бы ничего не сказала мне про эти операции, если бы я не припер тебя к стенке?

— Герман Николаевич, я рассказала об этом Заурскому, он обещал посоветоваться со своими знакомыми следаками. Я просто заложница обстоятельств.

— Ага, и в нашей больнице спецназ проведет операцию и застанет преступников на месте преступления. Я потом не докажу, что ничего не знал.

Юля на мгновение представила красочную картину, как парни в камуфляже врываются в операционную.

— Герман Николаевич, вы меня простите, у меня что-то с головой случилось, все перемешалось! Вы исчезли, Окуневский убит, операции ночные. — Она едва не плакала. — Я не хотела вас подставить, но только мне придется правду Заурскому рассказать, что я его подвела. А вы что, вот так прямо и спросите и она вам все расскажет?!

— Мне надо самому разобраться, что на моей «кухне» происходит, а то пока я занимаюсь стройкой, у меня в каждом отделении странных историй все больше и больше, и это неправильно.

— С вами, между прочим, тоже истории происходят.

— Происходят, — согласился он. — Только я нож за спиной ни у кого не держу.

— Я тоже не держу, — не выдержала Юля.

— Вот и договорились.

В его кабинет постучали.

— Можно? — заглянула приятная молодая девушка в белом халате.

— Заходи, Иволгина, присаживайся вот сюда, — он кивнул на стул около окна. — Вот познакомься, журналист газеты «Наш город» — Юлия Сорнева.

Кажется, Иволгина ее не узнала, в коридоре был полумрак, да и наверняка не запомнила она девушку, что видела ночью в отделении.

— День медика скоро отмечаем, профессиональный праздник, — продолжил Архипов. — Газета очень хочет написать о наших людях, лучших, так сказать. Я предложил твою кандидатуру, писать про тебя будут.

— Ой, ну что вы Герман Николаевич! Какой из меня герой? Обычная медсестра.

— Сколько ты у нас работаешь?

— Десять лет уже, как один день.

— Ну, вот видишь, пора уже звание «Ветеран труда» присваивать. Мне говорят, что ты хорошо работаешь.

— Ой, спасибо, Герман Николаевич.

Он продолжал тем же тоном:

— Хорошо работаешь, даже по ночам, операции пластические помогаешь делать. Деньги, Света, зарабатываешь? А ты знаешь, что ты не только себя под монастырь подводишь, но и меня тоже? Этот монастырь на срок тянет. Что будем делать, Света?

— Герман Николаевич, я… Вы… — На Иволгину было жалко смотреть. Она напоминала осевшую опару.

— Когда я десять лет назад принимал тебя на работу, мы с тобой говорили о профессии. Надеюсь, ты это помнишь?

— Помню, — Иволгина низко опустила голову.

— Света Иволгина, послушай, что я тебе скажу после твоей десятилетней работы. У тебя есть только один выход — честно мне все рассказать, иначе звоню в полицию, сдаю вас всех по списку и больше тебя знать не желаю.

— Герман Николаевич, я давно хотела к вам прийти, — начала всхлипывать Иволгина. — Все рассказать.

— Тем более что хотела прийти. Да и вообще, — он посмотрел в сторону Юли, словно призывая ее в свидетели, — будем считать, что это не я тебя позвал, а ты сама ко мне пришла. Рассказывай, Иволгина, а я буду думать, что дальше с тобой делать. Даю тебе шанс — здесь и сейчас.

Медсестра повернулась на стуле, посмотрела в окно и, вздохнув, начала рассказывать. С ее слов выходило, что ночные операции в отделении проводятся меньше года с перерывами. Сначала Роза Викторовна Ерашова со старшей сестрой проводила какие-то консультации вечером, а потом привлекла к операциям двух медсестер отделения, а позже появился доктор Окуневский.

— Очень интересно. Значит, приемное отделение тоже было в курсе? Как посторонние попадали к вам?

— Нет, никто больше не знал. Есть запасная дверь через санблок. У нас ключ. Вот оттуда пациентов принимали, туда и возвращали.

— Теперь о характере операций.

— Обычные пластические операции: глаза ушить, лицо перекроить, нос поменять. Изменение внешности.

— Света, обычную пластику делают в косметическом центре, там и оборудование соответствующее, и кадры обученные. К вам, то есть к нам в отделение, обращались те, кто не мог сделать изменение внешности официально?

— Я не знаю, может быть.

— Иволгина, мы же договорились из меня идиота не делать! Все ты, Света, знаешь и понимаешь. Операции вы делали преступникам, может, тем, кто в бегах, насильникам и ублюдкам. А после операции перевязки где делали? Тоже в отделении?

— Нет, ездили по адресам.

— И вам за это хорошо платили.

— Платили.

— А доктор Окуневский? — подала голос Юля. — Сколько с вами оперировал доктор Окуневский?

— Последнее время почти всегда. Герман Николаевич, да закончились эти ночные операции! Роза сказала, что заканчиваем.

— Нет, Света, все только начинается. Все, ты свободна, и просьба — о нашем разговоре никому не рассказывать.

Юлька смотрела на него и не могла справиться с душевной болью — вот он, главный эксперт в ее журналистском расследовании, авторитетный и неподкупный, радеющий за дело и не подозревающий, что творится у него буквально под носом. Разве так бывает?

Бумаги больше не летали по кабинету и не ломались ручки, доктор Архипов, как никогда, был собран и сосредоточен.

Глава 38

Когда не помогает Эрих Фромм

У Евгении Олеговны Шумской был отпуск. Ее благополучное возвращение домой, к мужу, сыну и фиалкам прошло незамеченным. Сын был в стройотряде, а муж дежурно чмокнул ее в щечку со словами:

— Как мама? Как ее здоровье?

И услышав в ответ, что все нормально, ушел на работу. Евгения лежала на кровати и никак не могла уснуть: события прокручивались, как в боевике: плен, заточение, операция, бегство. Она никогда в жизни не была участницей подобных событий.

Вот только что делать ей сейчас, когда она не перестает думать о докторе Архипове? Даже его имя — Герман — кажется необыкновенным и сразу обращает к пушкинской «Пиковой даме», где Герман был обладателем тайны трех карт. У Евгении с Германом Архиповым тоже есть общая тайна, их приключение, о котором в полиции просили не распространяться. Да, Евгения Олеговна, похоже, ты собираешься сама загрузиться рефератом «Феномен любви в культуре» и начнешь с любви трубадуров, любви Тристана и Изольды, Данте и Беатриче, Ромео и Джульетты. Что там дальше? Бердяев? Розанов? Учение о любви Соловьева? Как там у него? «Физическая сторона любви важна, но она не является главной целью. Истинная любовь бывает и без физического соединения, и физическое соединение бывает безо всякой любви». Иными словами, если физиология становится целью, то она губит любовь. Так что лежите, дамочка, страдайте молча, это все проходящее, потому что этого не может быть потому, что не может быть никогда. Внутренний голос вдруг начал спорить:

— А как же тогда быть с тезисами немецкого психолога Эриха Фромма? Любовь — искусство, любовь — дар. Только любовью жив человек. За любовь нужно бороться.

Внутреннему голосу она отвечала резко: про ответственность перед родными и близкими.

«Все, Женечка, хватит, прекращай погружение в «любовный раствор», — приказала она себе, но когда уснула, ей снился доктор Архипов. Почему они не встретились раньше?

Шумская проснулась от настойчивого звонка. Мелодия разливалась трелью по всей квартире. Она нехотя поднялась, нашла на полу тапки и подошла к двери.

— Кто там?

— Откройте, это «Скорая помощь»! — в дверь настойчиво звонили.

— Я не вызывала «Скорую помощь». Вы, наверное, ошиблись?

— Открывайте, женщина! У ваших соседей обнаружили вирус Эбола! Все соседи срочно сдают анализ крови.

— Вирус Эбола? — Евгения всплеснула руками, этого ей еще только не хватало! — Это у Марии Сергеевны? — она открыла дверь.

Мужчина на пороге был похож на ванилиновое облако: белый халат почти до пола, белый колпак, белая маска, скрывающая лицо, и с пробиркой в руках. Он жестами показал, что надо пройти вниз сдать кровь. Для «полного счастья» ей, конечно, не хватало такого расклада.

— Подождите немного, я спала, мне нужно одеться, сейчас спущусь.

— Каждая минута на счету!

Евгения переобулась в уличные шлепки и вышла из квартиры. Карета «Скорой помощи» стояла прямо около подъезда.

— Вы мне скажите, в чем дело? Это какой-то смертельный вирус?

Врач кивнул и жестом показал на открытую заднюю дверь газели. Евгения шагнула туда. Мгновение — и дверь наглухо захлопнулась. Через минуту санитарный транспорт рванул со двора в сторону леса, увозя единственного пассажира, Евгению Олеговну Шумскую.

После того что она пережила совсем недавно потрясение, у нее не было эмоций, Эбола так Эбола. Пусть она заражена смертельным вирусом и умрет, а то что толку так мучиться? Только вот вирус африканский, неужели он дошел до нас? Евгении стало тревожно: куда с такой скоростью мчится машина? А муж? Ему тоже нужно сдать кровь?

Газель остановилась, через некоторое время мужчина в белом открыл дверь, и она вышла. Вокруг были лес и поля овса цвета сотового меда, солнце садилось за гору, пели птички и стрекотали кузнечики. Женя ничего не понимала, и только когда человек в белом снял с лица маску, она чуть не задохнулась от счастья.

— Герман! Герман, что все это значит?

Доктор Архипов стоял напротив нее в длинном несуразном халате и улыбался так нежно, что у нее закружилась голова.

— Евгеша, а как я должен был тебя найти? Номер телефона ты мне не оставила, нашел только адрес, который, между прочим, «пробил» по базе поликлиники. Пришлось арендовать в своей больнице машину «Скорой помощи».

— Герман! Ты сумасшедший! Ты сумасшедший маньяк, доктор Архипов! Ты сбежал из психиатрической больницы?

— Ты права, я — маньяк, и меня никто не может вылечить. Никто, кроме тебя, Евгеша!

— Значит, никакого вируса Эбола нет?

— А откуда в наших краях ему взяться? У нас нет источников заражения, фруктовых летучих мышей семейства Pteropodidae, — он засмеялся. — Надеюсь, что у тебя нет никаких симптомов Эбола: лихорадки и боли в горле?

— Дурак, какой ты дурак! Обманщик! Ну это надо же такое придумать!

— Евгения Олеговна, у меня не было другого выхода, как украсть вас таким образом. А почему вы садитесь в незнакомую машину?

— Нет, ты невозможный! Я ведь почти поверила, что соседи заболели.

— Твои соседи, надеюсь, здоровы, как и ты. И как ты могла поверить, что в нашем городе эпидемия Эбола? Евгеша, я скучал по тебе. Я не знаю, кому сказать спасибо, что мы встретились.

— Господу богу, — прошептала она и заплакала.

Напряжение и тоска, которые преследовали Евгению целый день, растворились в его прикосновениях и поцелуях. Они целовались долго и страстно, что даже кузнечики, которые сначала прыгали рядом, переместились на другую опушку, словно не захотели мешать им наслаждаться друг другом.

— Герман, скажи, что теперь будет?

— Все будет хорошо. Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.

— Умирать нужно обязательно?

— К сожалению, лекарства от смерти еще никто не изобрел. Но я что-нибудь обязательно придумаю.

Еще утром он сомневался, стоит ли разрушать жизнь Евгении, себе, Тае? Может, все так и оставить?

Когда он внезапно появился дома после того, как они с Евгенией написали заявление в полиции, Тая встретила его с заплаканным лицом.

— Что-нибудь случилось?

— Все нормально. Меня тут напугали, что ты пропал! Герман, где ты был? Твоя Галина Ивановна такую кипучую деятельность развила!

— Таечка, я был в командировке. Галина Ивановна, наверное, напутала что-то. Жара вон какая стоит, люди ее плохо переносят.

Сотовый телефон Таи вдруг зазвонил, и в ночной тишине его звук показался жалобным и тревожным.

— Кто это может быть? Ты опять в приемном дежуришь?

Тая ничего не ответила и ушла с телефоном в ванную. Говорила недолго, пару минут, и он услышал, как она плачет.

— Таюша, что случилось? — постучался Герман к жене. — Ты мне можешь объяснить?

Дверь ванной открылась, и Тая вышла оттуда с несчастным выражением лица, которого он никогда прежде не видел.