– Тарзан цо’пешим, – он специально употребил это не вполне определённое словцо, усилив его ещё более двусмысленной конструкцией, – Тарзан оль яли эв га’виалли. Ло арка, – он ограничился обрубком фразы, поскольку надеялся, что слова «без посредника» будут понятны и так.
И тут он опять почувствовал – не увидел, а именно почувствовал – взгляд полковника Барсукова. Взгляд, которого бы он точно не выдержал, если бы не лежал замотанный марлей.
– Барсуков, – сказал наконец полковник, – арэт арка. Барсуков каголь Аур’Аркона.
– С-с-скобейда, – еле слышно выдохнул Тарзан.
Сомневаться в словах полковника не приходилось. Во-первых, полковник не имел привычки лгать. Во-вторых, у него не было никаких причин для этого – зато скрывать своё истинное достоинство и дальше имелось достаточно резонов. В-третьих… в-третьих, теперь нужно было подумать о себе.
Вождь нахнахов почувствовал, как прилила кровь к голове. Он до последнего момента исходил из того, что так называемое вещание – это серьёзный, но частный проект. Который, может быть, опекается… – он даже мысленно избежал опасного слова, – но не является сферой их прямых интересов. Но если это не так… В этом случае проблематичной становилась не только дальнейшая судьба Тарзана, но и всего домена в целом.
– Не суетись, – великодушно сказал полковник. – Ты не знал, ах’иль л›оль. Ба им ко’шерк.
Тарзан несколько успокоился.
– Прошу простить меня, старший, – сказал он по-русски. – Я был слеп и не видел.
– Я уже дал понять, что простил, – полковник, похоже, слегка рассердился. – А не видишь ты прежде всего собственных интересов. Теперь я не могу даже делать вид, что тебе служу. Поищи нового руководителя по связям с общественностью.
– Но я могу обратиться к вам хотя бы сейчас, – сказал Тарзан.
– Я тебя уже слушал, – заметил полковник. – Но можешь попробовать ещё раз. Анг’ аль. Аль ув’Тарзан. И можешь больше не терзать мои уши своим галах муркон, – он усмехнулся.
– Тарзан не смеет рядиться с великими, – попробовал было шерстяной обычную халву.
– В последнее время ты только этим и занимаешься, – прервал его полковник. – Не тяни время. Что тебя беспокоит?
– Ха’н пешим ха’ба, – это Тарзан специально сказал по-людски. – И я тоже пекусь о своём народе. Он плохой, этот народ. И его все ненавидят. Но другого у меня нет. Мы вам понадобились, вы помогли. Но я всё чаще думаю: что с нами будет, когда мы перестанем быть нужны. И если га’виалли решат, что…
– Барсуков даль Тарзан анг’ Барсуков ло билэт Тарзан, – прервал его полковник. – Боюсь, на этом наше общение придётся завершить.
– Подождите. Вы же что-то хотели сказать, – попросил Тарзан. – Про наши проблемы.
– Ах да. Проблемы. Пожалуй, тебе стоит об этом знать. Ты в курсе, что вблизи вашей территории движется тораборская разведывательно-диверсионная группа, состоящая из паранормов? Ах да, Мага докладывал.
– Они очень старательно показывали, что не хотят нас беспокоить, – ответил Тарзан.
– Так и есть. Однако один из членов этой группы проник в нашу вещательную сеть. Не физически… но тоже нехорошо получилось. И получил информацию, которой Тора-Бора ни в коем случае не должна обладать.
– Ханаль ха’ба, Тарзан цабрим… – начал было Тарзан, но Барсуков мягко прервал его.
– Во-первых, будь аккуратнее в выражениях. Ханаль ха’ба – это что, ты предлагаешь мне заняться твоей работой? Барсуков брахэт Тарзан, но у меня другие планы. Во-вторых, я уже послал отряд. В нём были хорошие бойцы. Даже, пожалуй, лучшие бойцы. И отличный план действий. Представь себе, тораборец оказался ещё лучше. Меня это беспокоит. Самое неприятное: даже если это была случайность, то теперь он точно знает, что обладает чем-то важным. К счастью, он один.
– Вы же говорили о группе? – не понял Тарзан.
– Они разделились. Ладно, это уже не твоя забота. Так или иначе, у меня тут остались дела. И те, кто на меня работают. Не мешай им. Просто не мешай. Чтобы избежать недоразумений, я оставлю тебе кое-кого для связи. Связь односторонняя: от меня к тебе. Ты будешь слушать, что тебе говорят, и это делать.
– Тарзан даль ам’героль, – ответил нахнах.
– Относительно твоих тревог… Пожалуй, сделаю скидку на твоё тяжёлое детство. Слушай. Я скажу это один раз.
Тарзан каким-то ну очень задним местом почувствовал, что любые слова – даже самые угодливые – могут сбить полковника с настроения. Поэтому он угукнул и затих, боясь даже дышать.
– Представь: у тебя есть першерон. Ты собираешься поехать по своим делам в соседнюю крепость. Будешь ли ты спрашивать першерона, надо тебе туда ехать или не надо? А если он заявит, что тебе туда не надо? Что ты с ним сделаешь?
– Наверное, просто убью, – решил нахнах. – Без маналулы. Сразу.
– Справедливо. Но это не значит, что першерон не может сообщить ничего важного. Например, он знает дорогу и знает себя. И может сказать, что до этого места доберётся только спустя сутки и ночевать придётся в поле, так как места там дикие. Если он это скажет – что ты сделаешь?
– Наваляю по морде, чтобы не ленился, – ответил Тарзан, уже догадываясь, к чему идёт.
– Но не убьёшь. А если он это скажет твоему челядину с конюшни? Не жалуясь, а просто попросив задать ему побольше овса, потому что ему предстоит тяжёлый день? Особенно если ты окажешься рядом? Разумеется, если тебе действительно нужно в другую крепость, это на твоё решение не повлияет. Но если нет? Ты понимаешь меня?
– Благодарю, старший, – Тарзан и в самом деле был благодарен: Барсуков дал понять, что его надежды не беспочвенны.
– И последнее: если тебя захотят услышать, то услышат. Через любые уши. Даже через стену. Всё.
– Простите, старший, ещё… – нахнах понимал, что говорит лишнее, но не мог остановиться. – Личный вопрос.
– Гм? – послышался очень характерный шум – видимо, полковник уже привстал, а тут опять сел. – Я не обещаю ответа.
– Вы приняты в свет разума Арконы, – очень тихо сказал Тарзан. – Скажите: как это – быть среди Них?
Последовала пауза.
– Почему бы и нет… – пробормотал Барсуков. – Пожалуй, я отвечу. Видишь ли, каждый сравнивает себя с равными. Или теми, кто выше. Но не с низшими. С точки зрения лошади её хозяин – высшее существо. А его хозяин может быть последним слугой своего хозяина. С точки зрения этого слуги хозяин – высшее существо. А его хозяин – последний слуга при авторитете. Но и авторитет, которому он служит – всего лишь жалкий правитель ничтожного домена… Так вот, разница между мной и Ими гораздо больше, чем между лошадью и авторитетом. И дело не в статусе. Недостаточно говорить как они, недостаточно жить как они, недостаточно даже думать как они… Шамоль.
– Тарзан шамаль, – пообещал Тарзан, когда за полковником уже закрывалась дверь.
У него оставалось ещё немного времени подумать.
Ну да, разумеется, с запоздалой досадой думал он. С ним разговаривать никто не будет. Но пустить информацию по каналу вверх – не так уж и сложно. Достаточно поговорить с любым, кто за ним присматривает. Хотя бы эта, как её, с лошадиной челюстью? Алашат. Почему бы не поговорить с той же Алашат? Наверняка она работает на кого-то. А если не она, то стены услышат. Его слова о том, что нахнахи понадобятся и после объединения Страны Дураков.
Скрипнула дверь.
– Всё збс, вощдь? – это была Алашат.
– Всё збс, – Тарзан заговорил с нахнахским акцентом. – Иды пака, – он решил, что сейчас ему лучше побыть одному.
– Палковнык вэлэл пэрэдать, – девушка вздохнула, – вот эта.
Раздалось шуршание – как будто рядом с кроватью поставили какой-то небольшой груз – корзинку или коробку.
– Палковнык сказаль, щто это ат нэво, – сказала Алашат. – Я пайду пака.
Что-то стукнуло. Потом мягкое и тёплое коснулось мохнатого живота вождя.
– Ты не будешь мине обижати? – раздался хрустальный девичий голосок. – И завжди будешь годувати?
Глава 54, касающаяся одной весьма распространённой женской горести, к описанию которой литература обращается редко и неохотно
17 ноября 312 года от Х.
Страна Дураков, нейтральные территории.
Кажется, утро… да какая разница?
ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Понивилль, р-н Ново-Передково, гор. поликлиника общего профиля № 27
Отдел документации / входящие / 14353911
Отделение гинекологии и акушерства
Дата обращения: 12 марта 310 г.
Полное имя: Ева Писториус
Линия: эпплджек
Возраст: [информация доступна только лечащей медичке]
Жалобы: Раздражительность, плаксивость, головная боль, снижение памяти и интеллектуальных способностей, потливость, тошнота, нагрубание и боли в вымени, расстройства кишечника. Симптомы возникают за один-два дня до начала менструации и исчезают накануне или в первый день. Во время менструации – боль сзади живота, сниженное настроение, отсутствие аппетита. Опрос: Менархе в 7 лет. Месячные устойчивые, цикл 44–45 дней. Симптоматика с 10-11 лет, колебания в течение года по оси древнего цикла (март – октябрь). Половая жизнь нерегулярно. Последняя консуммация около 60 дней назад.
Осмотр: Наружные половые органы в норме, аромат естественный, без ноток гнили и тухлой рыбы. Матка нормального размера, подвижная, безболезненная, придатки без особенностей. Яичники: патологий не выявлено.
Диагноз: Предменструальный синдром.
Назначено: Вдыхание паров валерианы, «Калий+» 300 мг 3 раза в день. Во время менструации – обезболивающие (панацин провит) q.s.[22]
Рекомендовано: Проводить больше времени на выпасе. Перед едой – галоп 10 мин. Регулярно жеребец, консуммация – не реже 4-5 раз в месяц. За три-четыре дня до ожидаемого начала месячных ввести в рацион бананы (с кожурой), курагу, побеги бамбука. Исключить из рациона алкоголь и кофеиносодержащие продукты. Прогноз: благоприятный.
У меня обычно начинается за неделю. Сначала голова слегка так побаливает. Потом схватывает живот: то запор, то льёт. Неправильная температурка: нос то горячий, то ледяной, с давлением тоже туда-сюда.
Потом вроде как прекращается. Я бодра, я весела, у меня даже что-то вроде лёгкой эйфории. Я порхаю, как бэтмен, и с полпинка решаю все вопросы. Море мне по колено, прочие водоёмы – по щиколотку, на душе просто зупа и цветы-цветы-цветы.
А дальше меня прибивает к земле. Я буквально дурею.
Этот пиздец невозможно описать. Настроение меняется ежесекундно. И это не просто милые тихие переливы от печали до радости. Меня пробивает то на истерическое ржанье, то на слёзы, то на тяжёлый депрессняк, когда и слёз-то нет. Но чаще всего это ярость. Злоба, стыд – и ярость. В таком состоянии я начинаю хамить совсем отвязно, орать на всех, бить посуду и научные приборы, потому что меня выбешивает всё, что я вижу, слышу, нюхаю. Вообще всё. Стол. Ложе. Челядь неповоротливая. Голоса за окном. Запах потного вымени. Муха на жопу села. Какие-то совсем уже ничтожные мелочи.
Кстати, запахи. Вот что особенно бесит. У меня и так обоняние выше среднего, а в такие моменты оно обостряется неимоверно. Какая-нибудь кобыла срёт у себя на выпасе, или прибор какой-то перегорел. А я это чувствую. И бешусь, бешусь, бешусь.
Я знаю, что так будет. Я заранее всех предупреждаю, что эти два дня я не работница, а хрупкий сосуд с говном. Что я должна лежать в тёмной комнате и дышать валерьянкой. Все кивают, все всё понимают. И говорят, что на этот раз всё будет нормально. Всё будет хорошо, Ева, ты не переживай, Ева, лежи у себя в комнатке, Ева. Нюхай блюдечко с валерьяночкой и занимайся какими-нибудь несложными расчётиками.
Тут-то как раз и случается очередной аврал, факап и маманегорюй. И мне приходится таскаться по совещаниям, летучкам-хуючкам или бегать по цехам. Лаять как суке, выбивать из кого-то дерьмо и вправлять мозги. Чувствуя каждую секунду, как мои собственные кипят под крышкой.
И ведь главное – я сама виновата, я сама кузни чка своего счастья. Потому что если я всё соблюдаю, что докторка прописала, регулярно хожу на конюшню, ем на обед три банана и не тусуюсь по барам, то уровень пиздеца снижается до приемлемого. То есть, конечно, тоже не аллес гут, но и не ужас-ужас.
Но! По барам – это святое, потому что как снять стресс? Есть альтернативные предложения? Нет? Вот и у меня тоже. А трахаюсь я в основном с чертежами и расчётами. Потому что времени у меня мало, а в институтскую конюшню всегда очередь и жеребцы усталые и заёбанные. Институтским бабам делать нечего, они каждый день ходят и всегда вперёд лезут. Стоишь как дура в случной шлейке, хвостом мотаешь и ждёшь, пока жеребец какую-нибудь жирную коровищу не оприходует. Потом приходит весь такой в мыле, член за собой волочит, извиняется – Ева, дорогая, прости, меня эта скобейда совсем заездила, ну не могу я. Завтра с утра приходи, отымею вот просто как по нотам, Дочкой-Матерью клянусь. Ну ты, естественно, говоришь – ладно, давай завтра, запиши меня первой в очередь. А на следующий день с утречка привозят хаттифнаттские лучевые тетроды, которые ты полгода назад заказывала. И надо всё принять, оформить, отбить претензии – потому что все тут же морды тянут на чужое – и тыр-пыр восемь дыр. В общем, ты освобождаешься около полудня, вся мокрая снаружи и внутри тоже. А в конюшне уже и появляться-то совестно.
А вот к бананам я так се. Не то чтобы совсем не люблю, но три дня подряд жрать – ну как бы это, забываю. Как и таблеточки. Ну забываю я! За что и получаю от собственного организма обратку с оттяжечкой.
И только вот после этого всего ада и пиздеца наступает красный день. Цвета крови, пролитой за. То есть зазря. Типа ещё одна яйцеклетка не понадобилась.
Мне никогда не удаётся угадать, когда начнётся. Иногда целый день бегаешь с ватой в дырке и ждёшь, когда нагрянет. А иногда как ливанёт посреди совещания. Ну там туалетик, крыска за тампончиками сбегает, оближет, впихнёт. Спасаемся.
И тут начинается боль в животе. Не острая, тянущая такая. Но выматывает сильно, особенно к концу первого дня. Хочется лежать в позе креветки и тихонько хныкать. Вместо этого я жру панацин хапками и стою за кульманом. Потому что я терпеть ненавижу лежать в позе креветки и тихонько хныкать. У меня нет к этому таланта, понимаете? Не умею я себя жалеть так, чтобы самой нравилось. Не дано. Мне от этого только хуже становится.
Так что я беру себя в зубы и работаю. Два дня. Или три. Пока не кончается, и я снова сама своя. Тогда я сжираю охапку сена с клевером и потом иду в бар. И живу полной жизнью. Пока головёнка не начнёт побаливать, и всё по новой.
Да, на этот раз я не сдурела. Почти. За это тысяча граций Карабасу. Шеф, оказывается, такие вещи понимает и может влиять. Я ему ещё и нахамить толком не успела, а он мне сразу – «так-так, у тебя ПМС, ложись на бочок, будем с желёзками разбираться». Я бы, конечно, не легла ни за что, но он меня не спрашивал – просто отключил ноги. И потом минут десять во мне копался. В смысле дистанционно. Лежу и чувствую, как внутри что-то происходит. В конце концов он там что-то нашёл, глаза закрыл и минуты три мне было как-то странно. Потом я встала и пошла. А через пять минут сообразила, что мне не хочется ни на кого бросаться. То есть слегка что-то такое было, но вот именно что слегка. Тут я, конечно, побежала извиняться и благодарить, а он мне прямо в голову – «я понял, не за что, лучше электоратом займись, там арапчата чего-то расклеились». И я пошла и занялась, потому что приказы Карабаса лучше выполнять сразу.
Но сейчас мне по-настоящему хреново. Потому что боль в животе Карабас мне снимать не стал. Говорит, что может пострадать иннервация матки, и тут нужна химия. А я в дорогу забыла панацин. И тампоны, кстати, тоже. Я городская девочка и привыкла, что это всё продаётся в аптеке на углу. Но сейчас я лежу в каком-то деревенском хлеву – в хлеву, ёшкин кот! – на соломе. И граций во мне не больше тридцати, а то и меньше. Я валяюсь на боку, тяжело дышу, а добрый дядька Карабас время от времени заходит, меняет мне тряпку и поливает водой из ведёрка. Потому что мне скверно и дефно, а ближайшая аптека – в Директории.
Когда мы туда доберёмся, я уже буду норм. Я буду даже обаятельна. Вот только пустят ли меня туда – это, знаете ли, ещё вопрос. Они там поняш не особо жаждут видеть. Стремаются они нас. И я их понимаю. Сама до сих пор дёргаюсь, когда какая-нибудь старая корова граций на полтораста на меня начинает глядеть. Хотя вообще-то во мне двести двадцать и я сама могу её натянуть. Но детская травма, то-сё. Короче, нервирует. Даже когда някают по-доброму и под хвост не лезут. Всё равно – ну не могу. Хотя казалось бы, ну какие дела, всё между своими, сегодня ты меня чуток накернила, завтра я тебя слегонца. Не могу я так. Вот просто – не могу, и всё тут.
Отсюда и личная жизнь у меня такая дурацкая. У меня до Гермионы две девочки всего-то и было, кроме случаев по пьяни. Кому скажи – не поверят. Ты чё, скажут, Евушка, да ты же красава, у тебя фигура, на тебя все пырятся. Да знаю я, что фигура. И что пырятся. Ну сложно у меня с нормальным женским сексом, сложно. И психологически, и так. Я от языка не кончаю, извините за подробность. Ну разве что очень сильно нажрусь, и то раз на раз не приходится. Хотя нет, Гермионе же удалось. Один раз, в ту ночь. Чисто на чувствах. Я тогда совсем с копыт летела, потому что с Фру-Фру у меня всё было по-серьёзному. Может, я с ней вообще нормальной стала бы? Но нет же, Верховная влезла, растоптала первоцветы счастья моего.
Хотя – кого я обманываю? Ничего бы у нас с Гермионой не срослось. Разные мы очень. Одно только и было общего – формулы. Это сближало. Но у неё мама. А мама у неё – вот именно то самое, от чего я готова бежать хоть в Лапландию. Я в ту ночь и расслабиться-то смогла только потому, что точно знала – больше я ни её, ни Мирру не увижу. Иначе хрен бы что вышло. Опять же тысяча граций Карабасу, который меня взашей вытолкал на эту случку. Понимает он такие вещи, чо.
Кстати. Оказалось, с самцами несложно. Они вроде наших жеребцов, только поумнее и без жлобства этого жеребяческого. Пьеро, правда, странный. Но это у него от наркоты и муза тяпнула. А так-то он культурный, ласковый. Руки у него хорошие. Особенно когда по попе гладит и по ложбинке на спине. Вот если бы он только стихов не читал. Особенно своих. У меня от них пися сохнет. А то бы я его трахнула, наверное. Ну просто самой интересно, как это с хомосапым. Говорят, у них маленькие. Ничего, подожмёмся, это мы умеем. Главное, чтобы не короткий был. Есть у меня там внутри особенное местечко, вот до него доставать нужно обязательно…
Блин-банан, опять засада! Когда месячные, мне в голову регулярно лезет всякая хочка. А как начинаю хотеть – тут-то животик и прихватывает. Спазм. Так что лучше о чём-нибудь другом. Раньше-то я обычно о формулах думала. А сейчас не хочу. Потому что понимаю: всё, чем я тут занималась, в Директории никому не нужно. У них другой уровень. Мы-то в лучшем случае тащимся сзади. Кстати, у Арлекина зад красивый. Подтянутый такой, мускулистый – всё как мы любим. Жаль, что Арле педик. Хотя он интересный. И в самцах разбирается, с ним об этом поговорить можно. У нас с ним, оказывается, даже был общий жеребец. Так что мы с ним хоть и не трахались, но как бы родня по микрофлоре.
Напси – душка и забавный. И оптимист. А казалось бы – слепая собака, калушонок без прав, фактически электорат. Впрочем, нет. Всё-таки особое положение при шефе он себе выгрыз. То есть вылизал. Ну, лижется он классно. Особенно вымя, между сосками. Как-то он очень уж охотно это делает. У этого тихушника что-то на уме. И даже понятно что. Типа услужливый весь такой, а в мыслях уже к моему крупу пристраивается. Хм, интересно, вот чисто теоретически – как бы он до меня дотянулся? А если на спинку лечь? Нет, всё-таки не надо. Карабасу такое точно не понравится.
Вот интересно, он мои мысли слышит? Сейчас, например? Нет, наверное: у него своих дел полно. Да он мной вообще не особо интересуется. Как тогда в первую встречу – вообще не хотел мои мысли читать, еле уломала. Потому что если бы он посмотрел мне внутрь поглубже, то…
А что, кстати? Вот что бы он подумал? Что я дура лошадь? Сама знаю. Выгнал бы? А за что? Я же не давала повода. Я не говорю ничего такого. Не пристаю. Не навязываюсь. Бегаю перед ним на поролоновых копытах и делаю всё, что скажет. Да и подводить Верховную он не стал бы из-за такой мелочбы. В конце концов, это моя проблема. Мало ли чего мне хочется. Это же инстинкты. Физиология. Хотя какая тут физиология, когда мы разных основ? А с другой стороны, у людей с нашими предками всегда были особые отношения, так что это как ещё посмотреть…
Так, спокойно дышим, расслабляем мышцы малого таза, думаем о формулах. Например, вязкость тесла-тока в тонкоплёночном проводнике. Коэффициент к поверхности, допустим, ноль пять. Классический ток, сопротивление растёт линейно, эр-один равно эр-ноль на один плюс температурный коэффициент на разницу температур. Это для металлов, конечно, в электролите наоборот, но мы берём плёнку. Вязкость считаем за единицу: классическая компонента этот параметр вообще не содержит. Вот с теслой начинается геморрой: абсорбционный ток поднимается нелинейно, а вязкость уже больше единицы. То есть с точки зрения классической модели это сопротивление тока себе же самому. Что физического смысла не имеет, но расчёты упрощает. Хотя Гермиона считает, что физический смысл в этом есть, потому что тесла-компонента может рассматриваться как среда для классической. Но это опять же абстракция, электроны те же самые, как-то эту тему мы с Фру не прожевали…
Ой, и что это я такое делаю? По ходу, жую солому! Конкретно так выела кусок подстилки. Евушка, родненькая, ты, кажется, жаловалась на боль в животике? Так тебе её было мало? Тебе нужны ещё и рези в желудке? Для полного счастья?
Да что же это такое со мной-то?! Дура лошадь.
Глава 54bis, слишком короткая, чтобы давать ей собственный номер, но не бесполезная
17 ноября 312 года от Х.
Страна Дураков, нейтральные территории.
Кажется, вечер… хотя какая разница?
ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
И как это могло со мной случиться?
Решительно – ума не приложу.
Беранже П.-Ж. Сглазили // Беранже П.-Ж. Избранные песни. М.:
Художественная литература, 1950.
Надо, наконец, признать. То есть пора бы признать, наконец. Самому себе сказать хотя бы это. Потому что чего уж теперь-то.
Я, Карабас бар Раббас, настоящий человек – и, между прочим, настоящий еврей! – с какого-то момента, но с удручающей регулярностью переживаю вот это вот всё.
То есть: думаю о. Скучаю по. Волнуюсь за. И, чего уж там – хочу! – тут без предлога. Какие уж тут предлоги.
Я попал, да.
Главное – не понимаю как. И когда. Иногда кажется, что с первого взгляда, когда она ко мне пришла и съела мой салат. Иногда – что только сейчас. На самом деле, наверное, что-то среднее. Хотя нет, не было среднего. Вот она мне никто – а вот она мне всё. И немножко больше.
Няш? Я хороший менталист, я за этим слежу. Нет, не няшила. Да я бы увидел у неё в голове. Я смотрел. Очень внимательно.
А сейчас я смотрю на неё спящую. Смотреть на спящее существо порочно, не смотреть невозможно.
Чисто логически, а также биологически и нравственно. Всё очень просто. Я человек. Ева Писториус – пони. Лошадь, если по-простому. У неё четыре ноги. Причём на каждой – копыто. И я её люблю. Я вугл ускр?
Нет, я не вуглускр. Нет, меня ничего не смущает. У неё ножки как у куколки. А попка… нет! нет! стоп! стоп! У неё нет никакой попки. Самый обычный лошадиный круп. Ну не совсем обычный. Божественно-волшебный. И ложбинка на спине, а выше – грива, в которую можно зарыться лицом…
Давай попробуем ещё разок. Твоя распрекрасная Ева – лошадь. У неё ноги с копытами. Карабас бар Раббас, ты будешь целовать вот эти ноги с копытами?
Да, конечно, буду. Целовать. Каждую. В скакательный суставчик. В каждый. О, эти суставы! – я не могу!
Вообще-то тебе сто три биологических года, дорогой. Какие ещё суставчики? Седина в голову – бес в ребро?
Или всё ещё хуже? Уж не движет ли тобой самое банальное тщеславие?
А хоть бы и так! Меня ещё никто никогда не любил. Наоборот – это бывало. Мне это, признаться, даже начало немножечко надоедать. А она – влюбилась. В меня. Боится признаться. Не пристаёт. Бегает на поролоновых копытах и делает всё, что я скажу. Умница моя лошадушка. И это нельзя списать на физиологию. Мы всё-таки разных основ. Хотя вообще-то она права, у людей с лошадьми всегда были особые отношения…
А это ничего, что она не еврейка?
У тебя в голове чип, Карабас. Он тебя контролирует. Тебе недозволителен секс с нееврейкой, Карабас. Ты можешь попытаться, Карабас. Но ты не получишь никакого удовольствия. Эта штука его тебе испортит.
Стоп-стоп-стоп. Я еврей, и более того – я раввин. У меня на плечах – светлая еврейская голова. Я что, не способен справиться с банальной талмудической проблемой?
Глава 55, из которой мы узнаём, что найти на свою задницу приключений, причём смертельно опасных, можно и в самом тихом месте
Страна Дураков, нейтральные территории.
Тот же день. На этот раз уж точно – день.
ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
С точки зрения внешнего наблюдателя реальная жизнь полна пустот, пробелов, соединительной ткани. Островки целенаправленного действия тонут в море мелочей, бессмысленных слов и телодвижений, пустых волнений моря житейского. Но это именно внешняя, описательная точка зрения. Вовлечённый в жизнь участник (а не просто свидетель) происходящего всегда ощущает значимость текущего момента. Житейская суета – не завеса, скрывающая высший смысл, а источник всякого смысла.
Ляйсан Игнатова. Полюса благолепия. Опыты эстетические и критические. ООО «Хемуль», Дебет: Сенбернар, Зайненхунт и Ретривер, 298.
– Опять скрипит потёртое-е-е седло, – выводил Пьеро святое караоке из Круга Песнопений Боярского, бренча на банджо. – И ветер холодииит! – тут он закашлялся.
– Чё холодит-то? – встрял Напсибыпытретень, нюхая левым глазным рыльцем ногу Арлекина. Она пахла очень красиво – чем-то сиренево-розоватым, причудливо-кудрявым. Особенно интересные оттенки исходили от ногтей.
– Былую рану, вот чего, – недовольно пробурчал поэт, откладывая банджо. – Не могу больше, горло прихватывает, – сказал он. – Арле, ну хватит жрать. Спой что-нибудь.
– А мне зачем? Это ты конского фолька не любишь. Пущай сами поют, – безразлично сказал Арлекин, чавкая творожным сырком.
– Так они опять про яйцо будут! – вскричал Пьеро.
– И деф с ними, яйцо так яйцо, – Арлекин вытянул ноги, сжал между ними голову Напси и принялся её теребить, почёсывая большими пальцами за ушами. Пёсик пёрся.
– Только не яйцо это глупое, оно ужасно, – закапризничал Пьеро.
– Тады сам пой, – Арлекин отдал Напси недоеденный сырок и достал из корзины лимонный творожок с куманикой, завёрнутый в лопух.
Поэт посмотрел на сырок скептически, извлёк склянку с шариками айса и кинул один себе в роток.
– Да хватит тебе этой дрянью обдалбываться, – Арлекин вытянул ногу и принялся чесать Напси брюшко. – Печень посадишь.
– Мне доктор прописал, – важно сказал Пьеро, скептически рассматривая пузырёк: размышлял, видимо, не добавить ли ещё один шарик, когда первый всосётся в кровь.
– Доктор? – Арлекин посмотрел на приятеля недоверчиво. Он привык, что Пьеро сидит на айсе, но доселе не интересовался, как он на него подсел и почему Карабас это терпит.
– Ну да. Ты же знаешь, меня муза укусила, – маленький шахид всё никак не мог решить, добавить дозу или всё-таки погодить.
– Ну да и чё, – пробормотал Арлекин, набивая себе рот лимонным творожком.
– Ну и то, – сказал Пьеро. – От этого вообще ничего не помогает, кроме айса.
– Врёшь, – предположил Арлекин.
– Дочкой-Матерью клянусь, – подочерился Пьеро и благочестиво провёл большим пальцем по губам.
– Слы, а как айс действует? – заинтересовался Арле.
– Как хочешь, так и действует, – сказал Пьеро.
– Очень понятно, – насупился Арлекин.
– Да как тебе объяснить-то… – начал было Пьеро, убирая пузырёк.
Мерно трусящий рыжий першерон повернул голову.
– Эй, хозяин, – сказал он, – скучно как-то! Парни вянут на корню, песен просят!
– Вот сами и пойте, – распорядился Арлекин и махнул рукой – дескать, поехали.
– Как скажете… Карский раз! Зубрик два! Любимую нашу – запевай! – тут же распорядился коняка.
– Вот огромное яйцо – богатырское! А бывает ведь яйцо сракодырское! – начал белый конь.
– Сракодырское яйцо, невъебенное! А бывает ведь яйцо и отменное! – подхватил третий, пегий першерон.
– Вот отменное яйцо, заебатое! А бывает ведь яйцо и горбатое! – вступил рыжий, творчески развивая тему.
– Хуятое, – зачем-то сказал Арлекин, Пьеро прошептал «бля» и театрально застонал.
Они уже четвёртый час тащились в телеге по пыльному шляху. Местность вокруг простиралась ровно та же самая, что и намедни, и давеча. Всё пространство до холмов было занято полями – пшеничка, мак, посевы творожка. Изредка пейзаж оживляла белёная хатка или два-три домика рядком. Иной раз встречался памятный знак былых, неспокойных времён: какой-нибудь гранитный шпиль в стиле Директории или мраморный бюстик с изящной поньской головкой.
В полях попадались крестьянствующие пупицы и псикаквы. Они смотрели на проходящий мимо обоз бессмысленными круглыми глазами.
Да, обоз. Именно таким словом следовало бы назвать три подводы, на которых перемещалась в пространстве разношёрстная Карабасова труппа.
На первой ехали Арлекин, коломбина и парочка быстроногих и востроглазых арапчат. На второй должна была находиться Ева Писториус с прочим электоратом. На третьей, с барахлом, обязаны были дежурить Напси и Пьеро. Карабас намеревался было завести ещё и четвёртую подводу, для шатра – он возжелал иметь в хозяйстве складной шатёр-шапито. Однако выяснилось, что это довольно громоздкая конструкция, таскаться с которой неудобно крайне. Тогда шеф решил не заморачиваться с этой темой, рассчитывая, что для представлений арендует подходящее помещение в Директории. Тем не менее он приобрёл несколько палаток, чтобы обеспечить труппе более-менее комфортный ночлег. Они ни разу не понадобились. Местность была населённой, крестьяне охотно – и недорого – предоставляли путникам кров и пищу. Вообще, край был мирным, изобильным и хлебосольным.
Так было не всегда. Буферная зона между Директорией и Эквестрией просто не могла не иметь сложную, неоднозначную историю. Эти земли были изрыты копытами боевой понницы Найтмер Блэкмун, неоднократно изжарены тесла-орудиями Директории, обильно унавожены уланями и гусарынями Черногривоносного Табуна Их Грациозности Уруру Первой, политы напалмом во время знаменитой Атаки Бэтменов, залиты кровью после Первого Дирэквестрийского инцидента, оставлены травам и сорнякам после Большого Набега Их Грациозности Аняня Второй, вновь заселены и распаханы военными поселенцами гетмана-протектора Абракадабра Мимикродона (чьё правление было не самым светлым эпизодом в истории Директории), превращены в пепел в ходе Второго Дирэквестрийского инцидента и наконец – после непубличных переговоров заинтересованных сторон – заселены обывателями мирных, трудолюбивых основ и оставлены в покое. Последние полвека здесь не происходило ничего примечательного. Ко всеобщему удовлетворению.
Путникам местное самоощущение передалось тоже. Все расслабились и предались неге. Даже привередливый Арлекин вовсю наслаждался простой жизнью. Он подсел на местные творожки и сырки с наполнителями. К тому же здешние землеробы всех основ и разновидностей – то ли по природной склонности, то ли блюдя демографический баланс – охотно жопничали. Маленькому педрилке то было любо: он уединялся с ними в полях, оставляя обоз под ответственность Напси и Пьеро. Которые и раньше-то не являли собой образцы дисциплины. А когда убедились, что ни на электорат, ни на имущество никто не покушается, то и вовсе распустились. Они очень быстро взяли манеру оставлять свою подводу на першеронов, а сами тусовались то с Арле, то с Евой Писториус.
Рыжая поняшка в коллективе прижилась на удивление легко. С Напси она спелась практически сразу – в самом буквальном смысле: оказывается, у Евы имелся голос, небольшой, но приятный, что-то вроде меццо-сопрано. Во всяком случае, для репертуара Напси он вполне подходил, да и святое караоке она исполняла с большим чувством. Арлекин, который женский пол не котировал, а к няшу был устойчив, тоже нашёл с Евой общую тему: с рыжухой можно было поговорить об эквестрийских жеребцах, вспомнить приятные моменты, сравнить впечатления. Когда же Арлекин узнал, что Ева даёт в попу – под настроение, конечно, но всё-таки, – он к ней совсем подобрел и однажды даже назвал Писториус «нормальным парнем». Пьеро на Еву откровенно запал – неземная страсть к Мальвине почему-то ему в том не препятствовала – и всё норовил пощупать и погладить ей всякие места. Ева не то чтобы поощряла эти поползновения, но и не особо сопротивлялась. Единственное, что стояло между ними – стихи. По собственному Евиному признанию, виршеплётство Пьеро отбивало у неё всякое желание.
Карабас смотрел на всё это сквозь пальцы, да и вообще не мешался, предпочитая держаться на некотором удалении. В самом прямом смысле: для себя любимого раввин прикупил пароконную рессорную коляску на дутиках, на которой и раскатывал, контролируя ситуацию с ближней дистанции. Сейчас, правда, он от отряда отстал – из-за Евы, у которой некстати случилась тяжёлая менструация. Тут раввин, обычно заботящийся о подчинённых весьма умеренно, неожиданно выказал редкую галантность. А именно: снял у местной жительницы удобную конюшню, где и остался со страдающей поняшей. Мотивировал он это тем, что в таком состоянии ехать куда-либо Еве тяжко. От предложения Арлекина тормознуться всем составом Карабас отмахнулся – дескать, езжайте, мы вас на коляске через пару дней нагоним. Арлекин подумал и решил не развивать тему: спорить с Карабасом было всё равно бесполезно, ждать объяснений – тем более.
Вообще-то – размышлял Арле, сидя на тюке с матрасами у тележного борта и играя с Напси – шеф всячески показывал, что никуда не спешит. Более того, с какого-то момента он стал обставлять каждый пройденный километр множеством лишних телодвижений. Обоз всё время буксовал, всё больше по каким-то ничтожным поводам. Однажды Карабас застрял сам и задержал всех, потому что ему вздумалось полакомиться черешней – которой у крестьян, конечно же, не нашлось. В другой раз он тормознул обоз на час раньше обычного, так как его, видите ли, заинтересовало мраморное изваяние поняши без головы и хвоста – и он решил расквартироваться поблизости, а заодно узнать историю памятника. Местные, разумеется, ничего не знали. Насилу нашёлся какой-то очень старый хрен – прошитый для приличия редькой, – который таки вспомнил, что в молодые дни он слыхал, будто памятник был поставлен героической драгунице времён Уруру, а голову и хвост ей позже отломал какой-то двуёбый жабледрот, пытавшийся трахнуть статую с обеих сторон сразу. Всё это было, конечно, чрезвычайно познавательно, но, на вкус педрилки, слишком уж оторвано от нужд момента.
Арлекин из всего этого делал следующие выводы. Во-первых, Карабас сознательно тормозит движение обоза. Во-вторых, шеф всячески старается наследить, обозначиться, показать, где он сейчас находится. В-третьих, останавливаться он тоже не хочет. Обоз, хоть и медленно, но приближался к цели.
Последнее, впрочем, было вполне объяснимо. По понятиям, артисты имели право свободного прохода, но отнюдь не право селиться где угодно: такие вопросы нужно было решать с местным авторитетом. Что подразумевалось под словом «селиться», зависело от него же. Но кинуть предъяву могли даже тем, кто дважды ночевал в одном месте. Именно этого Карабас старательно избегал. Несмотря на то, что авторитетов здесь не водилось, он всячески демонстрировал лояльность нравам и обычаям Страны Дураков.
Кроме того, продолжал рассуждать про себя Арлекин, лениво теребя ступнёй слепую пёсью морду, Карабас как бы даёт сигнал Директории, что намерения у него мирные. Медленное движение – безопасно, возможность спокойно собирать информацию – успокаивает. Тем более, с появлением в группе Евы у властей Директории появился лишний повод понервничать.
Этот момент Арлекину был неясен. Карабас не стал бы рисковать успехом миссии, в чём бы она ни состояла. Ева же, безусловно, миссию осложняла, и довольно серьёзно: её присутствие могло стать причиной недопуска в Директорию. Далее, сцена, при которой присутствовал Напси – пёсик легко разболтал все подробности – была, на вкус Арле, ненатуральной и постановочной. Он был готов прозакладывать собственную жопу, что визита Евы Писториус Карабас ждал, а все решения принял заранее. Из чего следовало: позаботиться о бедной девочке раввина кто-то попросил. Кто-то настолько убедительный, чтобы Карабас отнёсся к просьбе серьёзно. По оценке Арлекина, это могла быть только Верховная Обаятельница. Которая, похоже, раввина купила. То есть мешок денег ему дали не только за услуги Арлекина и Пьеро, но ещё и за это…
Тут об ногу задумавшегося педрилки с хлюпаньем вытерлось что-то мокрое. Он в недоумении посмотрел вниз – и увидел Напси, из глазных рылец которого катились прозрачные сопли. Арлекин успел понять, что это такие слёзы – и тут же, в тот же миг осознал, что и сам рыдает.
Арле поднял глаза – и увидел, как Пьеро вытирает лицо рукавом.
– Спа… спасидо, – прошептал Пьерик насморочным голосом, – и прости меня… прости… я в тебе сомневался… как я мог… как мог я подумать, что ты мудак, как смел…
Тут до Арлекина дошло, что их всех накрыло эмополе. К сожалению, дошло это только до рассудка. Аффективная же часть его натуры – то самое, что иногда называют душой – хотела сейчас одного: захлебнуться в сладком умиленье. Именно оно, умиленье, растекалось по душе пидараса, как маслице по сковородочке.
– Ты меня так слушал… так слушал… – продолжал Пьеро, делая глотательные движения кадыком. – Как поэт поэта… как брат брата… я сердцем чувствовал твою нагую душу, мой ангел… – он склонился перед педрилкой и поцеловал его ноги.
Повозку подбросило на ухабе, жёсткий борт ударил Арлекина в спину. Это его немного отрезвило.
– Знаешь, а я ведь раньше думал, что ты не понимаешь поэзии… как я был слеп, слеп, – Пьеро смотрел на Арлекина с каким-то усердием вины, с покаянным каким-то восторгом.
До педрилки начало доходить. Похоже, пока он размышлял о насущном, Пьерик, закинувшись айсом, впал в поэтическое состояние и прочёл какую-то стихотворную хрень. Не огребя за это леща и ориентируясь на сосредоточенное выражение лица Арлекина, он решил, что наконец-то обрёл у него признание. И расчувствовался. До такой степени, что его пробило на эмо-выплеск. Плохо было то, что он никак не прекращался.
– Ребятушки… – раздался голос рыжего першерона. – Милые… Простите за всё… По жизни… ёпа…
«Блядь, и этих накрыло», – подумал Арлекин, борясь с желанием обнять Пьеро и, признавшись в своём прискорбном бесчувствии, облобызать ему что-нибудь.
Тут трезвомыслящая часть головы педрилки внезапно подала хороший совет – вышибить клин клином. Стихи Пьеро обычно вызывали у него только одно чувство – крайнее раздражение. Но сейчас именно это было бы очень кстати.
– Прочти мне ещё раз, – попросил Арлекин поэта, почти не кривя душой.
– О, если ты просишь… – Пьеро выпрямился, встал в поэтическую позу, смежил очи и принялся декламировать:
– Этот город в руинах растаявших грёз… Проплываю я мимо, как ёбаный стос…
Арлекин почувствовал, что милота мало-помалу отпускает. Стихи Пьеро оказали обычное своё действие.
– Снова осень вуалью туманов спешит, чтобы выплакать весь факен шит, нежным стоном своим приглушив слёз души прихуевшей самшит… – заливался Пьеро.
Арле перестало плющить и колбасить, но само по себе эмополе никуда не делось. Нужны были какие-то радикальные меры.
Арлекин знал по опыту, что всякие нахлобучки – затрещины, заушенья, подзатыльники и прочие меры физического воздействия – на поэта действуют не всегда. Нужно было что-то более чувствительное, уязвляющее.
Решение пришло внезапно.
– Не, – Арлекин покачал головой, – всё-таки плохие у тебя стихи.
Пьеро побледнел, качнулся, сел.
– То есть как плохие? – спросил он голосом сорванным, испуганным. – Почему?
– Матерные потому что, – сказал Арлекин первое, что ему пришло в голову. – У тебя не поэзия, а мат один сплошной.
Эмополе как метлой смело. Умиленье лопнуло с брызгами. Арлекину показалось даже, что температура окружающей среды упала градусов на десять.
– У меня, значит, не поэзия? – совершенно спокойно, трезво, без обычного блажного подблекотывания, спросил Пьеро. – Мат один сплошной? Ты в самом деле так думаешь? – он как-то нехорошо подобрался.
Арлекин внезапно вспомнил, что Пьеро шахид по базовой модели. И сообразил, что, пожалуй, лучше было бы на него наорать или дать по морде. К этому поэт относился как к части жизни, а вот обоснованную критику ненавидел всерьёз.
Положение спас Напси.
– А чё, мне нравится, – заявил он. – По-моему, прикольно. Про ёбаный насос хорошо.
– Не насос, а стос, это совершенно разные лексемы, – механически отметил Пьеро. – Так ты говоришь, прикольные? Прикольные, прикольные… ну допустим, прикольные. А вообще ты прав, простая душа, – в голосе поэта прорезалась привычная шизинка, – ты один меня любишь, ушастый, дай я тебя почелюю… – он взял пёсика за уши, поднял к себе и чмокнул в носопырку.
Тут Арле сообразил, что повозка-то не движется.
– Эй, – крикнул он першеронам, – чего встали?
– Да… это… вот… – смутился рыжий, ответственный за команду. – Любуемся! – нашёлся он и мотнул головой вправо.
Арлекин невольно посмотрел туда же и увидел ромашковое поле, посреди которого мясистый рогач-злопипундрий пялил пупицу. Пялил он её усердно, но тупо, механически двигая бёдрами. Пупица держалась незаинтересованно, будто и не её имели.
– Вот, смотри, – Арлекин, желая отвлечь поэта от нехороших мыслей, потряс его за плечо.
Пьеро глянул и отвернулся.
– Обыкновенная пошлость бытия, – вынес он свой вердикт открывшемуся зрелищу. – А ты мне – мат, мат… Ну вот как описать всё это без мата?
– А что, не можешь? – подначил Арле. – Без мата?
– Ну допустим, могу… – Пьеро задумался, побурчал что-то под нос, потом встал на телеге и внезапно заорал во всё горло:
– Злопипундрий пупицу опупил! Распупырил, пупице внутрил! И ея всея окозалупил! Озалупил, пупу разорил!
Слова поэта достигли ушей сношающейся парочки. Пупица возвела к вышине печальные очи свои, а злопипундрий вытянул шею к повозкам и угрожающе замычал. Видимо, стихи ему не понравились.
– Всё, давай хватит, – сказал Арлекин Пьерику. – Он же ща бросится.
– Утихни, невежа. Это признание, – зыркнул на него Пьеро и заорал ещё громче:
– Залупырь залупице заначил, позачал ей чадце под ребром! Злопипун во внутренность струячил, на пупынь кидался осетром!
То ли вопли Пьеро разъярили зверя, то ли сравнение с осетром его как-то особенно покоробило – но злопипундрий с чвяком вытянул из пупицы, как меч из ножен, багровый длинный уд, развернулся всем корпусом и понёсся к повозке, взрыкивая и клацая челюстями.
– Ходу бля! Ходу! – вскричал перепуганный Арлекин и хлестнул першеронов вожжами. Те вразнобой заорали что-то непотребное и дёрнули телегу. Пьеро упал за борт, мелькнули тощие ноги в грязных чулках.
– Да ты сука ебанись… – простонал Арле, спрыгивая с телеги, но по другую сторону.
Раздалося глухое «бумп», сочное «бздынь» о тележный край и полузадавленный стон. Плеснуло ужасом – как из ведра окатило, – и тут же угас этот ужас. И более – ничего; это озадачивало; это пугало.
Арлекин выждал немного, потом ещё немного и только потом осторожно выглянул из-за телеги.
Злопипундрий валялся на дороге пупырчатым брюхом кверху. Был он неподвижен и гадок, один рог сломан, морда расквашена. Хуже всего пришлось детотворному органу: он на глазах опухал, синел и раздувался, как баклажан. Видимо, злопипундрий сломал его.
У тележного борта валялся Пьеро. Прямо над ним в борту красовалась здоровенная вмятина, а промеж досок торчал кусок рога. Походило на то, что нелепый стихотворец избежал пиздеца буквально чудом. Но он был живой и относительно невредимый – Арле видел, как он дышит и слегка подёргивается. Злопипундрий косил на шевелящегося поэта кроваво налитым глазом, во взоре его отчётливо читалось: «Если б я только мог, я б тебе кишки выпустил».
Рядом сидела на корточках запыхавшаяся пупица с надутой губой и хныкала. Это окончательно убедило Арлекина, что бояться нечего.
Он осторожно подошёл к пупице. Та со вздохом поднялась, оправила юбочку.
– Извините, женщина, – буркнул Арлекин. – Он у нас дурак, – этот сомнительный комплимент был адресован Пьеро, который как раз поднялся и принялся отряхиваться.
– Да чего уж теперь-то, – вздохнула пупица, горестно раздув шейку.
– Чего это с ним? – поинтересовался педрилка, показав на неподвижную тушу уёбища.
– Прихватило его. У него во лбе нерва есть, – принялась объяснять пупица, – он когда той нервой об чего ёбнется, так потом два часа вот так валяется. Пырализовувает его, – выговорила она с запинкой сложное слово. – Охти, ещё и женилку изломал, – пригляделась она. – Вот хозяйка-то злая будет.
– Что за хозяйка? – забеспокоился Арлекин.
– Да помещица местная, Кутычихой кличут. Усадьбишка ёйная тама, – пупица показала куда-то вдаль. – По основе пяденица, прошита саранчою. Вредная очень, – пожаловалась она, – и скупая. За сношение вот с этим дефом чмошным, – она показала на злопипундрия, – два сольдо берёт. А он старый, у него малафейка-то ужо не та, не схватывает. Я уже третий раз к нему хожу, и всё без толку.
– И чего тогда ходишь? – не понял Арле. – Для удовольствия?
– Да какое ж тут удовольствие, – сказала пупица специальным бабьим голосом. – Это всё маманя моя. Внуков хочет, свихнулась просто на этом. Каждый день одно и то же: ты когда траханьки ходила? а меськи когда последние были? а задержка есть? а давай эмпата позовём – мож, у тебя в пузявочке моя внученька завелась? а вот на тебе денежку, сходи-ка ты поебенькайся… Всю мозгу мне проела, скобейда пилючая.
– Забей, – посоветовал Арлекин.
– Я бы забила, да нельзя, – вздохнула пупица. – Мамка моя – коммунальная собственность. Ежели я её забью, на меня штрафу навалят.
– Сколько? – спросил Арле.
– Восемь соверенов, – крестьянка сказала это так, что стало понятно: для неё это совершенно неподъёмная сумма.
Арлекин посмотрел на парализованного злопипундрия и принял решение. Карабас всегда говорил: в конфликты с местными не вступать, проблемы решать деньгами, желательно небольшими.
Он слазил в подводу, достал мешочек с золотом, запрятанный на всякий полицейско-правовой случай, отсчитал монеты и вернулся.
– Вот, – сказал он крестьянке, показывая золото. – Забьёшь мамку, заплатишь штраф, будешь нормально жить. Только с условием: ты нас не видела, мы тебя не видели. Идёт?
– Идёт, – пупица зачарованно смотрела на золото. – А как же этот? – она вспомнила про злопипундрия.
– А он сдох, – объяснил педрилка. – У него что-то в башке перемкнуло, стал метаться, сломал хуй, потом упал и помер. Вот так своей помещице и скажешь.
– Так он же живой, – не поняла баба. – Оклемается и вскочит. Ох, то есть не вскочит, – поправилась она, глядя на страшно раздутый, почти уж чёрный член его.
Арле сунул ей в лапку деньги и развернул спиной к себе.
– А это уже не твоя забота, – сказал он. – Ты иди, не оборачивайся. Поняла?
Он подошёл к злопипундрию, нащупал артерии – они были толщиной с мизинец Карабаса – и аккуратно пережал. Держать пришлось долго, давить сильно. Наконец зверь задёргался и с хрипом околел.
– Эй, а чего стоим? Случилось чего? – раздался позади грубый конский голос.
Арлекин обернулся и увидел вторую повозку, с электоратом. Першерон-коренник недовольно прядал ушами.
– Стоим – значит надо, – на автомате ответил Арлекин. – У вас всё в порядке?
– Да как бы не всё, – вздохнул першерон. – Гозман на пигалицу спящую сел. Задавил.
– И Дочь с ней… Постой-ка, – сообразил Арлекин. – Дай мне её сюда.
Конь кликнул гозмана, и тот, кривясь и гримасничая, отдал остывшее тельце Арлекину. Тот засунул её под солому: мясо должно было пройти ферментацию. Зато пигалицу не надо было готовить: через пару часов её плоть приобретала вкус копчёной осетрины.
С другой стороны телеги показалось лицо Пьеро. Оно было совершенно белое.
– Что это было? – спросил он севшим голосом.
Арлекин открыл было рот, чтобы высказать всё накопившееся – и закрыл его. Объяснять Пьеро, что он в очередной раз нагробил и проштрафился, не было никакого смысла, да и желания. Поэтому он просто подал непутёвому поэту руку, усадил его на прежнее место и дал команду першеронам. Те тронулись, затянули песню про яйцо – на этот раз оно стало почему-то фуражирским, – и снова предался размышлениям.
Итак, умозаключал он, Карабас не торопится. Теперь он вообще отстал. В озабоченность страданьями поняшки Арлекин не верил совершенно. Вывод был очевиден: у шефа назначено рандеву. С кем-то, кого нельзя показывать ни Арлекину, ни Пьеро. Поняша тоже ничего не увидит: ей, похоже, действительно хреново.
Видимо, решил Арле после рассмотрения нескольких вариантов, это либо связной от Короля, что маловероятно, либо какой-то агент самого Карабаса, который выполняет отдельное задание. Вероятнее всего – Базилио. Зачем и куда шеф его отсылал, он не знал, но полагал, что это как-то связано с провалом основного плана – долететь до Директории на дирижабле. Возможно, думал Арлекин, рассеянно пережёвывая творожник с тыквой, Карабас отправил кота разведать ситуацию с Мальвиной. Учитывая, что он персекьютор по натуре, можно предположить, что «разведать» в данном случае означает «ликвидировать». Однако если задание кота состоит в этом и он его выполнил бы – не было бы нужды в тайной встрече, Базилио просто вернулся бы в отряд. Значит, у кота другое задание – или это вообще не кот…
– Вот раздавлено яйцо очень плоское – а бывает ведь яйцо яйценоское! – внезапно пробилась в голову педрилки конская песнь, отвлекая от дум.
– А калуша яйца несёт? – спросил Пьеро у Напси, гладя тому живот. – Ну чисто теоретически, как думаешь – может?
– Хе-зе, – признал пёсик, – вот чего я в душе не имею, так это таких вопросов… Ты по шерсти, по шерсти гладь, – попросил он, сильно упирая на «и».
– А что ты чувствуешь, когда тебя против шерсти гладят? – заинтересовался Пьеро.
– Неприятно, – сказал Напси. – Что-то вроде озноба пробирает, – уточнил он. – Знаешь, когда холодно – шерсть сама встаёт. Вот что-то вроде этого.
– Как холодно, и шерсть сама встаёт… – продекламировал Пьеро с выражением. – И шерсть сама, и шерсть сама встаёт, встаёт сама под холодом она… как некая луна…
– Да что ж дефолтник ты такой, – накопившийся негатив не дал Арлекину смолчать. – Давно дупло не прочищали?
Пьеро внезапно оживился.
– А у тебя стихи получились, – сообщил он. – Четырёхстопный ямб, мужское и женское окончание… допустим, одиннадцатая-двенадцатая строка онегинской строфы, а в державинской – седьмая-восьмая… на стогне крепко страж стоит, перед зерцалом суд не дремлет… – забормотал он что-то своё, потом заткнулся. – Вот только это «дупло» несколько неуместно, слух режет, – завершил он. – Хотя… возможна ирония. Примерно так. Да что ж дефолтник ты такой – давно дупло не прочищали? Вставай-ка раком, дорогой, и утоли свои печали! Нравится?
– Нет, – сказал Арлекин. – Хреновые у тебя стихи.
– Вообще-то это твои стихи, – ухмыльнулся Пьеро.
– То есть как это мои? – не понял Арле.
– Твои, твои. Ты мне что сказал? Вот это самое, про дефолтника и дупло. Это стихи. Я их только закончил. Но в стихах главное – начало. И ты его сочинил, – заключил он.
– Я сказал, – Арлекин начал злиться, – но я не говорил, что это стихи. Это ты прибавил.
– Стихи или не стихи – это проверяется объективно, – повысил голос Пьеро. – У них либо есть ритмическая структура, либо нет. В этих двух строчках она есть. Значит, это стихи. Правда, хреновые.
– Скобейда бля! – Арлекин выбросил творожник, который вдруг стал мешаться во рту. – Чего ты мелешь? Я же стихов не сочинял – а значит, их и нет! В натуре!
– И вот опять стихи, – заключил поэт. – Тоже четырёхстопный ямб, начало онегинской строфы. Скобейда бля, чего ты медлишь…
– Я сказал – мелешь, а не медлишь! – вспылил педрилка.
– А вот и авторские амбиции проснулись, – с удовольствием констатировал Пьеро. – Верный признак поэтического дара.
– Всё, с меня хватит, – заявил Арлекин. – Иди-ка ты на свою подводу. Что-то я её, кстати, не вижу, – посмотрел он на дорогу.
– Да что с ней сделается? – легкомысленно сказал поэт. – Они там где-то тащатся. К вечеру дойдут, куда денутся.
Тут Арлекин внезапно вспомнил, что сегодня ему придётся договариваться с местными насчёт ужина и ночлега. Раньше этим занимался Карабас, перед которым местные сразу робели и трепетали. Что-то подсказывало ему – опыт, наверное, – что он сам и его спутники будут восприняты не столь однозначно. Придётся уговаривать, торговаться, вообще возиться. Настроеньице тут же подувяло. Однако, что удивительно, и раздражение тоже ушло.
Пьеро это почувствовал. И вместо того, чтобы отправляться восвояси или спорить, он уселся поудобнее и достал из корзины сырник. Разломил, половину предложил Напси. Тот не отказался.
– Какять хочу! – внезапно подал голос спавший в соломе арапчонок.
– Давай беги, – Арлекин схватил арапчонка и выкинул из телеги. Тот ловко приземлился на ножки – маленькие, кривенькие, мохнатенькие – и понёсся к небольшой рощице. Покакать-то он мог и на обочине – но, видимо, ему просто хотелось побегать.
– Счастливее всех, – сказал Пьеро, провожая малыша взглядом, – шуты, дураки, сущеглупые и нерадивые. Ибо укоров совести они не знают, призраков и прочей нежити не страшатся, боязнью грядущих бедствий не терзаются, надеждой будущих благ не обольщаются. Это заветное, из Стругацких, – пояснил он.