У Левы даже не было сил отвечать, он только хотел, чтобы Гранц поскорее ушел. Мысль, которая пришла ему в голову, казалась единственно правильной: он попросит Соню, чтобы она нашла в телефонной книжке брата контакты Атросима Иванова. Если врачи бессильны, надо обращаться и к экстрасенсам, и к колдунам, лишь бы вывести Марка из состояния комы.

Адольф Гранц ушел, громко хлопнув дверью. Фрида спала, а Машке гувернантка читала сказку.

Ужасный сегодня день! Он ослабил на шее галстук, щелкнул пультом телевизора и уставился на экран. В местных новостях шел сюжет о девочке, которая ищет родных и близких. Он сначала отметил, что у ребенка знакомая фамилия — Семенова. Девочка бойко и с улыбкой рассказывала, что жила с мамой и бабушкой, которые умерли одна за другой.

— Бедный ребенок, — подумал Лев.

Фотография, которая потом появилась на экране, произвела на него эффект разорвавшейся бомбы. На ней были запечатлены его первая и единственная любовь, его Машка Семенова, он сам, совсем молоденький, и еще ее одногруппник, имя которого Лева уже не помнил. Он тогда сдал сессию раньше и прилетел домой. Была очень теплая весна, и они долго гуляли по знакомым городским улицам, а потом встретили ее знакомых ребят, которые и сделали это фото.

— Это моя мама, — уверенно продолжала девочка. — Это единственная фотография, которая у меня осталась.

Лева вдруг понял, что у нее знакомый взгляд, его взгляд, а носик она морщит так же, как Машка.

«Нет, этого не может быть… Мне точно нужен психиатр. Это наваждение какое-то, странный привет из прошлого, которое я так хочу забыть и которое не дает мне покоя». Эта девочка «из телевизора» могла быть его дочерью, его и Машиной. Значит, Маши уже нет в живых, но она не зря приходила к нему в снах, просила, чтобы он ей помог. А он только сейчас догадался, в чем дело.

Глава 30. Личное пространство Сони

Следователь нашел Софию Бельстон в больнице, у постели мужа. Она держала его за руку и что-то говорила. Женщина была сильно подавлена. Еще бы, ее великолепный муж и успешный бизнесмен Марк Бельстон продолжал находиться в коме. Врачи разводили руками:

— Надо ждать. Возможно, он придет в себя через день, возможно, через месяц. Необходимо присутствие рядом родных и близких.

— Мы можем поговорить? — обратился к ней Аванесов.

— Да, конечно. — Она тоскливо посмотрела на следователя, словно говоря: — Мне совсем не хочется оставлять его в таком состоянии, ему сейчас нужна моя поддержка.

— Я не отниму у вас много времени, — поспешил заверить Руслан.

Их беседа действительно продлилась недолго — формальность, не более. Похоже, супруга не вникала в производственные дела авиаконцерна, поскольку занималась дочерью, домом и, конечно, мужем. Аванесов знавал таких дамочек — их нельзя было назвать «клушами» или «наседками», но они все равно напоминали кого-то из отряда пернатых, потому что пытались накрыть своими крылами пространство семьи, считая, что именно так будет лучше для домашних и близких. Сами они никогда не высказывались «по поводу», если их об этом не спрашивали, а если спрашивали, то они точно знали, что хочет услышать муж. Соня Бельстон походила на прочих «пернатых», но он чувствовал, что она сдерживает, скрывает свой внутренний огонь, который прятался под внешним спокойствием и публично демонстрируемой гармонией, балансом с миром. У этой женщины были сила и энергия для того, чтобы поменять то, что ее не устраивает в жизни. Нет, рано он причислил ее к «отряду пернатых».

— А у вас был мотив наказать своего мужа? Ну, например, женщины, измены? От этого ведь никто не застрахован.

— Никто. — Она гордо согласилась с ним.

— Тогда мой вопрос закономерен: где вы были в тот момент, когда на вашего мужа было совершено покушение?

— Это легко проверить. Я водила дочь на занятия танцами. Я всегда делаю это сама. Меня видели и родители, и педагог.

— Мы обязательно проверим.

Соня помолчала, а потом произнесла, медленно подбирая слова:

— Я, чтоб вы знали, не идеализирую своего мужа, но я не стала бы организовывать что-то подобное. Я слишком его люблю, и если мое терпение когда-нибудь лопнет и я решу его убить, поверьте, я это сделаю сама.

Да, дамочка не из простых — сложная душевная организация плюс переживания по поводу мужа. Но она не убивала, он в этом уверен. Когда они закончили беседовать, Руслан Аванесов почувствовал, как она облегченно вздохнула. Вот так всегда: он приходит на встречу к человеку, чтобы получить дополнительную информацию по делу, а от него хотят побыстрей избавиться. Как-то несправедливо получается, потому что, если что-то происходит, все опять обращаются к нему. Просто замкнутый круг какой-то, который не разорвать, из которого не выйти.

Проводив следователя, Соня начала искать телефон, который срочно просил Лева. Ей показалось, что Левка был какой-то вздрюченный, нервный, он обещал перезвонить. Соня помнила этого странного мужчину, они с Марком приходили поздно вечером, Ева уже спала. Тогда Марк, то ли шутя, то ли всерьез, представил гостя:

— Колдун и маг! Прошу любить и жаловать.

Мужчина засмущался и тихо произнес:

— Меня зовут Атросим.

Соня не подала виду, что имя показалось ей странным, по крайней мере, она не слышала его раньше. Мужчины расположились на кухне, пили чай, и она слышала только отзвуки их голосов. Впрочем, София Адольфовна никогда не прислушивалась и не пыталась выяснить, о чем муж говорит с гостями. Она была уверена, что должна давать супругу ощущение свободы в его личном пространстве, так всегда делала ее мама. Ее главная задача — «держать» дом, семью и делать все, чтобы ее любимому Марку хотелось возвращаться сюда с работы, сохранять гармонию и покой в своем окружении. Как это у нее получалось, Соня оценить не могла, но никаких скандалов, выяснений отношений у них с Марком никогда не было. Она жила с осознанием того, что мой дом — моя крепость. Но вот именно сейчас Соня чувствовала, что над ее личностным пространством нависла угроза и вся благополучно выстроенная картинка разрушается, как карточный домик.

В телефоне Марка разобраться было сложно, но она взяла на заметку три номера, которые могли бы заинтересовать Леву. Только зачем ему этот странный, как будто из прошлого века, Атросим? Впрочем, проявлять любопытство она не стала — он сам расскажет ей, если сочтет нужным. Они с Левкой хорошо ладят и понимают друг друга, и ей очень не хочется, чтобы он узнал о последней истерике Фриды, ее любовных претензиях к Марку. Ей очень стыдно за сестру и неловко перед Левой — он может нехорошо подумать о Марке, своем брате. Но Соня слишком хорошо знает свою сестру Фриду, и у нее нет никаких иллюзий по этому поводу. Удержать Фриду может только папа или она, Соня, но тогда — война, война на всю оставшуюся жизнь и выжженная территория вокруг. Вот только это невозможно объяснить милому и добродушному Левке, которого Соня любит как брата.

Она отправила Леве СМС и уже было возвращалась в палату к Марку, как ее внимание привлекли две девушки в накинутых белых халатах, явно посетители, которые тихо переговаривались и оглядывались вокруг. Соню тряхнуло, как будто изо всех сил ударили по голове молотком.

Это к Марку!

Появление соперницы женщина чувствует практически сразу. Нет, Соня никогда не устраивала никаких скандалов и сцен ревности, не лазила по карманам и телефонам в поисках доказательств измен, не требовала объяснений, не ставила перед выбором. Она знала золотое правило, подсказанное мамой: чем меньше женщина тратит нервов, тем больше шансов устранить соперницу, в этих случаях надо отключать сердце и включать мозг. Софья Бельстон всегда сосредотачивалась на их отношениях с Марком и всегда знала, что угроза измены постоянна, слишком лакомой добычей был ее муж. Чего далеко ходить — на расстоянии вытянутой руки была Фрида, ненасытная и бессовестная, готовая залезть к сестре в постель, чего уж говорить о других охотницах за счастьем!

Она никогда не открывала супругу глаза, что догадывается о его похождениях, — он становился предупредительным и заботливым в этот период, покупал ей дорогие подарки. Соня, посвящающая много времени любимому, была, как никогда, нежной и внимательной, в ход шли романтические вечера, сексуальное белье, свечи и легкий ужин. Это было традицией, давало семье новые эмоции и стабильность. Марк любил свой дом, свой очаг, заботливо приготовленный ужин, достаток и то, что Соня всегда выглядела идеально. Она знала, что, если даже у Марка есть грешки на стороне, он не оставит ни дочь, ни жену. Сражение с какой-то новой пассией, которое ей предстояло, она, вне всякого сомнения, выиграет.

Женщины подошли к самой палате, и Соня решила перехватить инициативу.

— Вы к кому, девушки?

— Мы ищем врача, чтобы узнать о состоянии здоровья человека, — сказала та, что постарше и которая сразу поняла, кто такая Соня.

— Если вы хотите узнать о здоровье Марка Александровича Бельстона, я могу вам помочь. Я его жена. Вас он интересует?

— Нас интересует врач, — стояла на своем посетительница.

— Хорошо, значит, я ошиблась. Извините.

— А как состояние Марка Александровича? — вступила в разговор та, что помоложе. Значит, это и есть «она». Девушка выглядела подавленной.

— Состояние у моего мужа, — Соня намеренно подчеркнула последнее, — стабильное. К нему допускаются только родные и близкие, по разрешению врача.

Соня даже улыбнулась, демонстрируя непрошеным гостьям, что их семья держится и несчастье объединило их. Вам, девочки, тут места нет.

— Мы все-таки подождем врача. Нам сказали, что он сейчас подойдет, — не сдавалась старшая.

— Мне бы не хотелось, чтобы информация о моем супруге распространялась среди посторонних людей. — Соня снова улыбнулась так надменно, как умела только она. Девицы должны почувствовать себя не в своей тарелке. Их тут не ждали, они тут лишние.

— Да, конечно, мы сейчас уйдем.

— Мне бы хотелось побыть с мужем без посторонних, тем более что посещать его категорически запрещено, — холодно произнесла Соня. — Я все время нахожусь рядом с супругом, и если вы пришли по поручению коллектива, — она давала им шанс отыграть назад, — то передайте всем благодарность за внимание. Наша семья справится с этим.

— Мы не от коллектива, — не унималась старшая дама.

— Даже если это ваш частный визит, мне сказать больше нечего. Я вас не задерживаю. Моего мужа нельзя беспокоить, не то время. По всем производственным вопросам обращайтесь ко Льву Александровичу.

Младшая девушка повернулась и быстро направилась к выходу. Старшая не могла успокоиться, что им показали «свое место», от обиды она разозлилась и выпалила:

— Что вы тут из себя воображаете! Моя сестра, — она кивнула на убегающую девушку, — ждет ребенка от вашего, между прочим, мужа! Она беременна от Марка Бельстона, вы это понимаете?! И я не позволю, чтобы с ней так обращались! Он женится на ней и выкинет вас! Он мне сам об этом сказал! — Скандалистка гордо развернулась и ушла вслед за сестрой.

«Ну, этого мне только не хватало!» У Сони затряслись руки, и она начала набирать знакомый номер телефона.

— Папа, папочка!

Он всегда найдет выход из любой ситуации. Семья была под угрозой, и надо было ее спасать — цена не имела значения.

Глава 31. Прошлое с темными пятнами

Каждый человек отличается от других чем-то особенным, только его характеризующим. Кто-то собирает марки, кто-то увлекается спортом, а кто-то любит болеть за футбол исключительно по телевизору.

Убитый Петр Кошкин пока казался Аванесову личностью неприметной, серой, ничем не выдающейся. Водитель, который позвонил в полицию, ссылался на бомжей, что подошли к машине и сказали про найденный труп. Руслан знал, что беседовать с жителями свалки — как воду решетом носить. Так оно и получилось. Три особи мужского пола, одетые в рванье, не проявляли речевого энтузиазма. Картина складывалась обычная: шли мимо и увидели, что лежит мужик.

— Может, вы что-то необычное заметили? Вы ведь люди внимательные.

— Он сразу мертвяк был. Кинули его здесь.

— Да, вчера его там не было, — подтвердил другой бродяга.

— Вы уверены? — уточнил Аванесов.

— Уверены, — почти хором ответили бездомные. — Мы каждый день по той дороге ходим. Не было там вчера трупа. Не было, точно, гражданин начальник.

Руслан и сам понимал, что Кошкина убили где-то в другом месте и вывезли труп на свалку.

— А может, слышали, что машина подъезжала, или видели машину?

Нет, никто ничего не видел, да и если попалась им на глаза машина, промолчат, связываться не станут, он эту публику знает. Аванесову надо знать, когда был убит мужчина, который, как оказалось, один в один похож на фоторобот преступника, засунувшего взрывное устройство в машину Анны Красновской. Пока эксперты «колдуют», он решил съездить к Кошкиным домой, надо еще оформить постановление на обыск квартиры. Еще сегодня днем, рассуждая с учительницей физики о законах механики, он никак не мог предполагать такого развития событий.

Татьяна Ивановна открыла дверь сразу, как будто ждала его.

— Что-нибудь случилось? Он жив?

Руслан всегда терялся, когда надо было сообщать родственникам о смерти. Тяжелое это дело. Но женщина, как ему показалось, была готова к самому худшему известию, и он опустил предисловие.

— Да. Ваш муж Петр Кошкин убит. Задушен. Его тело сегодня нашли на свалке. Это все, что я знаю, Татьяна Ивановна. Примите мои соболезнования. — Он сказал дежурную фразу, но как ее не сказать? Во-первых, он при исполнении, а во-вторых, что хорошего, если он приносит в дом такую страшную весть?

Женщина словно замерла, прислушиваясь, что происходит вокруг.

— Я знала, что этим кончится. Я чувствовала.

— Что же вы мне ничего не сказали при встрече, Татьяна Ивановна?

— Да нечего мне было говорить! Проходите. — Она махнула рукой в конец коридора. Он потоптался и подозрительно на нее посмотрел, ожидая, что женщина может заплакать и запричитать. Кошкина словно услышала его немой вопрос.

— Я все слезы уже выплакала. Не смотрите на меня жалостливо. Вы же пришли не за этим.

— Я пришел, чтобы прояснить обстоятельства гибели вашего мужа. — Руслан разозлился. Не нравится, что он смотрит жалостливо! Не поймешь этих женщин, радоваться ему, что ли?

— Расскажите, чем занимался ваш муж всю эту неделю.

— Ничем особенным не занимался. Он когда-то был хорошим сварщиком, но получил травму — ожог глаз. Руководство спустило производственную травму на тормозах, уговорило его бумаги подписать, премию выплатили. Он, дурачок, подумал, что они его и дальше держать на работе будут.

— А они и не подумали?

— Конечно, нет. Нынче ведь капитализм, и человек человеку совсем не брат, друг и товарищ. Тем более собственниками треста стали молодые мальчики, которым надо денег, сразу и много.

— Вашего мужа сократили?

— Именно так. Да, собственно, я ему сразу предлагала работу искать — сторожем в нашу школу, например. А он, ну патриот трестовский, говорит, не могу от ребят уйти, у меня там ученики. Я за них отвечаю. Ну а когда о сокращении узнал, почернел весь, целыми днями сначала молча лежал, к стенке отвернувшись, а потом пить начал.

— Сильно начал? — уточнил Аванесов.

— Сильно. Я вам соврала, когда сказала, что он пил последние два дня. Он и раньше любил к бутылке приложиться, а нынче удержу не стало. В школу ухожу — он еще пьяный, с уроков возвращаюсь — уже пьяный. Сколько я его просила, плакала — все без толку. Как подменили человека.

— А на что пил-то?

— На последние, что у него были. А когда деньги закончились, злой стал, грубый, денег у меня требовал, угрожал.

— А как угрожал? — Руслану нужны были детали, чтобы составить полный портрет Кошкина.

— Так и угрожал — шею обещал свернуть.

— И все-таки, Татьяна Ивановна, какие отношения связывали вашего мужа и вашего брата? Мне это очень важно.

— Ну, они всегда находили общий язык, пили вместе, о чем-то мужском говорили.

— Мог ваш брат без вашего ведома встретиться с Петром?

— Да кто же меня спрашивать будет! Если Васька ему позвонил, то он был бы рад-радехонек. От скуки дома изнывал.

— А сотовый телефон вашего супруга где?

— Да пропил он его, продал за копейки. А номер запишите, у меня сохранился. Вы знаете, — она оживилась, — недели две назад я пришла из школы, а он не так сильно пьян, слегка навеселе. Радостный такой был, в приподнятом настроении, говорит, скоро работа у меня будет. Денег много обещали отвалить. Я обрадовалась, начала расспрашивать, что да как, но он ответил, что это не мое дело. Устала я от его пьяных скандалов, честное слово, мне же не восемнадцать, хочу жить спокойно. Вот и поживу.

— То есть он нашел работу?

— Не знаю, он все последующие дни так пьяный на диване и пролежал, только однажды я видела, что кто-то был у нас дома, — стояли два стакана. Спрашивать не стала, чтобы не орал опять, да и какая мне разница, с кем он из дружков пил? А что, это Васька мог быть?

— Не знаю, — честно ответил Аванесов. — Василий Охрин в это время находился в городе, его следы замечены около места преступления. Найти мы его пока не можем. Может, вы подумаете все-таки, Татьяна Ивановна, где нам его отыскать?

— Не знаю, я не соврала вам, правда не знаю. Наверное, это Васька был. Он всегда хлебные корочки так надкусывает, разламывает и на столе оставляет — дурацкая привычка. Я надкусанный хлеб видела, но не подумала, что это он мог быть. Как мне это сразу в голову не пришло!

— В общем, однажды вы поняли, что у мужа был собутыльник. А когда он исчез?

— Да вот два дня как ушел.

— Вы не стали его искать?

— Где искать? У собутыльников? Позвонила его бывшему бригадиру — вдруг, думаю, по пьяни в трест поехал отношения выяснять? Но нет, говорит, не было, и слава богу, а то позора не оберешься. Я знала, что неладное случится. А тут вы в школу пришли. Я ведь про Ваську не подумала, но он, если что, мертвого уговорит.

— То есть он мог предложить вашему мужу поучаствовать в каком-то сомнительном дельце?

— Мой брат на все способен. А муж, он за последние месяцы в алкаша превратился. По пьянке и ради бутылки мог на все клюнуть. А что он сделал, скажите? Фотографию его показывали.

— Мы уточняем обстоятельства, ваш муж обвиняется в покушении на убийство. Он подложил взрывное устройство в машину одной женщине, Анне Красновской. Вам эта фамилия говорит о чем-нибудь.

— Нет, фамилия ничего не говорит, но про взрыв по телевизору видела. Да и в городе разговоров много. Как же так получается? — Она устало опустилась на стул.

— Ну, вот как-то так… А он разбирался во взрывных механизмах? Взрывное устройство было самодельным.

Татьяна Ивановна немного помолчала.

— Да, разбирался. Он в армии в инженерных войсках служил, знает работу минера — они там и минировали, и взрывали. Он мне после армии рассказывал. Я ведь его из армии два года ждала.

Квартира Кошкиных многое могла рассказать о своем хозяине. Он когда-то наклеил здесь новые яркие обои, теперь выцветшие и побледневшие. Створки шкафа висели криво и были перекошены. Не чувствовалось в доме мужской руки. Человек, когда-то любивший свое жилье, выглядел здесь уже чужеродно и неестественно. Он целенаправленно травил водкой свое тело и душу или то, что осталось от души.

— У меня на руках ордер на обыск, Татьяна Ивановна. Возможно, взрывное устройство изготавливалось у вас дома.

— Ищите что хотите, мне уже все равно.

Аванесов лишь подумал, что же надо сделать с любимой женщиной, чтобы услышать после смерти вот такой ответ…

Глава 32. Семейная территория Льва Бельстона

Первый шок у Левы прошел.

«Так не бывает, — дал он себе установку. — Не бывает!»

Зря сам себе начал что-то придумывать. Столько времени прошло, не могло быть у него дочки с Машкой, не могла она скрыть от него такое известие, потому что любила. Он тоже любил, но в какой-то миг, когда мужчина принимает решение, он засомневался, заколебался, подверг сомнению их отношения. Марк все время зудел над ухом:

— Она мешает тебе в достижении нашей цели!!!

А какой цели? Какая у человека может быть главная цель в жизни? Конечно, найти свою любовь и быть счастливым, а потом уже — построить свой дом, посадить дерево, родить детей. Конечно, должно быть у мужчины любимое дело, которым нужно заниматься как можно дольше, и чтобы это дело приносило доход. Но все это теряет смысл, когда нет любви, когда дом постылый и даже работа, которая в удовольствие, не приносит радости. Он посмотрел на Фриду — жена спала. Ее черные разметавшиеся волосы походили на множество тонких змей. Она вдруг напомнила ему мексиканскую художницу Фриду Кало.

Ну конечно! Как он мог сразу этого сходства не заметить! Брови, овал лица и одно и то же имя.

Когда-то в юности он неплохо разбирался в живописи, пытался рисовать портреты. Его интересовало творчество многих художников, только вот картины Кало, насыщенные символами и фетишами, вызывали отторжение. Чего только стоит образ кровоточащей артерии, соединяющей сердца двух Фрид! Почему он об этом вспомнил именно сейчас? Какое отношение имеет женщина со сломанной судьбой, с восемнадцати лет прикованная к койке Фрида Кало, к его сегодняшней жизни? Только то, что его жену тоже так зовут — Фрида? А может, не зря он сегодня вспомнил об этом, а в юности просто не разглядел свой знак в ее сложных и загадочных картинах, потому что его артерии тоже соединяют два сердца — его и Машино, и ничего поделать с этим он не может.

— Ты здесь? — Его жена очнулась. — Что это было?

— Это ты мне скажи, что это было. Тебя нашли в ванне с перерезанными венами.

— Это тебя не касается. — Она была резкой и нервной.

— Тебе надо показаться психиатру. Так сказал врач, и отец настаивал. Я должен позвонить ему.

— Не надо никуда звонить. Это все ты! Ты! Я не могу тебя видеть! Я никогда тебя не любила! — выпалила она. — Никогда!

Ему вдруг стало легче дышать, словно раньше болевшие гланды вдруг успокоились, и кровь перестала идти горлом.

— Я тоже тебя не люблю, Фрида. Но я люблю нашу дочь, и это нас связывает на всю жизнь.

— Меня ничего с тобой не связывает! Ты тюфяк, обычный, простой тюфяк. Все, чего ты добился в жизни, — это удачно женился на мне. Вернее, это я тебя на себе женила. Чтобы всегда быть рядом с Марком, идиот!

— Фрида, успокойся!

— А я и не волнуюсь. Уходи, я не хочу тебя видеть!

Он набрал телефон Гранца.

— Адольф Францевич, Фрида пришла в себя, и у нее опять истерика. Если можно, приезжайте, мне нужно срочно уехать.

Конечно, он идиот, и Марк тут совсем ни при чем. Он не раз ему намекал, что его жена ведет себя иногда как продажная девка, но Лева не хотел этого видеть и знать. Берег так называемое семейное счастье. Вот только сейчас ему никак нельзя опоздать, и он набрал номер телефона, по которому просили позвонить в случае, если кто-то знает родственников девочки Тани.

— А вы кто? — поинтересовался задорный девичий голос.

— Мне кажется, я знал мать девочки, — уверенно сказал Лева.

— Тогда приезжайте в кафе «Мороженое». Мы с Таней здесь. — И девушка продиктовала адрес.

Кафе было рядом, только вот парковаться негде — машина на машине. Лев покружился немного и нашел место. А почему они с дочерью не ходят в кафе просто так, поесть сладкого и поболтать ни о чем? Фрида предпочитает отдыхать за рубежом, а ребенка сплавлять гувернантке.

— Здравствуйте, девушки. — Он узнал Таню, которую показывали по телевизору.

— Здравствуйте, меня зовут Юля, а это Танечка. — Юля растерялась, потому что мужчина очень походил на Марка Бельстона. — А вас, извините, уже выписали? Вы ведь Марк Александрович?

— Нет-нет, я его брат. Брат-близнец. И зовут меня Лев. Лев Александрович Бельстон.

— Ой, вы меня напугали, — облегченно рассмеялась Юля. — А то я просто глазам своим не поверила: генеральный директор «Грин-авиа» собственной персоной!

— Я тоже работаю в «Грин-авиа». Главным инженером.

— А мы знаем этого дяденьку? — поинтересовалась Таня.

— Сейчас узнаем. — Юлька развеселилась. Она не может отвязаться от проблем с Марком Бельстоном, а оказывается, Бельстонов двое! Нескучный выдался день!

— Лев Александрович. — Она перешла на официальный тон. — Вы сказали, что знаете родственников Тани. Вы видели сюжет по телевизору?

— Да, я телевизор смотрел.

— Вы знаете, были звонки после материала, я буду проверять их, но пока все на ниточке — на веревочке.

— Я не на веревочке. Я фотографию видел.

— Мамину фотографию? Это моя любимая мама! — Девочка вытащила снимок и положила на стол.

— Это Мария Семенова, а рядом стою я, Лева Бельстон. Маша окончила первый курс пединститута, и мы встретились на каникулах. Нас сфотографировал ее однокурсник.

— А вы знали Танину маму?

— Я не просто знал. — Лев помолчал. Мороженое в девичьей чашке таяло и становилось белой лужицей. Юля смотрела на него с интересом, а Таня вертела головой.

— Ешьте мороженое, девчонки. — Ему нужно было собраться с духом, хотя и так все понятно. Девчонка смотрела на него его же глазами, как две капли воды похожими, это придумать нельзя.

— Мы любили друг друга. Я любил Машу Семенову. Мы встречались, но потом как-то все не заладилось, мы начали ссориться, и Маша исчезла, просто растворилась, не звонила и не приходила. Мне казалось, что она не дает мне развернуться, расправить крылья. Ведь я себя считал птицей высокого полета. Мы больше не виделись. Я женился, у меня семья и дочка Маша, названная в честь моей первой любви.

— Печальная история, — тихо сказала Юлька. Этот Бельстон начинал ей нравиться.

— Нормальная история, таких тысячи. Я помнил о Маше всегда. Знаете, как она меня называла? Ежик.

— Каааак? — Юлька была готова подпрыгнуть на стуле.

— Ежик. У меня стрижка тогда такая модная была, вот и повелось — ежик да ежик.

В письмах, которые Юля нашла на столе у Марка Бельстона, девушка тоже писала про ежика.

— В общем, так. — Он выдохнул. — Я думаю, что Таня — моя дочь, моя и Машина.

За столом повисла тишина. Юлька на мгновение растерялась, потому что она ожидала кого угодно: внучатую бабушку, троюродную тетю, семиюродного дядю, но чтобы отца Бельстона — никогда!

— У меня нет папы, — уверенно возразила Таня. — Мама всегда говорила, что папы нет.

— Ну, это ведь доказать еще надо, Лев Александрович. Сделать тест ДНК, и всякое такое.

— Я думаю, что у нас для этого достаточно времени.

Но что-то царапало, задевало и коробило Юлину душу, создавало дисгармонию, которая не позволяла радоваться мужскому признанию. Головоломка в ее сознании щелкнула и разлетелась на множество цветных мозаик кубика-рубика, а потом внезапно соединилась в одну четкую цветную цепочку.

— Лев Александрович, вы меня не сочтите за сумасшедшую!

— Не волнуйтесь, я сам себя таковым сейчас ощущаю, значит, мы в одном пространстве находимся.

Юля движением фокусника вытащила из сумки письма, найденные на столе Марка Бельстона.

— Я не знаю, почему судьба посмеялась надо мной, но еще несколько дней назад я не знала о существовании вас и вашего брата. Я журналист и приехала в ваш город на фестиваль прессы. Я вам потом расскажу, где их взяла. — Она протянула ему письма.

— Что это?

— Письма, которым уже много лет. Я ничего из них не поняла, может, поймете вы. Там есть кодовое слово «ежик», хотя все это может быть странным стечением обстоятельств.

Мужчина, ничего не понимая, пожал плечами, взял старые бумаги и начал читать. Таня не сводила с него глаз, только прошептала:

— Юля, он ведь не может быть моим папой?

— Где вы это взяли, девушка? — спросил Лев через минуту.

— Вы не поверите, на столе вашего брата, спустя пару минут после того, как на него напали.

— Вы знаете Марка?!

— В том-то и дело, что нет! Я приехала в ваш город от своей газеты на пресс-фестиваль. В первый же день работы фестиваля меня нашла член жюри Зинаида Ивановна и передала, что ваш брат, Марк Александрович Бельстон, председатель нашего жюри, просит меня зайти к нему в кабинет.

— И что?

— Да, в общем-то в ее просьбе ничего подозрительного не было. Я зашла к нему в кабинет, а он там сидит с проломленной головой. Вот и все.

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда…

Глава 33. Адольф Гранц

Он вдруг начал чувствовать свой возраст, хотя для этого было достаточно заглянуть в паспорт и обалдеть: почти семьдесят! Гранц не грустил в очередной свой день рождения и без сожаления смотрел на себя в зеркало: он еще активен, подвижен, энергичен и уже мудр. Мудрость — считал Адольф Гранц — главное приобретение возраста. Как бы молодежь ни выпендривалась, нет у нее опыта и знаний, которые содержатся в его голове, поэтому он еще даст им фору, поэтому с ним считаются и его уважают. В душе ему по-прежнему было тридцать, только опыт горьких потерь и обид напоминал о прожитых годах, и только последнее время у него саднило сердце, поднималось от переживаний давление.

Адольф Гранц всегда ощущал себя старше сверстников. По рассказам отца, их семью и сотни других немецких семей депортировали из Поволжья в Сибирь. Слово «депортация», услышанное от отца, мальчику казалось страшным и злым, схожим с «убийством», а по сути, оказалось, так оно и было для многих немцев. Местное население относилось к ссыльным по-разному: кто-то жалел и помогал, кто-то оскорблял и называл фашистами. У отца погибли все родственники, семья перебивалась с воды на хлеб, и только истинно немецкое упорство, работоспособность и настойчивость помогли им выжить в далекой сибирской деревне.

Адольф Гранц родился за год до начала войны. Уже в детском возрасте он хлебнул обид за свое «гитлеровское» имя.

— Зачем ты меня так назвал, папа? — как-то после очередной драки с обидчиками спросил он отца.

— Не говори глупости! Адольф переводится с древнегерманского языка как благородный волк. А это очень красиво.

Своего немногословного отца он безмерно уважал. Отец много работал, он был хорошим плотником, и заказов от деревенских было хоть отбавляй. Мама всегда занималась хозяйством и единственным сыном.

— Ты обязательно учи родной язык, немецкий, никому заинтересованности не показывай, но учи, — просил отец, с трудом уже изъяснявшийся по-немецки. Однажды мальчик увидел, как он с интересом читает школьный учебник по истории.

— Хочу знать, чем там все закончилось, — сказал отец, перехватив его взгляд. Адольф не очень понял: то ли отца интересовала сегодняшняя жизнь его далекой Германии, то ли сражения Великой Отечественной войны, но лишних вопросов он задавать был не приучен — раз отцу интересно, пусть читает его учебники.

Отец заболел внезапно — упал с крыши строящегося дома и занемог. Вечером он позвал сына и протянул ему свернутый конверт.

— Вот, сохрани. Может, когда найдешь его.

— Кого, папа?

— Это адрес моего младшего брата Мартина Гранца. Он живет в Кёльне. Я хранил этот адрес с риском для жизни. Родные корни терять нельзя.

Ночью отца не стало. Мать скончалась через три дня — ее, мертвую, нашли в коровнике. Адольф Гранц остался один на всем белом свете, и только старый замусоленный конверт хранил данные о какой-то другой, нереальной жизни.

Адольф Гранц был незаметным студентом — замкнутым, погруженным в учебу. В то время, как все общежитские парни гуляли с девчонками, он не проявлял никакой инициативы, а корпел над учебниками. Учеба давалась ему легко, и вечерами, засыпая на жесткой подушке в обшарпанной комнате общаги, он мечтал о другой жизни — яркой, как радуга после проливного дождя.

Заветный немецкий адрес он хранил в надежном месте и настойчиво учил язык.

Однажды в весеннюю сессию на экзамене по системному анализу он неудачно вытянул билет — тему он разобрал плохо. Преподаватель дисциплины, кандидат технических наук Илана Наумовна, еврейка в возрасте, только вздохнула:

— Гранц, вам придется пересдать предмет.

Так получилось, что пересдавать системный анализ он пришел к ней домой — такая редкая практика существовала среди студентов. Женщина чихала и все время куталась в шаль.

— Вы простите, у меня инфлюэнция.

Такого слова молодой Гранц еще не знал.

— Обычная простуда, — добавила она. — Давайте вашу зачетку.

Он сдал заветный экзамен, принял приглашение остаться на чай, и они разговорились, как старые знакомые. Ей было тридцать лет — не то чтобы далекий от него возраст, но она выглядела гораздо старше: темная полоска усиков над губой, пигментные пятна на лице. Адольф словно увидел себя со стороны: он, молодой, голодный, хорошо сложенный, никак не гармонировал с ней, некрасивой теткой с дурацкими усиками, над которыми посмеивались все студенты. Да, до модели ей не дотянуть. А впрочем, что могут дать эти молоденькие девчонки, кроме быстрого секса? Кому из них, надменных и любующихся собой, он будет нужен — без квартиры, машины, денег, положения? Здесь, в ее четырехкомнатной квартире, он ощутил достаток и еще то, что женщина хотела его — ее пальцы вдруг задержались на его руке немного дольше, когда она подавала кружку. Он вдруг почувствовал, что это и есть его шанс круто изменить свою жизнь, крепко прижал ее к груди и поцеловал.

Чай давно остыл, а он сквозь ресницы рассматривал ее располневшее тело, красные прожилки на ногах и ощущал удивительное спокойствие от произошедшего. Он слушал ее рассказ о жизни, об умершем муже-профессоре, о том, как много в ней нерастраченной доброты и ласки, и об остатке жизни, которую она готова посвятить ему. Адольф Гранц переехал к ней через неделю, и они тихо расписались.

— Не надо, чтобы в институте об этом знали, по крайней мере, пока, — попросил он.

Она заискивающе согласилась, потому что поверить не могла, что у нее появился молодой муж, которого она готова холить и лелеять.

У Иланы Наумовны было достаточно связей и денег, чтобы устроить его в престижную авиакомпанию и заняться его карьерой. Она любила мужа так нежно и так беззаветно, преданно, что его порой это раздражало. Вместе они практически нигде не появлялись, домой к себе никого не приглашали, и когда через три года Илана родила двойняшек-дочерей, знакомые только руками разводили:

— Вот что значит молодая кровь! Даже эту еврейку заставил родить.

Илана Гранц ушла с работы, забросила системный анализ и всецело посвятила себя любимому мужу и дочерям. Адольфу нравилось, когда женщина подчинялась правилу трех «К» — «Kinder, Küche, Kirche»: «Дети, Кухня, Церковь». Привыкший к постоянным лишениям и ограничениям, он чувствовал себя центром вселенной. Усики по настоянию мужа Илана давно удалила.

Гранц не отказывал себе в роскоши, купил дорогую машину, мог позволить дорогих женщин и изрядно опустошил денежные запасы умершего профессора. Но удивительно: приобретя статус женатого мужчины, он внешне начал быстро стареть, для Иланы же время словно остановилось. Казалось — она забрала его молодость и с удовольствием поделилась с ним своим опытом.

По карьерной лестнице он продвигался хорошо, благо всегда помогали связи жены и ее удивительное национальное чутье. Илана давала советы редко, но каждый из них был на вес золота. Про заветный конверт он никогда не забывал и однажды, прилетев в Германию, начал искать в Кёльне Мартина Гранца. Адрес, который он хранил, был недалеко от его гостиницы. В серый дом он звонил долго, и когда ему открыли, так же долго объяснялся на дурном немецком. Как потом Адольф понял, Мартин Гранц здесь действительно жил, но сейчас «Er ruht auf dem Friedhof» — покоится на кладбище. Родственников у него не осталось. Адольф Гранц не предполагал, что это известие будет иметь для него такой разрушающий эффект: он плакал, как мальчишка. У него исчезла мечта, другая реальность, и он был зол на весь мир. Спокойный и взвешенный прежде, он стал нервным и напряженным. Ему не помогали многочисленные встречи с женщинами, коньяк и другие увеселения, его душа хотела драйва, накала и простора. Откуда-то вылезла застарелая генетическая обида «на них», которые согнали представителей лучшей нации — немцев — на эту холодную территорию. У него был единственный шанс, тайно взращенный и глубоко спрятанный, изменить бесстрастную нынешнюю жизнь на настоящую. Теперь этого шанса не осталось.

То ли от охватившего его отчаяния, то ли от приступа ненависти ко всему, что его окружает, он ввязался в одну аферу, которая вначале казалась беспроигрышной, а потом затрещала по всем швам. Об этом этапе своей жизни Гранц не любил вспоминать, он вычеркнул те годы из своей биографии. Как всегда, его спасли Илана и девочки. Он давно уже — благочестивый и важный отец семейства, обожаемый муж, любящий отец и любимый дедушка.

Нет, он не восторгался выбором дочерей, сами близнецы и выбрали близнецов. Оно того стоило? Ради такого счастья они с женой недосыпали ночей и мечтали, как удачно выйдут их дочери замуж? А тут еще Фрида, чертова кукла, яростная и неукротимая, придумала любовь к Марку, мужу сестры. Он не позволит выносить «сор из избы», никто не должен знать ни о попытке самоубийства, ни о страданиях его дочери по чужому мужу! Если надо, он найдет хороших психиатров и поместит дочь в клинику. Лев недавно звонил, и они с Иланой сейчас поедут к Фриде, где предстоит серьезный разговор, и если он поймет, что девочка не сделала никаких выводов, — дорога одна: в психиатрическую лечебницу. Свое негодование по поводу зятька, находящегося в больнице, он еле сдерживал. Мальчик, вероятно, решил, что можно облапошить старого Гранца, и перевел его же деньги в офшоры. Гранц умеет ждать, Марк должен прийти в себя и все рассказать. А еще Соня, ее истерика по поводу беременной любовницы мужа… Илана об этом еще не знает. Он не позволит делать из своей семьи посмешище! Только вот времени у Адольфа Гранца совсем нет.

Глава 34. Анна и Лиза Красновские

Анна застыла, как восковая фигура. Зря она послушалась Лизу, да и свое сердце тоже, — не надо было идти в больницу! Его жена права, это дело их семьи. Лиза вопросительно посмотрела на сестру.

— Она просто презирает меня. Зря мы сюда пришли, — печально сказала Аня.

— Ничего, ей тоже жизнь медом не покажется!

— Ты что-нибудь ей сказала?

— Ничего особенного!

— Лиза, ты что-нибудь ей про меня лишнее сказала?!

— Ничего особенного, пусть не выделывается! А то «раскудрявилась, распушилась», мы да мы… Надо было за своим мужем лучше смотреть!

— Лиза, я делаю глупость за глупостью. Наверное, мне надо, во-первых, уволиться из компании, а во-вторых, уехать из города. Зачем тут Санта-Барбару разводить?

— Ты уже развела, поздно! — раздраженно возразила сестра.

— Я ребенка завела для себя, понимаешь, для себя! Женский век — он так короток, а возрасток у меня уже…

— А куда ты собралась уезжать, Анечка?! Мама здесь, я здесь, кто ребенка будет помогать поднимать? Олигарх твой Стонбель? Или как его, Бельстон! Любимый Марк? Его вон как семья охраняет, как церберы, муха не пролетит! А ты, интересно, ребенка собралась на свою зарплату воспитывать или все-таки на алименты рассчитываешь? Пусть он раскошелится, тогда с его жены-мерзавки собьется спесь!

— Ты все-таки рассказала его жене?

— А чего мне бояться?! Пусть теперь эта Сонька боится, что ее дорогой муженек к другой уйдет, пусть повертится, как уж на сковородке!

— Лиза, я прошу тебя уйти. — Аня расплакалась. — Мне и так плохо, а ты, вместо того чтобы поддержать меня, болтаешь лишнее его жене!

— Ах, это я теперь во всем виновата! Это вместо спасибо, сестренка? Как машину взорвали, так ко мне! Тогда делай как знаешь! Только сестра-то у тебя одна, а эти, — Лиза погрозила кулачком куда-то наверх, — эти пусть знают!

Лиза демонстративно выразительно посмотрела на сестру.

— Все! На меня можешь больше не рассчитывать. — Она развернулась и направилась к выходу.

Анна так и осталась стоять около больничных дверей. Ей хотелось сейчас просто побыть одной. Может, действительно собраться и уехать куда глаза глядят? А то слишком много значат мужчины в ее жизни, а она как-то умудряется растворяться в них без остатка. Неправильно это. Нельзя увязать в отношениях, забывать про себя, но никак не получалось у нее оставаться загадкой и тайной для мужчины, она вон всегда на виду. Телефон с восстановленной симкой загудел в сумке. Анна подумала, что это Лиза. — Она обычно отходчива, но голос был другой.

— Аня, это Юля Сорнева, ваша вечерняя гостья. Звоню узнать, как вы.

— Плохо, Юля. — Сама не ожидая, Анна навзрыд заплакала. — Плохо, мне очень плохо!

— Аня, вы где находитесь? Я сейчас приеду.

Через пятнадцать минут около больницы остановилось такси, на котором приехала Юлька. Анна так и стояла у входа в больницу.

— Что случилось, Аня? — спросила Юля.

— Ничего особенного. Мне просто указали мое место.

Лицо у девушки было словно каменным, ни одна мышца не дрогнула, словно маска. Да и в самом обличье присутствовал только серо-белый цвет, как будто вся энергия выплеснулась и растворилась в окружающем пространстве.

«Спасать надо девушку», — сказала себе Юлька, правда, сегодня из нее спасатель никакой. Мало того, она пропустила на фестивале мастер-класс, да еще не могла прийти в себя от встречи со Львом Бельстоном, от его откровенного рассказа. Танечка пока пристроена на ночь опекой — не будет же она ссориться с городскими социальными службами, которые после выхода новостей развернули бурную деятельность! Да и девочка как-то спокойно отнеслась к тому, что пока поживет на нейтральной территории, главное — нашелся отец, который готов пройти все необходимые формальности и забрать дочь к себе.

Юлька не могла не приехать к Анне, потому что совсем недавно по-журналистски бесцеремонно вторглась в ее личную жизнь. Она теперь не может бросить девушку — по крайней мере, поддержать ее обязана. Юле не очень нравились женские истории о любовницах, женатых мужчинах. Лично у нее таких историй не было, но она представила, как неловко чувствовала бы себя на Анином месте. Впрочем, Юлька никому не судья и не прокурор, пусть каждый разбирается со своей жизнью сам. Сейчас ей нужно отвлечь Аню от тяжелых и неприятных мыслей.

— Давай пойдем в соседний супермаркет, там, в кафешке, всегда бывает горячий шоколад. Как ты смотришь на то, чтобы добавить себе калорий за счет поедания шоколада?

Анна кивнула и молча пошла за Юлей. Горячий шоколад для девичьей души — настоящее лекарство. Тут Юльку озарило, и она начала рассказывать о Таниной истории — без фамилий и привязки к местности. Пусть Аня отвлечется от своих грустных мыслей и порадуется за маленькую беглянку, что ее история закончилась хорошо. Вот только про то, что к этому имеет отношение Лев Бельстон, Анне знать не обязательно, слишком болезненна для нее сейчас эта фамилия. Она и так сама не своя.

— Хорошо, что отец нашелся, а так бы непонятно, что дальше с девочкой приключилось, — произнесла Аня. — Столько сегодня всего произошло! Мне надо все обдумать.

— Знаешь, в жизни у каждого бывают периоды, когда нужно остановиться и оглянуться.

— Значит, и у меня время пришло. Мне надо уже домой. — Аня засобиралась.

— Давай уж я тебя провожу.

Они дошли до подъезда молча, и каждая думала о своем: Аня — о том, как жить дальше, а Юлька — о девочке Тане и непредвиденном появлении в ее жизни отца Бельстона. Вот только стоит ли об этом писать?

«Стоит, — ответила она себе, — только вот имена изменю. Нельзя журналисту такими историями пробрасываться».

Юля проводила глазами Аню, которая зашла в подъезд, и тут увидела, что держит в руках чужую сумку.

— Ну, учудила! Аня, твоя сумка! — крикнула Юля в глубину подъезда.

Никто не отвечал. Юля подождала несколько минут и зашла внутрь. От увиденной картины она оторопела: мужчина вводил девушке, лежащей без сознания на лестничной клетке, лекарство. Шприц у него в руках блестел иглой, как жалом.

— Немедленно оставьте ее в покое! Что вы делаете?!

Юлька накинулась на мужчину и ударила его по спине. Он оттолкнул ее и выбежал из подъезда.

— Аня, Анечка! Да что же это такое! Что он ей вколол?! Люди, на помощь! — Юлька стучала в двери на площадке, но никто не открывал. Она достала свой телефон и вызвала «Скорую». Ее зубы выбивали дробь, а пальцы тряслись и плохо попадали на нужные кнопки телефона.

Машина скорой помощи приехала быстро, и только теперь двери на лестничной площадке начали открываться, и из них стали выглядывать любопытные соседи.

— Что случилось?

Юльке хотелось крикнуть: «Вы бездушные люди!» Но она только сжала кулачки и спросила доктора:

— Я могу поехать с вами?

— Вы ей кем приходитесь?

— Родственницей.

— Можно. Не переживайте, пульс прощупывается. Ее оглушили ударом по голове, а потом сделали укол. Сейчас разберемся, что там вашей подруге вкололи.

Он посмотрел на ампулу.

— Она беременная?

— Я не знаю, — честно сказала Юлька.

— Это окситоцин, препарат, вызывающий сокращение матки. Похоже, ей ввели «лошадиную дозу» препарата. В милицию наш диспетчер уже сообщил.

Юлька поняла, что ей нужно немедленно позвонить Аванесову и рассказать о происшествии. Как все усложняется с каждым днем!

Значит, Анна Красновская ждала ребенка от Марка Бельстона. Господи, какая запутанная история, хоть кино снимай! У одного Бельстона любовница беременная, другой решил через много лет признать дочь, о существовании которой не подозревал. Ей было сейчас до слез жалко Анну, просто как женщину, которая, наверное, очень хотела, но не смогла стать счастливой.

«Скорая» развернулась у больницы.

— Вы можете подождать. Надо надеяться, — сказал врач.

А ей ничего больше и не остается, только надеяться, ждать, звонить, — все остальное решается где-то наверху.