Этого гордый птиц не вынес и начал говорить. Выяснилось, что гуляет он тут с дрыном не просто так, а с лицензией, выданной в некоем Евске. Согласно которой, он, индюк, имеет право и даже обязан следить за вверенным ему участком границы Зоны и изымать у пересекающих её «потенциально опасные предметы», то бишь добытые сталкерами артефакты, а в случае необходимости – применять силу. За лицензию он заплатил хорошие деньги и до сих пор их не отбил. Большие надежды в этом смысле он возлагал на кота. О его приближении птиц был осведомлён – оказывается, местные сталкероловы прикормили стайку одичавших бэтменов, и те снабжали их информацией. Кот в который уж раз подумал, что надо почаще смотреть на небо.

О Евске индюк ничего толком не сказал. Единственное, что Баз услышал внятного – так это угрожающие тирады на тему того, что «в Евске так – либо ты мёртвый, либо ты кинутый», а также обещание «тебя там выебут и высушат, скобейда суклатыжая». Всё это сопровождалось злобным шипением и попытками щипаться.

Решив, что индюк себя исчерпал, Базилио свернул ему шею, выгреб карманы, а потом осмотрел будку. Там был топчан, под которым лежало немного денег, пара брикетов комбикорма и артефакты, не Дочь весть какие редкие. В общем, жалкая добыча. Зато, проверив уцелевший подсумок, кот убедился воочию, что всё самое лучшее он оставил на полосе. Особенно обидно было то, что в список невозвратимых потерь вошло и драгоценное «молочко комсомолки».

Он ещё раз попробовал добраться до ценностей. Увы. Первая же попытка ступить на территорию Зоны стоила весьма чувствительного удара электричеством в ляжку. Кот вздохнул, развернулся и пошёл прочь – отметив, правда, на карте координаты места, на тот крайне маловероятный случай, если он вдруг снова здесь окажется и от вещичек что-нибудь останется. Вероятность такого расклада кот оценивал как близкую к нулю.

Прикинув все обстоятельства, он решил идти в Евск. Навигационная система указывала на дохомокостную мощёную дорогу до Директории. Скорее всего, рассудил Базилио, по ней шло какое-то сообщение. Кот понимал, что в незнакомое место лучше всего попадать в компании других незнакомых и неместных – так привлекаешь к себе гораздо меньше персонального внимания. Именно персонального внимания кот всячески желал избежать. Так что, съев комбикорм – с индюшьей тушкой он не стал возиться, – Баз нашёл утоптанную тропку и направился на юг.

Довольно скоро он вышел на большой тракт, где обрёл себе спутника – небольшого опоссума. Тот с узелком на палочке чапал в том же направлении. Базилио нуждался в источнике информации. Так что к опоссуму он подошёл сам. Тот было задичился, но потом разговорился, а потом и разболтался. В другой ситуации Баз сказал бы, что опоссум – трепло. Но сейчас кота это устраивало.

За пару часов неспешной ходьбы он узнал следующее.

Евск был единственным крупным населённым пунктом между Зоной и Директорией. А также и транспортным узлом: отсюда шла старинная дорога, ведущая на юг. Почему она кончалась именно здесь, опоссум точно не знал. Ходили слухи о каком-то то ли эстонском, то ли румынском оружии, которое всё пожгло и распылило, но о достоверности этих баек можно было только гадать. Факт состоял в том, что дорога кончалась, дальше шла грунтовка. На этом-то месте и пророс Евск – городок не городок, посёлок не посёлок, село не село, а вот именно что н/п. Жил он с малахольных доходов от пассажиров, грабежом сталкерни и кожевенным делом. Ещё в городе делали насвай – из табака, извести и индюшьего помёта. Насвай пользовался популярностью у шерстяных и был главным предметом местного экспорта. Опоссум тут же его и продемонстрировал, вытащив из сумки на животе несколько шариков с противным запахом и предложив их коту. Базилио поблагодарил и отказался. Опоссума это не смутило – закинув шарик под язык, он продолжил тарахтеть про всякие местные дела.

Разговорчивый опоссум отстал уже в виду стен Евска – ими он был прикрыт с севера. Стены были изрядно закопчёнными, но серьёзными, десятиметровыми. Сверху дружелюбно поблёскивали спирали Бруно.

Завидев родные края, опоссум как-то сразу поскучнел и, пробормотав нечто неразборчивое, свернул на кривую тропку, ведущую в заросшие борщевиком овраги. Кот не стал наново набиваться ему в товарищи, а отправился искать проход сам. И быстро нашёл: в стене имелись ворота, охраняемые, как это ни позорно, волками. Те, впрочем, своей основы совершенно не стеснялись, вели себя развязно и даже нагло, а с Базилио стрясли два соверена за проход. Баз догадался, что опоссум знал какой-то более дешёвый путь внутрь. Вероятно, местные стены, несмотря на неприступный и грозный вид, имели какие-то щели, а то и дыры. Впрочем, решил кот, неизвестно ещё, кто там за этими дырами присматривает и во что обходятся попытки несанкционированного проникновения. Выяснять это на практике у него не было никакого желания.

В Евске Базу не понравилось. Пыльный, грязный, с неметёными улочками и глухими заборами, он нагонял тоску одним своим видом. В мусорных кучах жужжали и перешёптывались огромные мухи, с гнилых досок сараев свисали осиные гнёзда. И всё время откуда-то (быть может, отовсюду) несло кислым, ссаным, подрейтузным – то ли замоченными кожами, то ли сушащимся насваем, то ли ещё какой-то дрянью.

Жители были под стать местности. Разных основ и прошивок, они все имели между собой нечто общее: потёртость, занюханность и злобноватость. Базилио они сразу же опознавали как неместного и пырились на него с той оценивающей хищностью, которая отличает гопоту. Пару раз кота пытались тормознуть – сначала стайка индюшат, потом одноглазый волчара с гирькой на цепочке. От индюшат Базилио отбазарился, волку пришлось слегка прижечь левое веко. Позорник тут же заорал «хулиганы зрения лишают!», явно рассчитывая на чьё-то заинтересованное сочувствие. Кот не стал дожидаться появления волчьих дружков, а сразу дал дёру.

Особенно неприятным показался ему один эпизод. Плутая в кривых вонючих улочках, Базилио в какой-то момент поймал ощущение голодного, вороватого взгляда в спину. Стремительно обернувшись, он увидел прячущегося в тени обезьяныша, молча и жадно пырящегося на его подсумок. Кот шикнул. Мартышкин оскалил жёлтые зубы и показал коту заточенную половинку ножниц – после чего резво упрыгал куда-то по заборам. Баз представлению не поверил, и правильно: просмотр в ультрафиолете показал, что гадкий зверёк ховается за ближайшим углом. Оставалось признать очевидное: за ним следят.

Гадкого мартышкина кот видел ещё пару раз – тот крался по пятам, скрываясь за чем попало, но не отступал.

В конце концов кот добрался до почтовой станции – единственного места в Евске, где поддерживалось подобие цивилизации и знали слово «сервис». Сервис был, правда, очень так себе. Но, по крайней мере, тут можно было не особо беспокоиться о том, кто прячется за спиной: от опасных евских улиц защищали всё те же стены с колючкой, а на самой станции имелась охрана – индюки с дубинками. У кота сложилось впечатление, что дело своё они знают. Во всяком случае, публику они фильтровали вполне профессионально: чистую пропускали, всякую шваль – гнали обратно.

Пассажиров было немного. Кот заметил пожилую овцу с двумя унылыми барашками (как выяснилось, она везла их в Директорию на продажу), сурчиху с клубком шерсти, вывязывающую непомерной длины шарф, да парочку рыжемордых бурбулисов в кожаных кепках, с биноклями и полевыми планшетами. С бурбулисами Баз немного пообщался. Они оказались аспирантами-этнографами из Директории, возвращались из экспедиции на нейтралку, где собирали местный фольклор. Кот мысленно расшифровал это как «искали на свои жопы приключений». Что практически сразу и подтвердилось. Судючи по бурбулисьим рассказкам, одним из них чуть не овладела какая-то случайная поняша, потом обоим пришлось, кинув манатки, улепётывать от отряда шерстяных. А до того их чуть было не отымели бобры. В общем, приключений молодым аспирантам хватило с избытком. Причём рассказывали они обо всём этом с энтузиазмом, с улыбочками и даже с хохотком – так что кот подумал, уж не в буквальном ли смысле верна поговорка. Но в целом лисы производили впечатление скорее фриков, чем пидоров. Да и лезть в глушь ради столь доступных удовольствий было как-то слишком уж извращённо даже для извращенцев.

Что касается собственно фольклора – охотно продемонстрированный лисами улов кота не впечатлил. Бурбулисам удалось записать несколько доселе неизвестных частушек и заплачек, пупичью попевку «ах, годится ль ягодица, чтоб ей вволю насладиться» да обрывки песни про яйцо с неизвестными доселе вариациями. Однако бурбулисы не унывали и вовсю планировали следующий заход. Кот вежливо пожелал им всяческих успехов и пошёл обедать.

Теперь он ковырялся в тарелке и думал, как жить дальше.

Основной вариант оставался один: сесть в почтовую карету вместе с прочими и доехать до Директории. Там путников ждал таможенный контроль. Кот надеялся пройти его общим порядком, уповая на загруженность и затраханность таможенников. Правда, первый же эмпат может определить присутствие артефактов Зоны – от чего Базилио ждал неприятностей. Однако расставаться с ними он тоже не хотел. В конце концов он отложил эту задачу до поездки и занялся решением другого, более насущного вопроса – не взять ли водочки.

Кот уже почти совсем отказался от этой мысли, когда скрипнула дверь и появилась она, изящно помахивая грациозным хвостом – как ветвью, полной цветов и листьев.

В первый миг Базилио не мог разобрать, что с ним сталося и на каком он свете. Будто стремительное солнце взошло средь стылой ночи, будто разрозовелся небосклон и перстами пурпурными Эос коснулась чела, и душа, как волной, обволокнулась безрассудно мерцающими огнями, пронзительно, томно, нелепо, смешно, безрассудно, озóрно, стозевно и лаяй, и осисяй, и айнанэ.

Потом ликующий свет сгустился, обрёл очертанья. То была, как увидал Базилио, юная, трепетная кошечка нежнейшего персикового окраса. Каждое движенье её было исполнено пугливой грации, в коей проглядывало стыдливое обещанье неземного блаженства. У кота всё встало, всё в едином порыве напряглось – о нет, не то пошлое фу-фу-фу, о котором только пошляки-то и думают, а иное, чистое, некий внутренний подснежник, стремительно прорастающий навстречу нечаянному чуду. И это чудо направлялось прямо к нему! К нему! Кот от волненья выронил вилку, и тихий звон её о тарелочный грубый фаянс прозвучал прям как стихи Чичибабина – о нет, даже чище.

– Здарова бля, – сказало трепетное созданье. – Насвай есть? Не жопься, дай закинуться.

Базилио чуть не заплакал. Пушистое чудо, видимо, приняло его за местного хама, с которым приходится говорить на грязном евском языке, чтобы быть понятной. Потом он вспомнил, что насвая у него нет, и проклял собственную глупость: он же мог его взять у опоссума или купить по дороге, а теперь ему нечего предложить чудесной незнакомке. В отчаянии он помотал головой, изо всех сил сдерживая слёзы.

– Хуяссе, наса у него нет, – кошечка легчайшим движением присела рядом, и котяра чуть не погиб от восторга, ощутив тепло её тела. – А это чё? Пирожок? Дай куснуть. Чего сидишь – стул подвинь даме.

«Она мне доверяет», – подумал кот, и внутри у него стало тепло, медово. Счастливый услужить, он уступил ей своё место, а сам сел на стул рядышком. Дама соизволила присесть и даже удостоила вниманием его нехитрый ужин. Кота где-то кольнуло, что надо бы сбегать за чистым прибором, а лучше – заказать новые блюда, но кошечка явила очаровательнейшую простоту, доев за котом мозги и горошек. Потом чаровница захотела водки. Кот сбегал в буфет, взял кристалловской. Буфетчица-индейка посмотрела на кота странно – будто бы с презрительным сожалением, – но водки налила.

Очень скоро кот удостоился чести налить даме первые пятьдесят. Выпив, кошечка стала ещё прекраснее. Кажется, она представилась – кот ничего не разобрал, тут в его ушах то ли скрипки пиликнули, то ли Дочка-Матерь in the sky with diamonds вдохнула полной грудью. Впрочем, это было и неважно: кота уносило на крепнущих крыльях восторга.

– Бабло у тебя где? Давай сюда, оно мне надо, – распоряжалось небесное созданье, как бы беря под крыло неустроенную котовью жизнь. – Хотя нет, сиди. Сама посмотрю.

Она протянула руку, и Базилио внезапно учуял какой-то запах, чрезвычайно противный. На фоне евской вони удивить этим было нетрудно, но было в нём что-то неуместное, выпадающее из картинки.

Тем временем заботливая котинька расстегнула его подсумок и принялась с очаровательным любопытством, как ребёнок, перебирать его содержимое. Она забрала себе шарик «паяльца», – кот подумал, до чего она умница и как правильно выбирает ценное, – потом отложила две «хинкали», «пастернак» и «глазупесь». Тут Базилио всё-таки посетило какое-то тревожное чувство: мало ли кто тут шляется, вдруг увидят и посягнут. К счастью, кошечка быстро убрала вещи куда-то под юбку; тут-то кот и заметил, что она в юбке, и довольно-таки нечистой. Он представил себе улицы Евска, по которым приходилось ходить этому чудному созданью, и всем сердцем их проклял.

– Чё-та я не поняла, – озабоченно сказала киса, роясь в золоте. – Ну и где? Ну ты, чмошник, – она взяла кота за подбородок, и тот снова чуть не умер от счастья, – ты куда самые ценняки заховал?

– Простите, я не понял, – растерянно залепетал Базилио.

– Скобейда, бля, жаба с хуем, – кошечка, кажется, рассердилась, – ну чо ты? Совсем кукукнулся, что ли? – она потянулась к очкам и сняла их. – Э-э, а гляделки твои где?

Кот впервые в жизни ощутил стыд за свою безглазость. В растерянности, не зная, куда девать взгляд, он перевёл телекамеры на бутылку – и опизденел от увиденного.

О вы, отраженья, отсветы, подобия! Лживые и превратные, не лжёте вы в главном. Искажая пропорции вещей, вы всё же сохраняете самую суть их исконного обличья. И ежели живой лик вещи поражает взор – как солнечный диск, вид коего непереносен для слабых очей наших, – то мы, по крайности, не лишены счастья созерцать лик сей в образе, пригодном для любования, как то же самое солнце в глади вод. В отражении познаём мы то, что не можем узреть непосредственно, по недостаточности чувств или мыслительности.

Вот и Базилио увидел в бутылочном стекле отраженье того чудного облика, который прельстил его. Равнодушные телекамеры сняли отсвет со стекла, кибридные схемы просчитали и аппроксимировали изображение в соответствии с кривизной отражающего предмета, компенсируя преломление и цветопотерю. И явили истину, простую и малоприглядную.

На котовом законном месте сидела филифёнка – пегая, с драными ушами и висучим рылом.

Сталкиваться с филифёнками Базу приходилось в Подгорном Королевстве, по ходу расследования одного запутанного дела о шпионаже. Об их способностях притворяться не теми, кто они есть, он знал от коллег, а в способности сбивать с толку – убедился лично. С одной филифёнки он снимал показания и был впечатлён их исчерпывающей ясностью и несомненной правдивостью. Увы, в протоколе, который вёл бэтмен, обнаружилось всего две относительно осмысленные фразы: «от вашей грязи мусорско й я настрадалась» да «папирку дай, сыса, не щемись бля». Всё остальное представляло собой затейливую матерную ругань… Были и другие случаи, не столь безобидные. Но вот чтобы так нагло и цинично выдавать себя за эротический идеал – о нет, так ещё не делали с котом!

Сначала Базилио захотелось немедля испепелить мерзавку – ну или как минимум прижечь ей что-нибудь. Однако он понимал, что это и мелко, и чревато. К тому же сначала надо было сбросить с себя замороку.

Для начала кот расслабил мышцы лица. Сделал два осторожных вдоха. Потом осторожно перевёл телекамеру на соседку. И убедился, что очарование развеялось: он видел не чудесный персиковый пушок, а клочья грязной шерсти.

Филифёнка что-то почуяла.

– Сорвался, что ли? – буркнула она себе под нос. – Бля, ну вот опять. А так хорошо начиналось…

Кот наконец посмотрел на объект своей недавней страсти в упор. Та оказалась немолода и порядком потаскана. К тому же – тут Базилио невольно сморщил нос – от неё несло немытым телом и характерным филифёночным запахом, резким и противным. Однако убивать её на месте коту расхотелось – уж больно жалко та выглядела.

– Вещи отдай, – сказал Баз.

– Вон там наши ребята стоят, ща позову, – сказала филифёнка, показывая рыльцем в дальний конец буфета, где тусовались какие-то крупные кошачьи чёрного окраса.

Базилио не стал тратить слова, а применил проверенный способ – отстриг ей лазером кусочек уха.

Филифёнка посмотрела на него с уважением и достала из-под юбки одну «хинкаль» и «пастернак». Кот отстриг ещё кусочек, увеличив рассеяние луча, чтоб припекло.

Тварюшка зашипела, сверкнула глазёнками, но выгребла из вонючих тряпок остальное. Кот на всякий случай отрезал ей ещё шматочек мясца сверху и был вознаграждён – тяжко вздохнув, филифёнка выгребла пригоршню заныканных соверенов.

– Пардоньте муа, – буркнула она под нос. – Не мы такие, жизнь такая.

– А теперь, – сказал кот, закрывая вновь наполнившийся подсумок, – чего ты там говорила про какой-то ценняк?

– Чо? – непритворно удивилась филифёнка. – А, это. Сумочка твоя фонит. Эмпат ауру приметил. У тебя сильная вещь есть…

– Эй, мужик, – раздалось чуть ли не над самым ухом.

Кот быстро обернулся – и, к удивленью своему, вновь увидел отражение. На этот раз – своё собственное.

Перед ним стоял типичнейший котан, очень похожий на Базилио, разве что полосы на шкуре были поярче. Правда, не полицейской модели. Во всяком случае, глаза у него были родные, настоящие, и притом удивительно честные.

Котан тоже удивился – ну или сделал вид.

– Братуха! – он как бы размазал по всей морде нечаянную радость. – Родная основа! Держи краба! – и тут же полез ручкаться.

Базилио это не понравилось.

– Я тебя не знаю, – обозначил он дистанцию, одновременно принюхиваясь – вдруг это тоже филифёнка. Но нет: от кота пахло котом, котаном, котярой.

– Да не проблема! Давай знакомиться! Я Базиль, – представился нагломордыш.

– Базилио, – в свою очередь сказал Баз, соображая, заодно ли он с филифёнкой или это разные шайки-лейки.

– Да мы тёзки практически! – ещё больше обрадовался котан. – Слы, чё ты тут сидишь как неродной, с этой проблядью? Айда к ребятам! Мы тут кулюторно отдыхаем. По маленькой, а? Угощаю, – пообещал он.

Филифёнка тем временем пыталась вступить с котаном в коммуникацию – делала большие глаза, водила рылом и всячески подавала сигналы. Но тот, похоже, или не замечал её усилий, или не считал нужным.

– Ну так чё, братан? Водочки? – Базиль как-то очень быстро успел достать стул, примоститься и уже обнимал плечо Базилио мягкой, ласковой лапою.

– Водочки можно, – согласился кот. Он примерно представлял себе дальнейшее развитие событий и сейчас прикидывал, как бы решить всю проблему разом. Пожалуй, решил Баз, лучше не затягивать, а увести всех заинтересованных куда-нибудь в укромное место. Подальше от публики в целом и филифёнки в частности. Та могла как-нибудь предупредить дружков о том, что намеченная ими жертва не так уж и безобидна.

Один из чёрных оторвался от своих занятий и картинно, на публику заорал:

– Базюха! Ты там чего застрял?

– Слы, ребза, – столь же пронзительно и фальшиво проорал котяра, – не поверите – братана встретил, мы прям как из одного выводка! Мы ещё и тёзки! Ща отметим такое дело! Водочки возьми!

«Оглушит или отравит?» – прикинул Баз, глядя на суетящегося прохвоста-двойника. Тот, видимо, что-то ощутил – и распахнул лицо в широкой, открытой, солнечной улыбке.

«Зарежет», – понял Базилио.

– Я не против, – сказал он, изображая колебание, – но не сейчас… Жду я одного типа. Мне ему кое-что передать надо. А потом можно и посидеть. Кстати, где тут сортир?

– Пошли, покажу, – предсказуемо вызвался котан-братан. – Мне тоже побрызгать надо.

Базилио встал, одновременно выставляя на полную микрофоны и включая кибридные цепи для ближнего боя.

Сортир оказался большой вонючей комнатой без окон, с лампочкой под потолком и дырами в полу. Над одной из них сидел враскоряку педобир в очках и читал толстенькую книжку. Рядом растопырилась пипилягва. А в углу тряс хвостом уже знакомый коту обезьяныш. Похоже, он и был тем самым эмпатом, заметившим фонящую сумку.

Базилио не стал долго размышлять о том, как ему повезло – и повезло ли вообще. Он тихо, аккуратно выпустил в его сторону зелёный лучик, и тварюшка упала.

Секунду спустя Баз почувствовал шерстью колебание воздуха за спиной и не раздумывая отпрыгнул к стене. Сделал он это вовремя: в воздухе свистнул тяжёлый предмет.

Кот врубил кибридную составляющую на полную. Время послушно притормозило, пространство покорно раздвинулось.

Для начала Базилио окинул взглядом помещение. Вход в сортир загораживал чёрный леопард самого зверского вида. Другой такой же крутил в лапе небольшую тяжёлую дубинку. А у котана-братана откуда-то появился длинный кинжал-бебут.

Педобир оторвался от книжки и поднял глаза. Окинул всю сцену взглядом, исполненным усталого осуждения, и тихо прошептал что-то – скорее всего, обычное «too old». После чего снова уткнулся в свой томик – рассчитывая, видимо, в нём обрести что-нибудь разумное, доброе или хотя бы нетривиальное. Что касается пипилягвы, та вообще не отреагировала. Кот пригляделся и понял, что она не срёт, а мечет икру – видимо, в надежде на то, что хоть несколько личинок выживут на местном дерьмеце.

Базиль тем временем приближался, поигрывая кинжалом. Он представлял собой отличную мишень, но Базилио не торопился. Во-первых, сначала следовало разделаться с леопардами. Во-вторых, кот заметил, что нагломордыш двигается как-то не совсем уверенно. Более того, в наглых глазах Базиля явственно читалось некое смущение и даже колебание. Персу стало интересно.

– Слы, – сказал наконец Базиль. – Чёта не хочется мне тебя валить. Никогда котов не резал. Давай по-хорошему. Ты нам свой хабар – мы тебя стуканём. Ну полежишь часок, чтоб без проблем…

Базилио предложение оценил, но не принял. А поступил так: пробил лучом башку того, что с дубинкой, а второго оглоушил пикосекундником. Коту же он просто прижёг руку. Тот выронил кинжал и уставился на База с каким-то детским удивлением. Такими глазами смотрел бы детёныш, которого укусила ватрушка с творогом.

Тем временем Баз поймал себя на том, что и ему, пожалуй, не особо хочется валить другого кота. Было в этом что-то неправильное, дисгармоничное.

– Как ты сказал? Стуканём? Полежишь? – спросил Базилио. – «Какой мерою мерите, такою и вам будут мерить», – вспомнил он подходящую к случаю цитату. – Дубинку дай.

До котана дошло. Понурившись, он вынул инструмент из оцепенелой лапы товарища, протянул его Базилио и сел на относительно чистое место.

Баз огрел прохиндея промеж ушей. Тот привалился к стене и обмяк. Базилио немного подумал и добавил ещё парочку ударов: для верности, но не до смерти. После чего всё-таки отлил и вернулся в буфет, прикидывая, стоит ли звать индюков и что-то им говорить. Решил, что не стоит. Жизненный опыт ему подсказывал, что покойные не были нравственными существами и вряд ли пользовались всеобщей любовью. С другой стороны, раз уж они здесь невозбранно паслись, то стражи порядка наверняка что-то с них имели. По любому раскладу, звать индюков не стоило. Пусть придут сами, решил кот, возвращаясь.

Филифёнки за его столом не было. То ли она нашла новую жертву, то ли её выперли. Но, вероятнее всего, она свалила в предчувствии неприятностей.

Подумав, кот взял стакан чаю и ещё один пирожок.

Минут через десять заявился индюк-охранник. Кот понимал, что он тут не случайно. Однако особенно беспокоиться тоже не стал: индюк был один и опасным не выглядел.

– Чего у вас тут? – спросил он намеренно громко.

Базилио решил проявить разумную инициативу.

– Господин полицейский, – наугад обратился он к птицу, – в туалетной комнате небольшое происшествие. Несчастный случай.

– Пострадавшие есть? – буркнул птиц, не делая в сторону сортира ни шагу.

Кот немного подумал и демонстративно выгреб из подсумка с пяток золотых. Ссыпал на стол. Получившуюся кучку накрыл салфеткой. Индюк кинул косой взгляд на получившийся натюрморт и ничего не сказал. Баз предпочёл это понять в хорошем смысле – что вопрос закрыт, ну или хотя бы отложен.

– Почта! Почта приехала! – закричали на улице.

Кот вскочил. Потом вспомнил про выпитое и съеденное и пошёл к буфетчице, чтобы расплатиться. Мелочи не было, он протянул ей соверен.

Тут ему показалось, что со стороны туалета донёсся какой-то звук. Базилио на всякий случай переключился в микроволны, чтобы посмотреть, не очухался ли там преждевременно котан-братан. Потом понял, что это педобир так причудливо взбзднул.

Он машинально перевёл взгляд назад, уже собираясь включить оптику – и увидел, что монета в его руке сияет фиолетовым.

Базилио не стал раздумывать, что это такое и почему. Просто зажал её в кулаке и расплатился другой, обычной. И отправился на поиски кареты.

Во дворе уже собралась небольшая толпа – существ двадцать. Впереди всех стояли бурбулисы и азартно торговались за места в карете.

Кот прошёл мимо них и внезапно поймал взгляд старшего лиса – удивлённый и разочарованный.

Если уж по чесноку, База никто не считал особенно проницательным. Он сам – тоже. Но в данном случае у него сработало именно это свойство. Пазл сложился. До него дошло – более того, стало пронзительно ясно, – в какую такую экспедицию ходили рыжемордые и чем они промышляют на самом деле.

Разговор он завёл уже в карете. За место пришлось выложить шесть соверенов, но кот совершенно о том не жалел. Место было удобным, а главное – рядом с лисами.

Отрицались и шифровались бурбулисы недолго, а вот торговались отчаянно. Тем не менее за пару часов переговоров кот и этнографы пришли ко взаимовыгодному соглашению.

Глава 59, которая могла бы быть гораздо длиннее, если б мы решились описывать некоторые сцены в сущем их виде – но мы предпочли скромность выразительности

19 ноября 312 года от Х.

Страна Дураков, нейтральные территории.

Утро.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Возлюбленная моя, ты подобна кобылице в колеснице фараоновой.
Шир ha-Ширим (Песнь Песней) 1:9


Всё, что случается с нами – с нами когда-то случилось впервые. Вдох, глоток молока, слово услышанное и слово сказанное, игрушка, шлепок – и так до наших первых последних содроганий, как это называл чрезмернострастный А. С. Пушкин. Не всегда мы помним эти вехи, эти звенья в цепи посвящений, ведущих нас путём всякой плоти. Но кто избежал их? Немногие. И хрен бы с ними, с малахольными!

Но есть и иные переживанья, кои суждены не только лишь всем. О нет, не о какой-то безумной экзотике мы говорим, не её мы имеем в виду. Но, согласитесь, можно же прожить жизнь, не переболев скарлатиною, не получив по щщам сапогом или копытом. И ни разу не сломав тазобедренный сустав, такой хрупкий! – ни себе, ни окружающим. Не всякому доводилось бывать не то что в Пхеньяне или Уагадугу, но даже и в Протвино. И не всякий может похвалиться, что ему по жизни хоть раз довелось канифолить смычок, поправлять вуалетку, мучмарить фонку, засыпать под обстрелом – или, напротив, просыпаться от поцелуя.

Так вот, с Карабасом бар Раббасом вот это-то самое как раз и случилось. Впервые за сто три года биологической жизни он проснулся от поцелуя.

Нечего и говорить, что даже во сне раввин контролировал окружающий ментальный фон. Вряд ли кому-нибудь удалось бы подобраться к нему с недобрыми намерениями – ну, например, плотоядными. В данном случае намерения существа, забравшегося в постель раввина, были не то чтобы невинны, однако не угрожали жизни еврея. Зато губы, касающиеся губ Карабаса, были мягкими и бархатистыми, а дыхание – нежным. Раввин потянулся вперёд, чтобы сомкнуть объятья. А может, и соединиться в страстном порыве.

Бар Раббаса остановила смешная мысль – о нечищеных зубах. Он с трудом расцепил руки и отодвинулся. Но не очень далеко. Если уж честно, то совсем чуть-чуть.

– У тебя борода щекотная, – пробормотала Ева Писториус, прижимаясь мордочкой к лицу хомосапого.

Бар Раббас погладил ложбинку на спине кобылки. Увы, предательская рука сама собой соскользнула ниже, к рыжей попке. Ева игриво хлестнула хвостом по расхозяйничавшимся пальцам – однако ж не сильно, и тут же прижалась ещё крепче. Что у неё на уме, было понятно безо всякой телепатии.

– Кхм, – сказал Карабас. – Давай я сначала помоюсь? А ты, кстати, не хочешь?

– М-м-м, – промычала маленькая лошадка разочарованно-нежно, но не пошевелилась.

– Ладно, валяйся, – пробормотал раввин, с сожалением вставая с ложа.

Стояло раннее, очень раннее, совсем раннее утро. Небеса были того самого оттенка бледно-голубой эмали, какая мыслима в апреле, а вовсе не в ноябре. Карабас понимал, что к вечеру снова начнутся туманы и дожди. Но нечто весеннее в природе он чувствовал. Вопреки календарю.

Рядом с хлевом чернело какое-то заброшенное строение – то ли овин, то ли старый каретный сарай. На крыше можно было разглядеть старое, покосившееся гнездо неизвестной птицы. Карабас, однако, почувствовал в нём что-то живое, дотянулся мыслью и обнаружил одичавшего бэтмена. Почувствовав чужую волю, тот встрепенулся, высунулся из гнезда и испуганно завертел башкой. Карабас ухмыльнулся и показал глупой джигурде язык.

На дворе его дожидалась вкопанная в землю деревянная бочка с полными краями. Бар Раббас набрал стылую воду в ладони, окатил лицо. Фыркнул. Понюхал тыльную сторону руки, всё ещё хранящую аромат поняшки, и мысленно благословил давно почивших генетиков Хазбро, придумавших такую сладостную смесь феромонов.

Без одежды Карабас чувствовал себя неловко. Но одеваться не было смысла. Во-первых, в хлеву его ждала разгорячённая кобылка. Во-вторых, ему нужно было хотя бы для приличия кое-что помыть. В-третьих… он с неудовольствием посмотрел на ссадину на бедре. Мысленно пообещал себе впредь пользоваться своим даром психократа смелее. И никаких неожиданных взбрыков более не допускать.

– Ше-еф! – раздалось из хлева. – Ну не томи-и-и…

Большое горячее сердце раввина сжалось сильнее обычного. Кровь отлила от головы и прилила к другому месту, в данный момент более важному. Карабас быстренько прополоскал рот, плеснул на себя водою там и сям, вытер руки о бороду и поспешил обратно.

Вид Евы, раскинувшейся на сене, был откровенен до неприличия. Можно было бы назвать его бесстыдным, если б это было безобразно. Но к Еве Писториус последнее слово никак не шло, и она это отлично знала.

– Давай так, хочу на спинке, – заявила юная нахалка.

– Брыкаться не будешь? – на всякий случай спросил раввин.

– А ты меня за ноги держи, – посоветовала поняша. – Или лучше свяжи… блин, надо было случную шлейку захватить. У нас рефлекс: отбрыкиваться от жеребца. И вообще, люблю связывание… Ну давай же!

Раввин вздохнул и осторожно встал на колени перед кобылкой. Почему-то ему пришло в голову, что он выглядит смешно и неуклюже. Но поняшка не дала ему додумать эту мысль: обняв передними ногами за шею, она притянула его к себе. Пришлось подчиниться – хотя, чесгря, Карабас и не сопротивлялся.

– Ву-ув! – Ева издала низкий страстный звук и подставила шею для поцелуев. Прошлой ночью выяснилось, что на шее поняшки есть несколько чувствительных местечек. Особенно под подбородком: там имелось крошечное белое пятнышко, прикосновения к которому заводили Еву очень сильно. Карабас этим тут же и воспользовался. Поняша не осталась в долгу, выгнувшись и прижавшись к нему бёдрами.

В Карабасьей голове серебряной рыбкой промелькнули заветные слова «и всё заверте…» – но мысль оборвалась, не закончившись: стало не до того.

– Фффууух, – наконец сказал раввин, осторожно снимая с себя поняшу. Как это он оказался на спине, а она – наверху, Карабас не помнил. Как и того, сколько прошло времени. Но, судя по косым лучам солнца, пробивающимся сквозь щели в досках, прошло его немало.

Тело подавало противоречивые сигналы: хотелось одновременно петь, жрать и спать. Спать хотелось больше. Раввин зевнул и перевернулся на бочок.

– Ну во-от… А поговори-ить? – капризно сказала Ева, водя кончиком уха по плечу любовника.

– Post coitum omne animal triste est, – пробормотал раввин себе под нос, – sive gallus et mulier.[24]

Ева не поняла ни слова и поэтому принялась осторожно покусывать раввину уши. Точнее, это ей казалось, что она покусывает их осторожно. Карабас закрылся ладонями, и тогда кобылка принялась за его локти.

– Ну дай поспать-то, – попросил наконец раввин.

– А я что делать буду? – возмутилась рыжуха. – И вообще, ты мне вчера обещал!

– Оооооууу, – зевнул раввин во весь рот. – Что обещал-то?

– А чего ты спрашиваешь? Ты же меня насквозь видишь, – Ева приобиделась.

– Это до-о-олго, давай потом, – попытался отнекаться Карабас, которому очень хотелось вздремнуть.

– Нет, шеф, давай сейчас, – бодренькая кобылка вскочила и принялась обнюхивать тело хомосапого. – Ты весь потный и мной пахнешь, – констатировала она. – Дай-ка я тебя почищу… – розовый язык прошёлся по плечу раввина, скользнул по груди, потом по рёбрам.

Карабас внезапно почувствовал, что у него ещё осталось немного сил. Правда, совсем на донышке.

– Гммм… Ты не могла бы… – осторожно начал он, но Ева поняла сразу и сменила дислокацию.

– Давай так, шеф, – сказала она, устраиваясь между ног раввина. – Я тебе делаю, а ты мне рассказываешь.

– Это долго, – повторил раввин.

– А мы торопимся? – спросила Ева, слегка поёрзывая на подстилке, располагаясь поудобнее.

– Ну, – начал Карабас, немного всё-таки смущаясь, – видишь ли, Ева… В общем, до того, как ты ко мне пришла… у меня был разговор с Верховной. Нежнее… не копытом! Ну так вот… Она меня попросила. Ещё язычком! Насчёт тебя… Зубы осторожно! Так что я знал… И вот что… ооох, вот так ещё раз… она меня не няшила, иначе я бы ей… вот так, да… Но в какой-то момент я почувствовал… сильнее… нежнее… Ладно, – сдался он, – залезай. Я же знаю, ты хочешь.

Повторять не пришлось. Ева победно заржала и оседлала Карабаса сверху, гордо встряхивая гривой.

После этого раввину всё-таки удалось заснуть. Ненадолго. Проснулся он от того, что язык поняшки прошёлся по голой ступне. Раввин невольно поджал ногу и открыл глаза.

Спать больше не хотелось. Заниматься любовью – пожалуй, тоже. Хотелось жрать. Увы, только ему одному. Осторожное прикосновение к понячьему мозгу показало, что Ева успела попастись на лужайке за хлевом – заодно выгуляв услужающую крысу.

– Где мои творожки? – спросил Карабас.

– Шеф, так нечестно, – сказала поняшка, снова устроившаяся на сене. – Потом похаваешь. Расскажи всё толком. Значит, ты встречался с Верховной?

– Ну да, – Карабас с трудом почесал голую спину, к которой прилипла веточка. – Она сама попросила. О личном контакте.

– Странно. Ты же телепат? – сказала Ева. – А у Верховной голова набита секретами.

– Вот этого-то я и не понимаю, – признался раввин. – Я сначала даже подумал, что это не она.

– Почему? – спросила поняшка.

– Потому что голова у неё была набита. Но не секретами. А каким-то поролоном. Как бы тебе это объяснить… – Карабас щёлкнул пальцами. – Она знала, что она – Верховная, что её зовут Мимими Вторая, ещё какие-то общие вещи. И знала, что собирается мне сказать. Вот это она понимала совершенно ясно. Но и всё. Я даже не смог понять, зачем ей всё это нужно. Такое впечатление, что она сама не знала… или исполняла чью-то волю. Но ведь это невозможно, да?

– А, ну да, конечно. Она зазеркалилась, – поняла Ева.

– Это как? – спросил бар Раббас после неудачной попытки прочесть мысль в Евиной голове. Мысль была сырая и неоформленная.

– М-м-м… – Ева потёрла бабкой лоб. – Давай всё-таки буду словами. Мне так проще думается. В общем так. У нас есть иммунитет к няшу. У пинки-паек слабый, у твайлайтов сильный. У остальных по-разному. Но у него есть предел. При грациях выше двухсот он уже не растёт. Две двухсотки могут друг друга няшить, например. А если обаяние ещё выше, то можно няшить саму себя. Например, приказать себе что-нибудь. У Верховной граций за четыреста. Она может из кого угодно верёвки вить. Из себя тоже может.

– А как это технически? – заинтересовался бар Раббас.

– Ну… Надо закрыть глаза, перевести теплоту на себя и петь себе майсу. Я пробовала, но у меня не получалось. На хи-хи пробивает, – Ева смущённо улыбнулась, порадовав раввина ямочками на пушистых щёчках.

– Вот оно, значит, как, – задумчиво сказал Карабас. – А можно внушить себе, что ты чего-то не помнишь?

– Внушить себе можно всё что угодно, – уверенно сказала Ева.

– И то верно, – согласился раввин. – То есть я видел что-то вроде манекена. Но договорённости-то были настоящие?

– Ну да, – лошадка склонила голову, ткнув мордочкой себе в плечо, на которое села мошка. – Верховная слово держит. Если обещала. А она обещала?

– Даже дала. За то, что я тебя взял с собой. Свои дипломатические способности, так сказать.

– То есть, – догадалась Ева, – она тебе за меня заплатила?

– Ну как бы да. И это мне понравилось. Похоже, Мимими всё-таки на меня повлияла. Исподтишка зашла. Я её недооценил. Да и с нашей внезапной страстью… тоже не всё так просто, – задумчиво сказал он.

– Да я уже поняла, – легко призналась Ева. – Подняшила она нас с тобой. Для верности. Чтобы ты меня не бросил, а я бы не куксилась. Это у неё обычный способ решения кадровых вопросов.

– Вот же старая сводница! – не удержался Карабас.

– Ну а чё? Тебе не понравилось? – Ева слегка встревожилась.

– Понравилось даже слишком, – буркнул раввин. – Как я без тебя буду?

– Это как я без тебя буду? А с тобой в чём проблема? Ты ж любую самочку поставишь на четыре кости. Даже без психократии, ты сам по себе мужчина видный… – поняша ласково провела языком по плечу раввина.

– Есть одна закавыка, – признал Карабас. – Видишь ли, я еврей. И более того, раввин.

– Ты мне что-то вчера такое говорил, – припомнила Ева. – Когда купаться в пруду заставил. А что это за основа – еврей?

– Гм… Я как-нибудь потом объясню, – туманно пообещал раввин. – В общем, евреи должны жить особым образом и соблюдать некоторые правила.

– А кто не должен? – поинтересовалась наивная поняша, продолжая ласкаться.

– Я же говорю, это трудно объяснить, – сказал бар Раббас несколько нервно. – Но вообще-то большинство правил можно обойти. Правда, есть два закона… на самом деле три, но третье тоже обходится. Насчёт них действует правило яарэг вело яавор, то есть «умри, но не преступи». Только ничего не спрашивай! – прервал он сам себя. – Короче, эти три правила таковы. Еврей не может убивать другого еврея. Ну если только на войне, по приговору раввинского суда и ещё в целом ряде случаев… не спрашивай ничего, говорю же – запутаешься. Далее, еврей не может поклоняться идолам… не спрашивай, что такое идолы! В общем, я не могу возносить святое караоке Дочке-Матери. Хотя я могу петь эти песни именно как песни, не вкладывая в них религиозного смысла… не спрашивай, в чём разница, очень тебя прошу! – он погладил поняшу по спинке. – И есть ещё одно условие. Мне нельзя заниматься сексом с нееврейками.

– Бедненький, – пожалела его поняша. – Хочешь, в попу дам? У меня сейчас как раз такое настроение.

– Хочу… да подожди ты, дай закончить. Так вот, это третье условие я никак не мог обойти. У меня в голове установлен специальный чип, который следит за выполнением этих условий. И если я пытаюсь заняться чем-то подобным, он активизируется и начинает портить мне удовольствие. Не спрашивай, зачем мне его установили эти скобейды сраные! – взвился он.

– Да я не спрашиваю, – поняша осторожно положила голову на грудь раввина. – Просто ничего не понимаю. А как он портит удовольствие?

– Во-первых, снижает. Во-вторых, вызывает сожаление о совершаемом грехе. Что выражается, в частности, в спонтанном слёзоотделении. И насморке. От которого я ещё и чихаю.

– Ебу и плачу, ебу и плачу, что это значит, я сам не бачу, – пропела Ева.

– Это ещё что такое? – спросил раввин для порядка, без интереса.

– Это Коля Сироткин поёт, последняя пластинка, – пояснила поняша. – Модный дроздила. У нас в бюро плакатик с ним висит. Симпатичный такой мальчишка.

– Ненавижу современную эстраду, – сказал раввин с чувством. – Ну, в общем, чихать я очень не люблю. Поэтому всякими такими делами занимаюсь редко. Только не спрашивай, когда у меня это было последний раз! И над твоим крупом рыдать и чихать я не хотел категорически. Перебрал все варианты. И пришёл к выводу, что нужно сделать тебя еврейкой. Для этого требуется выполнение ряда условий. Например, у тебя не должно быть генов амалекитян, самаритян и итальянцев. Не спрашивай, почему так и кто это такие! В общем, с тобой этих проблем нет. Далее, ты должна захотеть стать еврейкой и выразить эту готовность перед раввинским судом бейт дин. Не спрашивай…

– Молчу-молчу, – обиженно сказала поняша.

– В общем, за неимением других евреев раввинским судом здесь являюсь я. Обычно бейт-дин состоит как минимум из трёх судей, но зафиксированы случаи, когда он был один, и это был как раз местный раввин… В общем, эту часть я взял на себя. В нормальной обстановке для принятия гиюра требуется от двух до пяти лет, изучение законов Торы и много чего ещё, но я рассмотрел ситуацию со всех сторон и пришёл к выводу, что в данной конкретной ситуации… не спрашивай, как я выкручивался! Ну и наконец, ты должна была посетить миквэ, то есть бассейн с водой, смывающий нечистоту. Не спра…

– Ну тут я понимаю, менстра же, – вставила Ева.

– Тут ты права, состояние тум’а наступает и после месячных, – признал раввин[25]. – Там есть ещё семидневный срок после их окончания, но это я обошёл. Поскольку данное правило касалось именно женщин, в смысле самок человека, а ты всё-таки пони. При этом ты не животное, поскольку ты разумна, а признаком животного является именно отсутствие разума. Не спрашивай, как это всё совмещается! Есть проблема с самим бассейном. В нём должно находиться не менее тысячи литров дождевой воды, что равно сорока сеа… эта такая мера объёма, не спра…

– Да я ничего не говорю! – Писториус повысила голос.

– Ты думаешь, – объяснил раввин, – а я твои мысли слышу. В том числе и оценочные. Кстати, слово «хуета» пишется через «е», а не через «и». И эпитет «тупая» к ней неприменим.

– А у нас в бюро все говорят «тупая хуита», – оживилась Ева: разговор наконец-то пошёл о жизненно-понятном.

– Орфографию надо знать! – заявил раввин с апломбом. – Что касается эпитета, то эпитет уместен там, где возможен и противоположный. Например, «тупоумное существо». Поскольку можно сказать «остроумное существо», эпитет возможен. Или – острая шутка и тупая шутка. Но нельзя же сказать «острая хуета». И «остроумная хуета» тоже сказать нельзя.

– Почему нельзя? Бывает же! – Ева потянулась на сене, хрустнув позвонками. – У нас есть чертёжница, вот она часто несёт всякую хуиту…

– Хуету, – на автомате поправил Карабас, думая, чего же ему больше хочется – пожрать или всё-таки ещё разочек повторить.

– Да поняла я! Я про то, что она смешная. Та хуета. Или эта.

– Смешная не значит остроумная… – начал было раввин, но вовремя сдержался. – Давай-ка я всё-таки закончу. В общем, я окунул тебя в пруд. Там было нужное количество дождевой воды. После этого ты стала еврейкой. И чип заткнулся.

– То есть я теперь эта самая… еврейка? – удивилась Ева. – И что я должна при этом чувствовать?

– Ну что ты чувствовала только что? – осведомился раввин.

– Это пожалуйста, – с готовностью предложила Ева, привставая.

– Да погоди ты… В общем, я рассудил так. Не знаю, еврейка ли ты с точки зрения Всевышнего…

– Кого-кого? – не поняла поняша.

– Говорю же – не спрашивай! – Карабас рассердился. – В общем, есть такой. Что-то типа Дочки-Матери, только лучше и для евреев. Евреи любят всё самое лучшее.

Ева приняла последнюю фразу на свой счёт и картинно потупила глазки.

– Ну так вот, не знаю, что он там про тебя думает. Но лично для меня ты еврейка.

– То есть ты меня будешь всё время трахать? – догадалась поняша.

– И это тоже, – признал Карабас. – И пусть кто-нибудь только попробует…

– Я так ни с кем из наших и не попробовала, – сказала поняша с едва заметной ноткой разочарования в голосе.

– Та-ак… – раввин сделал небольшую паузу, копаясь в голове рыжей красотки. – Если на тебя Напси нечаянно нагрянет, он у меня собственными яйцами поужинает, – пообещал Карабас почти серьёзно. – И Пьеро тоже пусть лапы не тянет. Ты вся моя, и этим я горжусь, – закончил он подозрительным по ямбу тоном. – Тебя я лаской огневою и обожгу и утомлю. В хвост и в гриву. Ну то есть в рот и в попу…

– О! – обрадовалась поняша, вскакивая и разворачиваясь крупом. – Ну так чего же мы ждём?!

Глава 60, в которой наш пилигрим делает несколько знакомств, приятных и не очень, но во всех случаях – непродолжительных

20 ноября 312 года от Х.

Директория. Исторический центр – Малый Пригородный район, ул. Рабиновича, д. 2, корп. 1, кв. 13. – Институт Трансгенных Исследований.

Ночь.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ
Следует признать, что отношение к т. н. позорным основам не является предрассудком и опирается на наблюдаемые факты. В особенности это касается вопроса о власти. В самом деле, имеющиеся в нашем распоряжении данные свидетельствуют о том, что любое сообщество, возглавляемое волком, достаточно быстро приобретает черты криминального, вне зависимости от своих первоначальных целей. Так, одна из самых опасных банд, действовавших на территории нашего ООО – «Книжники», – начинала в качестве районной библиотеки, руководить которой назначили волка, ошибочно принятого за шакала. Точно так же, по нашим сведениям, любое предприятие, возглавляемое удодом, рано или поздно разваливалось с максимальным вредом для его участников, а также и всех, имевших с ним дела. Что касается сообществ ментовских, то о них нет достоверных данных, поскольку попыток использования ментов в качестве руководителей не предпринималось.
Приложение 2 к документу «Кадровая политика / 304». Статистическое бюро при Ревизионной Комиссии ООО «Хемуль», и/н 4924-5С. (Для служебного пользования).


Дождь, зарядивший с вечера, к ночи разбушевался вовсю. Вода была везде – падала с неба, пучилась и фонтанировала из жерла водостока, злобно шипела на решётках ливневой канализации. Одичалый ветер гнул водяные струи так, что, казалось, капли летят лежевесно. Слабенькая котовая шкурка промокла насквозь, шёрстка слиплась и висела скверными клоками.

– Не весна, – сказал интеллигентного вида опоссум в белой панамке, когда-то легкомысленно-задорной, а теперь мокро-обвислой.

– Эт’точно, – согласился Базилио, клацая зубами с холодрыги.

– Безобразие, – пожаловалась мелкая крыска, пытающаяся вжаться в узкое пространство под балкончиком, где было относительно сухо. – Уже час ночи! Мы замёрзнем!

Базилио повысил температуру тела на два градуса. Потом подумал и полградуса всё-таки отыграл назад.

– Если это цивилизация, ну её в хуй такую, – сказал он себе под нос.

Увы, это была именно цивилизация. По-своему осмысленная, но довольно-таки беспощадная.

Спервоначала-то у кота всё шло более-менее. Из Евска он выехал без приключений. Почтовая карета катила ровно и споро. Рыжие бурбулисы, к которым кот подсел со своим интересом, недолго запирались. И довольно скоро признали, что, помимо фольклора, они занимаются ещё и артефактами, попадающимися у живущих вблизи Зоны крестьян. Добрые селяне, не имея каналов сбыта, охотно продавали попавшие в их лапы ценности по умеренным ценам. Добычу бурбулисы переправляли в Директорию, прикрываясь официальными экспедиционными документами, освобождающими от досмотра. Кот про себя подумал, что рыжемордые вполне могли быть ещё и внештатными сотрудниками какой-нибудь директрийской структуры, но озвучивать это не стал.

В найме банды они, естественно, не признались, но к содержимому подсумка Базилио проявили отчётливый интерес. Когда же лисы поняли, что кот не намерен оскорблять их публичными подозрениями, то уже конкретно предложили продать гвоздь. Кот решил не отказываться и потребовал сразу пятьсот, а также прикрытие при въезде и профессиональную консультацию по остальным артефактам. По довольным рожам бурбулисов он понял, что сильно продешевил. Но не особо огорчился: отсутствие проблем с таможней было для него важнее.

Въехали безгеморройно. У бурбулисов имелась бумага от некоего Историко-Этнографического Общества. Увидев которую, таможенные крысы сразу поскучнели и в багаже шариться не стали. Что касается кота, то хватило простого «этот с нами».

Директория кота не то чтобы поразила, но впечатление произвела. Впервые в жизни он попал в настоящий большой город.

Где-то полчаса ушло на одну только езду через пригороды. Потом началась собственно Директория – огромные шести-семиэтажные дома, широкие улицы, потоки экипажей. И свет, свет, свет. Светилось буквально всё – окна, фонари, рекламные щиты, вывески, светофоры, дорожные знаки. Даже деревья были обвиты и увешаны гирляндами маленьких лампочек. Когда же почтовая карета выехала на Новый Арбат, у кота зарябило в окулярах – столько разноцветного сияния шло со всех сторон. Базилио невольно вспомнил каменные коридоры Подгорного Королевства с их ровным, ярким, но скучным освещением – и ощутил нечто вроде зависти.

Путники вышли на углу проспекта, возле мюзик-холла. Бурбулисы направились в заведение с вывеской на французском – «Jean-Jacques». Внутри оказался бар, где бокальчик кьянти стоил двадцать сольдо. Вино, правда, было неплохим. Кроме того, можно было укрыться в кабинке от посторонних взглядов. Там-то вся компания и устроилась.

Завладев обещанным «гвоздём» – один из бурбулисов даже назвал его «коллекционным экземпляром» – и отвалив за него свёрточек с золотом, лисы перебрали прочие котовые приобретения и проконсультировали насчёт цен. Кот узнал, что «паяльце» лучше толкнуть барыгам с Малой Арнаутской, «хакамаду» сдать в скупку на Невском, а настоящую цену за «хинкаль» стоит просить на ювелирном рынке, что на Александерплац. Закончив с этим, бурбулисы любезно предложили косарь разом за всё. Баз поблагодарил и вежливо отказался. Ему всё равно нужно осмотреться на местности, а продажа вещей была неплохим поводом для рекогносцировки. К тому же не хотелось таскаться по Директории с большими деньгами. Его подсумок и без того изрядно потяжелел.

Под самый конец, когда вино было выпито, а слова сказаны, кот вспомнил о странной монетке и показал её лисам.

Реакция рыжемордых была неоднозначной. Сперва-то у барыг заблестели глазки, но потом старший вытащил какой-то кристалл, коснулся им денежки, и весь интерес как пупица языком слизнула. Базилио попросил объяснений. И получил их.

Монетка оказалась довольно известным, в чём-то даже легендарным артефактом. Называли её по-разному – «дублоном», «двойным луидором» (тут коту припомнился монолог Болотного Доктора), а также «двушкой», «семишником» и ещё по-всякому. Артефакт позволял создавать действующие подобия других вещей, за что и был ценим. К сожалению, экземпляр Базилио не представлял никакого практического интереса: он был, как выразился бурбулис, «не инициирован». Для того, чтобы сделать его работающим, необходимо было всего-то ничего: закопать монетку на одну ночь на Поле Чудес. После чего вернуться оттуда живым – что само по себе представляло нетривиальную проблему… В заключение рыжие предложили отдать им монетку за сто обычных соверенов – так, чисто в коллекцию.

Кот было согласился, но в последний момент его даванула жаба, и он решил монетку попридержать.

Именно с этого момента началось непонятное. Непонятное и мутное, да.

Сначала подползла улитка-официантка и заявила, что заведение закрывается. Кот удивился, но бурбулисы спокойно расплатились и удалились восвояси. Базилио задержался, допивая свой бокал, и получил второй чек, на семь сольдо. Сумма была не то чтобы неподъёмна, но кот подобного обращения с собой не любил. Он пошёл скандалить с администрацией. Администраторша-гарпия снизошла до провинциала и объяснила, что заведение работает по графику, утверждённому каким-то там «союзом работников ресторанного дела», а семь сольдо – законный штраф за лишнее время, которое он провёл в заведении, задерживая персонал. Баз подумал было, не отстричь ли ей что-нибудь лазером. Но решил не бузить, заплатил и ушёл.

Прогулка по Тверской, от которой кот намеревался получить и удовольствие, и пользу, оказалась утомительной и бесполезной. Одёжный магазин, привлёкший котиное вниманье роскошной тёплой курткой в окне, оказался закрытым на обеденный перерыв. В соседнем магазине, тоже одёжном, у Базилио спросили «прикрепительный талон», без которого, оказывается, «обслуживание не производится». Кот решил, что находится в неудачном месте, попытался поймать повозку или кэб, но все кэбмены требовали какой-то «проездной». Озверевающий кот добрёл до небольшого пивного прилавочка с надписью «Пиво Доброе» и захотел промочить горло. С него спросили какое-то «удостоверение члена профсоюза» – а то, дескать, без него пиво не отпускается. Впрочем, когда Базилио достал золото, пиво всё-таки нашлось, но по тройной цене. Увы, добрым оно не было: через несколько минут оное вступило в непредсказуемую реакцию с выпитым ранее вином. Кот заметался, ища сортир. Таковой нашёлся на бульваре Капуцинов, куда Баз нырнул с Центрального. Его охраняла мартышка-привратница, которая сначала спросила с него «социальную карту», потом «справку из поликлиники об урологическом заболевании» и только после всего этого – три сольдо. Обсирающийся кот швырнул ей соверен. Тот оказал волшебное действие: База препроводили в вип-кабинку с мраморным унитазом, шкурой педобира на полу, подогретыми полотенцами – а также корзинкой с маленькими, готовыми к исполнению гигиенического долга.

Обстановка располагала к размышлениям. Кот тому и последовал – опроставшись и приведя себя в порядок, он поразмыслил о ситуации.

Для начала, решил он, нужно свести знакомство с аборигеном, знающим местные порядки. Потом – решить вопрос с едой и ночлегом. После этого немного освоиться на местности – в частности, сбыть артефакты. И только потом – выходить на контакт, данный Карабасом. Для чего нужно выяснить, где находится Институт Трансгенных Исследований, и найти способ проникновения на его территорию. Что представляло собой отдельную проблему.

Может быть, Баз развил бы свои планы и более, и далее, но был прерван. Заглянула мартышка и сообщила, что туалет закрывается на переучёт. Кот слегка удивился и спросил, что именно они собираются переучитывать. Мартышка ответила, что переучёту подлежат расходные материалы – то есть туалетная бумага и маленькие. Базилио не нашёлся что ответить, а просто решил покинуть центр города как можно скорее.

Баз ожидал, что вдали от Тверской начнутся какие-нибудь тёмные закоулки. И ошибся. Всюду было светло, чисто, ухоженно и нахолено. Горели фонари, широкие тротуары были выложены разноцветной плиткой. Один раз кот споткнулся, дотронулся до плитки рукой и с удивлением понял, что она подогрета до комнатной температуры, так что по ней можно ходить босиком. В другом месте Баз увидал магазин «Сомелье Винариум Гранд Крю», где перед входом бил фонтанчик с ароматным белым вином – запах разносился на весь проулок. Кот решил ради эксперимента приложиться к струе, заранее ожидая, что сейчас кто-нибудь выскочит и потребует с него талон или справку. И в самом деле, нарисовался молодой лемур в чёрном трико, но ничего требовать не стал, а наоборот – торжественно вручил Базилио карточку магазина, дающую право на десятипроцентную скидку. Но когда обрадованный кот решил зайти и прицениться к товару, лемур с сожалением сказал, что сегодня у них укороченный рабочий день, так как указом господина губернатора продажа спиртных напитков перед выходными днями ограничена. Когда же недоумевающий кот показал на фонтанчик, лемур снисходительно улыбнулся и принялся объяснять, что в указе губернатора речь шла именно о торговле, а бесплатное вино – это промо-акция, на которую указ не распространяется. Базилио почесал в затылке, пытаясь понять логику. Не помогло. Общая картина не выстраивалась. К тому же у кота от выпитого на пустой желудок зашумело в голове. В таких случаях помогала быстрая ходьба, чем Базилио и занялся.

Пересеча ещё пару улиц, Базилио вышел на небольшую площадь, именуемую, если верить указателям, Пляс Пигаль.

В центре её стоял постамент. На нём возвышалась статуя, в которой кот опознал подобие популярной иконы Дочки-Матери «машенькина потаёнка». От оригинала она отличалась разве что тем, что держала в руке красный фонарь, освещающий её Святое Лоно. Кот было решил, что здесь находится молитвенный дом или ратуша.

Однако окружающая обстановка была явно неблагочестива. Самое большое и красивое здание на площади венчала вывеска с надписью «True de cul» и две большие надувные куклы сношающихся мух. Фронтон был украшен изображениями жабы и гадюки – в позах разнообразных, но недвусмысленных. Всё это светилось, переливалось и похабно подмигивало. А на самой площади толпились белые ослицы и козочки с подведёнными сурьмой глазами, аппетитные тёлочки, сгибающиеся под тяжестью огромного вымени, блудливоокие волчата и пудельки e tutti frutti. Кучковались они в основном вблизи открытой эстрады, на которой четыре водосвинки изображали женскую любовь, а чёрная коза с вызолоченными рожками наяривала на баяне и что-то блекотала.

Подойдя поближе, кот услышал:

– Моя пи-исочка, как ири-исочка – и тягуча, и мягка, и ебуча, и сладка… Ой люли-люли-поебули, попка тоже неплоха! Поспешай, петушок, приласкаю корешок! Приходи ко мне жучок-паучок – помедве-е-едимся!

Кот наконец понял, куда попал. Сплюнув через левое плечо, пробормотал «не введи нас во искушение, но избави от лукавого» и попытался уйти.

Но это было непросто. Сначала к коту пристала молодая настырная скунсиха, предложив свои прелести за немыслимую цену в пять соверенов – и угрожая в случае отказа испустить Базилио на живот скунсячью струю. Кот на шантаж не повёлся, а вместо этого состриг вонючке лазером вибриссы. Бабёнка ненавидяще зыркнула, но отлипла. Потом его схватил за чулок пуделёк и предложил свою попку всё за ту же пятёрку. Базилио отшил шкета парой затрещин. Тут привязалась филифёнка, продававшая себя всё за ту же сумму. К счастью, филифёночьи особые способности на сей раз подействовали на кота не особенно сильно: поймав себя на странной мысли, что пять соверенов для него не так уж и дорого, кот ощерился, перехватил подсумок покрепче и рванулся вон.

Он уже почти вырвался, когда наступил на чью-то ногу – и тут же над ухом раздался бабий визг. Баз машинально оглянулся и увидел молодую, сдобную крольчиху с большим бюстом, смотрящую на него обиженно, но кокетливо. После чего кот услышал всё то же самое предложение «всё за пять». На сей раз Базилио решил ситуацию прояснить – и для проверки предложил два сольдо. Крольчиха торговаться не стала, а с грустью призналась, что отдалась бы за так, потому что её не трахали уже неделю. Но, как вага профсоюза работников секс-индустрии, она не может снижать цену. После чего, вздохнув, предложила билет в кабаре Crazy Horse с пятидесятипроцентной скидкой и абонемент в массажный салон.

Кот хотел было отнекаться, но тут ему пришла в голову идея.

– Хорошо, пять соверенов, но ты ходишь со мной весь вечер и я у тебя ночую, – предложил он, ожидая, что пушистая девушка скажет «двенадцать», а потом спустит до семи. Но та разулыбалась и сказала, что её всё устраивает, только надо оформить дело официально. Взяв кота за руку, она затащила его в закуток, где сидела оранжевая лягушка с блокнотиком. Крольчиха взяла деньги, тут же отдала лягве пять соверенов – которые та, не обинуясь, проглотила – и оттарабанила длинное предложение, из которого Базилио понял слова «официальный заказ запишите на Зою личный номер…» – дальше были какие-то цифры. Лягва самодовольно квакнула и что-то начёркала в блокнотике.

Наконец они вышли из блядовника. Крольчиха всё держала Базилио за руку, словно боясь, что тот убежит. Базилио руку высвободил. Пушистая посмотрела на него жалобно и попросила отыметь хоть разочек, но прямо сейчас. Баз подумал и решил не отказывать. Девушка с котом уединилась в скверике на клумбе, в кустах пузыреплодника. Там пушистая и дала, и взяла – да так, что кот аж прихуел от такого напора. Видимо, крольчиха и в самом деле изголодалась по любимому занятию.

Утолив похоть, Зойка – так звали кролю – принялась трепаться. Коту оставалось только направлять разговор да мотать на ус ценные сведения.

– Я сама с общего, – трещала крольчиха, – экзамены хорошо сдала, мне недо выписали. На моркве работала, не понравилось, там лампы, от них глаза болят, ужас-ужас. Мне подруга посоветовала в секс пойти, говорит – лижешь классно. Ну я попробовала и поняла: вот оно моё по жизни. Курсы закончила, пошла работать. Всё збс было. И тут эти дефы министерские нас зарегулировали. Загнали всех в профсоюз, цены задрали в потолок. Клиентов не стало. Контракт разорвать не могу, прав лишат. Отбиваю минималочку абонементами, сама живу со старых клиентов, неофициально обслуживаю… Скобейды живоглотные, такую отрасль гробят!

Базилио попытался выяснить, что такое все эти «недо», «морква» и «минималочки». Оказалось, что крольчихе выписали права недочеловека. Для заготовки с общего развития это считалось успехом. «Морквой» она называла работу на гидропонной ферме: Директория обеспечивала себя продуктами питания чуть менее чем полностью именно благодаря гидропонике. Базилио такие вещи понимал: Тора-Бора кормила себя так же. «Минималочкой» называлась нижняя цена на секс-услуги. Непонятным остались слова «регулирование» и «профсоюз». На все расспросы крольчиха только фыркала и бранилась. Пришлось свести тему на другие реалии, попроще.

Здесь кот узнал много нового. Например, то, что загадочные «проездные» продаются в синих будках на перекрёстках, стоят два сольдо и являются чем-то вроде транспортного налога: кэбмену нужно было платить по договорённости, но без наличия у седока прокомпостированного проездного возницу могли штрафануть на приличную сумму. «Прикрепительный талон» выдавался в местной полиции. «Удостоверениями льготника» вовсю торговали на местном чёрном рынке, от тридцати соверенов. Качественную одежду лучше было покупать не в магазинах, а на Пьяцца дель Пополо, где были вещевые ряды… Что касается крыши над головой, то местные отели, по словам Зойки, брали от пяти соверенов за сутки. Кроме того, с недавних пор требовалась регистрация в полицейском участке. Пока кот эти сведения переваривал, оборотистая Зойка предложила остановиться у неё на подольше – всего за полсоверена в день. В качестве допуслуг она предложила завтрак в восемь и секс после десяти. Базилио подумал и согласился.

Зойкина квартира находилась довольно далеко от центра. Пришлось ловить кэб. Кот попытался было самостоятельно купить проездной, но выяснилось, что будки закрываются в шесть часов пополудни. К счастью, у Зойки был запас билетиков. Поездка стоила тридцать сольдо в один конец, причём кэбмен – свинюк с лоснящимся рылом – всячески намекал, что надо бы добавить, ну или порадовать минетиком. При этом поглядывал он почему-то на кота. Тот с трудом сдержался, чтобы не сделать поросёнку больно. И пришёл к неутешительному выводу, что и здесь полно пидарасов.

Крольчиха жила в огромной – как показалось коту – пятиэтажке, на втором этаже. Зато район был небольшой и аккуратный: продуктовый магазин, кафе, ещё одно кафе рядом, круглое здание школы для эволюэ птичьих основ, две остановки кэбов. Квартирка тоже была миленькой, с розовыми занавесочками и кружевными подушечками. Кровать была одна, но широкая, прочная, конская. Зойка объяснила, что это не только спальное, но и рабочее место – она иногда принимала клиентов дома, по договорённости. Коту было всё равно. Приняв душ, он попил чайку с пряниками, осчастливил своим визитом кроличью норку и заснул довольный.

Отсыпался он долго, а когда проснулся, крольчиха уже ускакала по своим делам. Оставленный для него завтрак – омлет, стакан молока и эклер с заварным кремом – кот проглотил вмиг, после чего решил обследовать квартиру своей сожительницы. На предмет понимания того, как тут вообще живут.

Выяснилось, что живут в Директории недурственно. У Зойки был собственный холодильник, электрическая плита и патефон с набором пластинок – в основном заветное, из Круга Песнопений Димы Билана, но попадалось и современное. Нашёлся даже дисочек с лейблом «Голоса Зоны» под названием «Половая зрелость: Лучшие песни Защекана». Баз даже поставил его, но выяснилось, что поёт не покойный петух – да и кто бы его записал? – а какой-то местный хмырь непонятной основы, совершенно безголосый. Разочарованный кот диск снял, а вместо него поставил песнопенье Евы Польны «Я твоя киска». Под эти чарующие звуки он обыскал квартирку на предмет тайников и нычек. Ничего особенного не обнаружил, кроме мешочка с золотом, предсказуемо упрятанного под матрацем, да официальной бумаги, из которой явствовало, что Заенна Гуцуляк – вот так, оказывается, звали Зойку – в связи со вступлением в профсоюз работников сексуальных услуг прошла частичный ребилдинг репродуктивной системы, включающий временную стерилизацию. Больше ничего интересного не было.

Дальше кот занялся своими делами. Оставлять деньги и ценности у крольчихи или таскаться с ними по городу было стремновато. Кот взял тактический, отстегнул полость, в которой когда-то таскал Хасю, и аккуратно переложил туда основную часть своих сокровищ. Потом быстро оделся, запер дверь – Зойка оставила ключи – и пошёл обследовать местность.

Подходящее место нашлось довольно быстро: прямо под домом произрастала жиденькая рощица. Базилио прибегнул к простейшему, но уместному приёму: притворившись – для случайных глаз, – что ему припёрло по надобности, он уединился в кустах, спешно выкопал там ямку, положил туда вещь, а потом, зарыв, нагадил сверху, чтобы какой-нибудь случайный эмпат не учуял ауры. Тайничок был, конечно, очень так себе, но на пару дней годился – а дальше кот рассчитывал перепрятать хабар понадёжнее.

Дальше опять начались замороки. Торопливая кроля забыла дать ему проездной, а на районе нашлись всего две синие будочки, и обе были закрыты. Остановленный котом кэбмен ухмыльнулся и предложил ему купить проездной у него же – за пять соверенов. Кот его послал из принципа. Второй возница оказался тем самым свинюком, который вёз их сюда. Свин тоже узнал кота и снова завёл речь о «минетике». Кот прикинул, не убить ли его прямо сейчас, но подумал про полицию, эмпатов и так далее. Поэтому он выдавил из себя улыбку и предложил альтернативный вариант – найм на весь день до вечера из расчёта соверен за два часа. Свин покочевряжился, поторговался, но в итоге согласился на полтора. Запасные проездные у него, конечно же, имелись. Кот поинтересовался, почему ему не предложили этого вчера. Поросёнок объяснил, что возницы боятся полицейских провокаторов, которых особенно много в центре. Баз подумал, что местной полиции явно нечем заняться.

Пока ехали, разговорились. Поросёнок – его звали Пётр – оказался не таким уж и скверным существом. По профессии он был садовником и работал в цветоводческом хозяйстве. Он так бы и провёл всю жизнь среди роз и азалий, но два года назад каким-то очередным указом всё цветоводство согнали с земли и перевели на гидропонику. В гидропонике он ничего не понимал, к тому же под землёй чувствовал себя скверно. Прав у него не было, так что уйти он не мог. К счастью, он приглянулся начальнику транспортного цеха. Тот выкупил его у хозяйства и сделал личным возницей, с допобязанностями. В конце концов поросёнку даже понравилось. Начальник умер полгода назад, завещав поросёнку коляску, лошадей и самого поросёнка. Таким образом, Пётр получил права личной собственности на себя и получил права небыдла – статус несколько сомнительный, но в чём-то удобный. Тогда он переквалифицировался в кэбмены – благо, их пока что толком не регулировали и не профсоюзили. Жил он неплохо. И даже разбил у себя под окнами клумбу с георгинами.

Первым делом они съездили на Пьяцца дель Пополо, где кот купил фланелевые кюлоты и стильный ральф-лореновский блейзер с костяными пуговицами. Блейзер был явно с птичьего плеча, то есть с очень длинными рукавами и характерным кроем спины. Баз не хотел его брать, но свин поклялся, что здесь поблизости есть хорошая мастерская, где ему всё подгонят. К сожалению, заняться этим можно было только завтра: сегодняшний день был «выходным», что означало – все учреждения и магазины закрыты. Так что пришлось удовлетвориться кюлотами. Изношенные в Зоне чулки кот хотел было выкинуть, но свин попросил оставить их ему: по его словам, ему нужно было что-нибудь для садовых работ. Базилио с сомнением посмотрел на толстые поросячьи ноги, но чулки отдал.