— Кстати, — вмешался я. — Это Лориан, твой большой фанат. Дай ему автограф.

Гемран выдвинул ящик стола, возле которого сидел, с грохотом разворошил его содержимое.

— Где-то у меня был подарочный диск. А, вот.

Вытащил плоскую квадратную коробочку и маркер.

Достал вкладыш из-под крышки, размашисто расписался под своей фотографией. Протянул подростку:

— Держи.

«Лориану, который любит готику так же, как и я», — прочитал подпись мой протеже и глубоко вздохнул. Восторг был полным.

— Спасибо! Это… это здорово! Я даже не думал, что когда-нибудь буду сидеть в одной комнате с самим Гемраном Вэнсом!

Он наконец произнес эту фразу вслух и покраснел еще сильнее.

— Не за что. Приходи еще, буду рад видеть. — С улыбкой отозвался рок-певец. Ему было приятно. Мое одобрение и восхищение юного фэна пришлись очень кстати, поддержав творческое вдохновение. Вещь капризную и требующую постоянного стимулирования.

Мы посидели еще минут пятнадцать, послушали болтовню музыкантов, потом попрощались и ушли. Естественно, Лориан готов был провести в компании Вэнса хоть всю ночь, но я проголодался.



На улице было холодно. Ветрено. Низкие тучи затянули небо. Временами начинал накрапывать дождь. Обещанный циклон все-таки добрался до нас и накрыл город.

Мы шли до метро дворами. Здесь было тихо и безлюдно, только пару раз встретились унылые владельцы собак, вынужденные в любую погоду сопровождать своих питомцев по их неотложным делам. Люди не обратили на нас внимания, зато животные забеспокоились.

– Нет.

Одна из них, овчарка, зарычала на меня, вздыбив шерсть на загривке. Однако в ее голосе было больше испуга, чем грозного предупреждения. Другая — кудлатая болонка — с визгом умчалась в дальний конец двора и залилась там истеричным звонким лаем.

— А тебя собаки не любят, — задумчиво произнес Лориан. — Интересно, почему?

– Вы любовница Колятина?

— Наверное, потому, что любят коты, — пошутил я.

Хотя это было неправдой. Коты меня тоже боялись.

– Как вам не стыдно! Не желаю больше с вами беседовать.

Мальчишка улыбнулся и снова задумался. Его мысли перескакивали с одной на другую. Ассоциации возникали самые дикие. Чувства тоже казались растрепанными. «Друзья обалдеют… автограф самого Вэнса… на оперу бесплатно попал, сам бы билет не купил, их в кассах уже месяц нет, а в принципе какая разница… нормальный парень этот Дарэл, хоть и чудной. Но по крайней мере не такой, как тот гот…»

Алексей повернулся к нам.

— По-моему, это глупо, — озвучил он последнюю мысль, глядя на светящиеся окна дома, мимо которого мы проходили, — считать себя вампиром.

Мне стало любопытно.

– Валентина, вы забыли, что жили у Колятина?

— Ты думаешь?

— Точно! Можно играть в кого-то другого. Но быть уверенным, что ты на самом деле — вампир, странно. Тебе не кажется?

– Нет, – после небольшой паузы ответила Игрунова, – просто не хотела об этом рассказывать.

— Игра и реальность очень близки. — Я перешагнул через лужу, в которой отражался светящийся круг фонаря. — Ты бы удивился, если узнал, сколько людей хотят стать не тем, чем являются на самом деле. Им проще быть кем-то другим, нежели собой. Это уход от реальности, от собственного несовершенства.

– Почему? – удивился Макс.

Лориан подозрительно посмотрел на меня:

– Еще подумаете, что мама падшая женщина, – шмыгнула носом Игрунова, – а она любила дядю Васю.

— Ты не психолог случайно?

– Дядю Васю, – повторил Вульф.

— Я эмпат, ты же слышал.

— А тебя, значит, все устраивает в себе?

Игрунова вздернула подбородок.

— Почему ты так решил?

– И я его обожала.

— Выглядишь очень довольным, благополучным. И ощущение от тебя такое же. Человек, у которого все отлично.

– Что случилось в день смерти Василия Егоровича? – спросил Костин.

— В твоем голосе слышится ехидство.

Валентина судорожно вздохнула.

Он улыбнулся:

— Нет, я серьезно. Ты очень… — Лориан задумался, подбирая нужное определение. — Беспечный, что ли.

– Мы спали. Дядя Вася ложился рано. В девять уже свет гасил. Мама мне говорила, что ей еще часок по хозяйству повозиться надо, разрешала кино посмотреть. Велела мне только в нашей спальне сидеть, по квартире не шляться. Но я и без нее знала: на половину дяди Васи заглядывать нельзя, он рассердится. В тот день, когда мама, закончив дела, вернулась, я уже в кровати читала, она тоже легла. И мы быстро заснули. Проснулись от звонка. Мама вскочила, убежала. Вскоре приехали врачи, но было поздно. Дядя Вася умер.

— Проблемы есть у всех. — Ответил я резковато.

Валентина прижала руки к груди.

Разговор о себе самом уже начал немного утомлять.

Но мальчишку это не смутило. Ему очень хотелось узнать: кто я такой, что у меня на уме и каким образом мне удалось познакомиться «с самим Вэнсом»?!

– Я так плакала. Колятина жалела, он очень добро ко мне относился, подарки дарил, ласково разговаривал. И сын его всегда был приветливый.

— И какие у тебя проблемы?

Костин прикинулся удивленным.

— Недостаток общения.

От неожиданности он едва не споткнулся:

– Сын? У художника не было детей.

— Это у тебя недостаток общения?!

Игрунова кивнула.

В душе у него мелькнуло не очень приятное чувство. Подозрение, что я «выпендриваюсь» и набиваю себе цену.

— Очень многие хотят быть не тем, кем являются. Изображают не то, что испытывают на самом деле. А я улавливаю их подлинные чувства. И знаешь, как редко удается встретить человека, у которого внешние и внутренние эмоции совпадают?

– Знаю. Егор на самом деле его племянник. Но дядя Вася к нему обращался: «Сынок!» Волынин не часто приезжал. Раз в месяц где-то. Всегда, как Дед Мороз, мне полную сумку подарков привозил. Уж не знаю, откуда он знал, о чем школьницы мечтают, но я получала такое, что подружки завидовали. Маме моей конфеты дарил, платки шелковые, сумки. Продуктами холодильник забивал. Прямо как на Новый год. И похороны дяди Васи он устраивал.

Лориан нахмурился, машинально звякая мелочью в кармане куртки:

— Ты чувствуешь это, потому что эмпат?

Накануне его погребения меня спать отправили, я заснула, а потом вдруг проснулась. Смотрю, на часах полночь. У нас с мамой были две смежные комнаты. Из коридора попадаешь к ней в спальню, а потом ко мне. Очень уютные большие помещения, ковры, мебель красивая, люстры хрустальные. Одно неудобство, санузел в другом конце коридора. Захотелось мне по-маленькому. Слезла с кровати, иду в мамину спальню, а кровать пустая. Потопала в туалет, слышу в гостиной голоса. Мама говорит:

В его голосе звучало некоторое сомнение. Он еще не до конца поверил в мои редкие психические способности.

— Да. С тобой, например, мне общаться легко. Ты говоришь то, что чувствуешь. У меня нет ощущения постоянного раздвоения, когда человек улыбается тебе, а сам испытывает глубокое отвращение.

– Егорушка, деточка, не швыряйся деньгами, телу все равно, где лежать. А душа его на небесах. Я молиться за Васеньку буду, ему это сейчас нужно, а не гроб из красного дерева.

Подросток наклонил голову, глядя себе под ноги, засунул руки глубже в карманы. Задумался. Принял мое объяснение:

— Но ведь многие понимают, когда им врут или лицемерят. И для этого вовсе не нужно обладать какими-то особыми способностями.

Волынин ей в ответ:

— Понимают. Но не чувствуют, как я.

Мальчишка кивнул. Его не задело, не покоробило мое признание собственной уникальности.

– Тетя Лариса, я вам безмерно благодарен за то, что, когда маму убили, вы сразу сюда приехали и помогать нам стали.

— А где ты работаешь? То есть твоя работа как-то связана с твоими способностями?

Мамуля его перебила:

— Я консультант у одной… фирме. — Даже не соврал.

Просто упростил до человеческого уровня понимания свое занятие.

– Егорушка, у меня никого, кроме Ксюши, не было. С мужем я давно рассталась, ты истинную причину знаешь, да и умер он. И кто у меня остался? Ты да Ксюшенька! Мы с твоей мамой подруги с колыбели. Сестры по крови, бывает, ссорятся, злятся, козни друг другу строят. А мы никогда голоса в разговорах не повысили. Неродная родня мы. Как же я могла Василия кинуть, ведь все знаю. Уж ты прости меня, что место Ксюши заняла и на кухне, и в постели.

— Ясно. — На самом деле ему было совсем неясно, кого и для чего я консультирую, но он посчитал невежливым расспрашивать дальше.

Егор ее остановил:

Следующие пять минут мы шли молча. Каждый из нас думал о своем, не испытывая ни малейшего желания посвящать в эти мысли другого. Вышли на Кутузовский проспект. Здесь дул сильный, порывистый ветер. В разрывах облаков проглядывали куски черного неба. Звезд не было видно, их затмевали огни реклам. По дороге мчались машины, с гладких полированных боков срывалась дождевая пыль.

— Тебе куда? — спросил Лориан, имея в виду метро.

– Тетя Лариса, я вас люблю. Вы моего отца ждали два года, пока он за границей работал. Время пришло, я должен вам много чего рассказать. Вы знаете, что случилось в Индии?

— Серая ветка.

– Нет, – ответила мама.

— Дать тебе номер моего телефона? А то Вэнс не успел.

– Слушайте, – велел Егор.

— Говори, я запомню. И запиши тогда мой.

Он полез в карман, вытащил блестящий новенький сотовый, нажал на несколько кнопок, продиктовал свой телефон, сохранил «мою» запись.

— Ну что? Счастливо, Лориан.

— Пока. Спасибо большое за Гемрана.

Один город в Индии решил устроить фестиваль Чехова. Почему тамошнему мэру это в голову пришло? У него жена русская, а сам градоначальник врач по профессии, когда-то учился в Москве. Населенный пункт отец именовал Падж, мне он объяснил: «Название такое, что язык сломаешь». Поскольку мэр и его жена нежно относились к русской литературе, они приняли решение пригласить на литературный праздник представителей московской интеллигенции. Многие из них с удовольствием слетали бы в Индию, когда еще туда попадешь! Но было одно условие, из-за которого отпали почти все претенденты. Дорога туда-назад оплачивалась за свой счет. Авиабилеты в круглую сумму вставали. А творческая элита любит халяву. Сначала организаторы просили мэтров, потом снизили планку, и в конце концов организовалась группа: Тимонин, Вахрушев, Ромин. Все в расцвете лет, не пожилые. Для солидности уговорили на полет Колятина. Василий Егорович, не старый, но и не первой молодости, выглядел барином, прямо мэтр. Что художнику делать на фестивале Чехова? Василий Егорович создал декорации к спектаклям «Три сестры», «Вишневый сад». Улетели они в город Падж. Вернулись без Колятина. Взахлеб рассказывали, как роскошно жили на всем готовом. Кормили их, поили, облизывали, в ноги кланялись, венками украшали. Чемоданы подарков надарили. А где Василий-то? С ним неприятность вышла. Оказывается, перед посадкой на самолет в аэропорту членов делегации пригласили в полицию. Местный офицер вежливо объяснил, что, после того как россияне покинули дом мэра, тот обнаружил пропажу семейных ценностей. Из его личного храма исчезли статуэтки, которые передаются многими поколениями от отца к сыну. Сделаны из чистого золота, каждая тянет на килограмм. Абхей, мэр, живет замкнуто, в свой дом никого из посторонних не пускает. Гостей принимает в специально построенной резиденции. Единственными посторонними, кого градоначальник пригласил в свой дворец, провел по комнатам, познакомил с коллекцией произведений искусства и кому показал свое святилище – домовый храм, – были гости из России. Мало того, что мэр имел русские корни, в детстве он жил с родителями в Москве и посещал советскую школу. Его отец-дипломат служил в посольстве, он хотел, чтобы сын владел языком предков, поэтому отдал Абхея в городскую школу. Русские люди для мэра как члены семьи, и гости из Москвы в Падже бывают крайне редко, последний раз делегация приезжала еще при жизни отца Абхея. Понятное дело, что таким гостям показали все. «Уж извините, дорогие вы наши, но, кроме вас, стянуть бесценные статуэтки никто не мог».

— Не за что, — повторил я ответ Вэнса.



Представитель консульства, который сопровождал делегацию, возмутился:

Я шел вдоль Дмитровского шоссе, рассматривая спешащих навстречу прохожих. Усталые, сосредоточенные, хмурые, счастливые, равнодушные, заинтересованные лица. Если бы я не умел защищаться, они смели бы меня потоком своих мыслей и эмоций.

Мне нравилось бродить по городу, среди людей. Не глядя «выхватывать» человека из толпы и читать его эмоции, видеть мир, окрашенный его чувствами. Для одного ночь была черной, враждебной, холодной. Для другого — мистической и романтичной. Для третьего — временем суток, которое нужно тратить только на сон или секс.

– Во дворце много прислуги!

Я поднялся по узкой лестнице на железнодорожный мост. Облокотился о перила, глядя на шоссе и пролетающие подо мной редкие автомобили. За спиной, грохоча и обдавая жаром, пронеслась электричка. Железные ограждения затряслись, передавая вибрацию моим ладоням.

– Верно, – согласился офицер, – сейчас сюда везут того, кто следит за храмом. Это он сообщил хозяину, что передал статуэтки одному из гостей.

А ведь, пожалуй, мне не хватало ощущения, которое возникло в присутствии Лориана. Тепло, беззаботность. И солнце. Я видел мир, освещенный солнцем, в его воспоминаниях. Очень правдоподобно. Почему-то никто из моих человеческих друзей не держал в памяти блики света, играющие на листьях, длинные лучи, тянущиеся между стволов деревьев, черные тени от домов…

Вскоре появился слуга, упал на колени и сказал:

Я закрыл глаза, представляя это реальнее, и вдруг сквозь шум очередной электрички, бормотание голосов и гул ветра в опорах моста до меня долетел зов. Глухой и отчаянный вопль:

— Дарэл! Дарэл, помоги! Помоги-и!

– Вечером, когда я шел с работы домой, ко мне подошел один русский. предложил деньги, если я вынесу ему статуэтки. Я это сделал, получил оговоренную сумму и уехал из Паджа в ту же ночь, но меня поймала служба безопасности мэра.

Машинально повернувшись в сторону, откуда прилетел крик, я произнес мысленно:

— Слышу. Кто зовет?

– Отличная история, – поморщился дипломат, который не оставил подопечных в беде, находился рядом с ними, и задал вопрос: – Вы владеете английским?

— Артур… Арчи. Я в «Хамелеоне».

— Буду через… — я глянул на часы, — десять минут. — Жди.

– Нет, – признался слуга.

— Жду! — всхлипнули в ответ.

– А гости не владеют вашим языком, – уточнил консульский работник. – Интересно, как вы поняли, что вам предлагают?

На месте я оказался через семь с половиной минут. Улица была мне отлично знакома. На ней находились ночные клубы и бары с сомнительной репутацией. За поворотом — военное училище. И, насколько я знаю, будущие военные частенько отрывались здесь от нудной строевой службы. Я приходил сюда не чаще одного раза в две недели, чтобы поесть. В городе насчитывалось около трех десятков подобных заведений — я регулярно посещал их.

Присутствие Арчи чувствовалось по резким вспышкам паники и страха. Я видел этого парня у Констанс. Мелькал он там последние несколько месяцев. Высокий, тощий, нескладный, нервный. Сталкиваясь со мной в коридоре, смотрел с тихим благоговением и поспешно уступал дорогу. Взгляд как у нашкодившего щенка, ожидающего трепки, постоянное желание сделать все правильно, и полное незнание, что именно — правильно. А в глубине души — хорошо скрытая злоба отчаяния.

– Наш господин берет на работу только тех, кто согласен выучить язык его предков, – на хорошем русском языке ответил слуга. – В Падже есть курсы.

Интересно, что натворил мой младший братец? И не вызывает вопросов, почему он не просит помощи у Констанс. Темпераментная ирландка имеет склонность жестоко наказывать за малейшую ошибку. А я слыву в клане личностью либеральной и снисходительной.

– Кто из присутствующих подбил вас на преступление? – поинтересовался офицер.

В клубе, как всегда, было шумно, полутемно и накурено до омерзения. Толкались в дверях девицы, приличные и не очень. Компания развязных молодых людей лениво переговаривалась и посматривала по сторонам с голодной жадностью. Больше всего их интересовали те самые не очень приличные девицы и выпивка со скидкой, полагающейся по флаерсу. Бродили одинокие дамочки, профессия которых без труда читалась на их лицах… Еда, всего лишь еда.

И холоп указал на Колятина. Василий стал все отрицать. Но его багаж, как и чемоданы других россиян, обыскали и нашли фигурки. У остальных были только их вещи. Делегация улетела в Москву без живописца. Колятин вернулся на родину только через два года.

И по традиции на фейсконтроле ко мне опять привязалась одна из охранниц. Дважды проверила карманы и, как обычно, не нашла ничего запрещенного. Она помнила меня в лицо и искренне считала извращенцем, который приходит в клуб за удовольствиями сомнительной чистоты. Забавно было чувствовать ее брезгливое высокомерие и ехидное «все я про тебя знаю».

Мама моя ахнула:

Кристоф никогда не ходил в подобные «клубы», его раздражала толпа, хамство охраны и музыка. Впрочем, нет, однажды мы были здесь вместе. Он с непроницаемым лицом оглядел малый зал, прошел в бар и, ничего не сказав, вышел вон.

– Господи! Знала, что Василий Егорович пару лет провел в Индии, ждала его, за квартирой следила. Связи с ним не имела, писем не получала. Но он никогда не говорил, что сидел там в тюрьме.



Егор продолжил:

Арчи ждал меня. Он сидел на корточках в мужском туалете, прислонившись спиной к стене, и смотрел в кафельный пол. Серые спутанные волосы свешивались на его лицо, кожаная куртка, предназначенная для того, чтобы придавать больший объем худосочной фигуре, сползла с плеч, согнутые колени торчали под острым углом, на одном — джинсы порваны. Дань моде или последствия драки. На расстроенного парня не обращали внимания. Не до него.

Под потолком висело три телевизора. На одном из них лениво сменялись кадры старого порнографического фильма. В противоположном углу двое торопливо курили, передавая друг другу сигарету, судя по запаху дыма — с марихуаной. В одной из кабинок что-то билось о стену через равные промежутки времени, шумела вода в поломанном бачке.

– Мне он тоже не сразу правду сказал. Как все узнал, удивился: отчего про арест Колятина в Москве никто не слышал? Разные объяснения в голову приходили. Индия далеко, город Падж вообще на краю географии. В те годы, когда все произошло, айфоны-айпады еще не придумали. Остальные члены делегации врали, что Василий решил задержаться в Индии, вдохновился местной экзотикой. Они небось не хотели, чтобы история с фигурками разнеслась по Москве. Языки у людей без костей. Узнает народ, что Колятин в остроге, а летал-то не один, с делегацией. И начнутся пересуды, кто-то непременно скажет: «Ой, да не один он все спер, другие тоже были в доле». Ни Вахрушев, ни Ромин, ни Тимонин не хотели никакого шума. То ли он ложечки украл, то ли у него ложечки украли, но случилась в том доме какая-то неприятная история, – не помню, из какого произведения цитата. Слова правильные.

Люди входили и выходили, оставляя после себя дрожащий, запутанный эмоциональный фон, от которого я постарался жестко отключиться.

— Привет.

– Кошмар, – прошептала Лариса, – но… как они только у Колятина оказались? Ведь все по одной статуэтке в чемодан положили!

Арчи вскинул голову, увидел меня, и глубокое отчаяние на его лице сменилось отчаянной надеждой. Вскочил, покачнулся на ногах, затекших от долгого пребывания в одной позе. Схватил меня за рукав:

— Дарэл! Как хорошо, что ты пришел!

– Минутку! – воскликнул Егор. – Кто-то за дверью сопит.

Парни с любопытством покосились на нас, но я тут же создал легкую «завесу», и любители покурить в туалете потеряли к нам интерес. На какое-то время для людей мы перестали существовать.

— Что случилось?

Я бросилась в туалет, только дверь закрыла, раздался голос мамы:

Он выпустил мой рукав, сжал кулаки, шмыгнул носом:

— Я убил ее. Женщину. В «Лабиринте». Я не хотел. Так получилось. Случайно. Она дернулась, и я…

– Заинька, ты здесь?

Он говорил с трудом, как будто выталкивая из себя слова. И смотрел на меня с ожесточением, готовый выслушать справедливые упреки и оскорбления.

– Да, – ответила я.

— Ты уверен?

– Что ты делаешь?

— Конечно! Да. Уверен…

– Писаю, – солгала я.

Неприятно. И, главное, не вовремя. Убийство человека в общественном месте одним из даханавар[2]. Интересно, как это отразится на тонкой межклановой политике. Представляю довольную физиономию Амира. «Вот вы, уважаемые Мормоликаи[3], говорите о гуманности, а сами смертных в борделях режете. Ах, это был не бордель? Ночной клуб?»…

Похоже, предвидение этих слов отразилось на моем лице или долетело отголоском до Арчи. Он снова шмыгнул носом:

– Смотри, не засни там.

— Знаю! Я не должен был! Я не хотел! Это получилось случайно! Что теперь будет?! Констанс сразу почувствует, что я убил. Мы же не должны! Не имеем права убивать. И полиция… они найдут труп и… там кругом мои отпечатки пальцев. На ее сумочке и на ожерелье. У нее на шее было такое широкое блестящее… И мой телефон. Я дал ей свою визитку. Идиот! Какой же я идиот!!

Я спустила воду и вышла в коридор. Мама обняла меня и отвела в спальню.

В полном отчаянии он ударил себя кулаком по лбу. Я перехватил его руку, удерживая от более серьезного членовредительства:

Валентина поморщилась.

— Где это произошло?

– Все. Более ни о чем не спрашивайте.

— В «Лабиринте». Я же говорю. Меня теперь арестуют, да? Меня посадят? Слушай, я не могу! Я просто не могу попасть в тюрьму!!

– Но вы еще что-то знаете? – предположил Костин.

— Успокойся!

– О каких ценностях шла речь? – поинтересовался Костин.

Он вздрогнул и замолчал, напуганный моим резким окриком.

— Сначала пойдем посмотрим.

Игрунова помолчала, потом сказала:

— Я не пойду! Нет! Нет! Я не могу идти туда!

— Пойдешь.

– Мамочка перед смертью мне все рассказала. Она не вдруг умерла, долго болела, поняла, что скоро уйдет, и все объяснила. Это тайна! Но история давняя, мхом поросла. Никому не интересна.

И Арчи, конечно, пошел.

– Мы не знаем, кто напоил вашего сына снотворным, не можем назвать адрес, где его держали больше суток, понятия не имеем, почему мальчика раздели и завернули в одеяло, – заговорила я.

Я мельком взглянул на своего спутника, попытался прочувствовать его. С родственниками это сложнее, чем с людьми. Словно темная, густая завеса окружает любого из нас, скрывая мысли и чувства. По желанию собрат может слегка раздвинуть ее, чтобы пообщаться мысленно, или, наоборот, сделать свою мысленную защиту совершенно непроницаемой.

– Похитители очень редко оставляют ребенка у больницы в надежде, что ему окажут помощь, – подхватил Макс, – как правило, дети погибают. Есть еще один подросток, Вадик, он тоже не вернулся домой. Возможно, то, что вы не хотите нам рассказать, связано с исчезновением двух детей. Вероятно, ваша откровенность поможет найти Вадима.

Я умел рассеять «щит» любой степени прочности (за что меня и ценили в родном клане), но сейчас не было необходимости применять свои способности. То ли Арчи еще не умел защищаться от телепатических нападений, то ли был слишком расстроен. Едва «прикоснувшись» к нему, я почувствовал страх. Мальчишка отчаянно трусил. И непонятно, чего он боялся больше — гнева Констанс (а наши дамы-Даханавар страшны в ярости), полиции (этот страх почему-то был очень силен) или непонятных последствий нарушения Клятвы, принятой несколькими кланами еще в незапамятные времена — Даханавар, Кадаверциан, Нософорос, Лигаментиа, Фэриартос, и Вьесчи не должны были лишать смертных жизни.

Валентина покраснела.

Даханавар вообще не имели права причинять людям вреда — ни физического, ни психологического. По этическим соображениям и во имя доброй славы рода.

Кадаверциан и Нософорос были гуманны из чисто практических соображений: сегодня ты убиваешь, завтра тебе нечего будет есть.

– Я с вами не согласна.

Лигаментиа приняли Клятву по каким-то своим, малопонятным и сложнообъяснимым причинам, но строго соблюдали ее. До тех пор, пока были в здравом уме.

– А вдруг? – спросила я. – Пройдет время, где-нибудь найдут тело паренька, и станет ясно, что вы ошиблись. Вы могли спасти подростка, но не захотели.

Фэриартос, видимо, были слишком красивы сами и чрезмерно эстетствовали для зрелища смерти.

– Вы меня шантажируете! – пожаловалась Валентина. – Так ведете разговор, что заставляете меня откровенничать.

«Старицы-Даханавар» вынуждали Вьесчи подчиняться Закону — пока соглашение, заключенное между нашими кланами, остается в силе. (Впрочем, никто не мог поручиться, что в один из подходящих моментов негоцианты не расторгнут стратегически выгодный союз, чтобы объединиться с кем-то другим. И тогда игра пойдет по совершенно иным правилам.).

– Ну что вы, – возразил Макс, – никакого давления. Просто мы объяснили, как может повернуться ситуация.

Если же говорить о Грейганн — те следовали только стечению обстоятельств и природной необходимости. Спокойно могли отпустить живым человека, если тот не начинал сам каким-нибудь образом раздражать их. Так иногда делают сытые тигры. Но вряд ли они хоть на секунду задумывались, если жертва погибала.

Оставшиеся два клана плевали на Клятву, людей и на нас тоже.

Глава 32

Асиман могли бы оправдать свое равнодушие к чужим жизням научной необходимостью. Если бы захотели. Но они никогда ни перед кем не оправдывались. Им было все равно.

Валентина закрыла глаза ладонями.

А Тхорнисх, вообще, считались выродками. И если с первыми иногда удавалось хоть как-то договориться, то «ночные спасители» творили такие зверства, от которых даже у выдержанного Кристофа начиналась неконтролируемая нервная дрожь, и говорить о них он мог только на старофранцузском, потому что современные языки утратили больше половины ругательств.

– Костик – это все, что у меня осталось. Мне очень жаль мать Вадика. Но тайна, о которой вы просите рассказать, никакого отношения к исчезновению мальчика не имеет. Я совсем не знаю его семью. Поверьте.

Об остальных четырех кланах я практически ничего не знал. Они пропали, затерялись где-то в прошлых веках. И никому сейчас не было дела до их этических представлений.



– Валечка, – сказала я, – иногда связь между людьми существует, но они о ней просто не знают.

Мы вышли в коридор. Было заметно, что веселье идет на убыль. Основные огни потушили, людей осталось немного, и все уже какие-то «смазанные», оглушенные, замедленные.

– Да мне сказать нечего, – пожала плечами наша клиентка. – Мамин рассказ к тому, что с Костиком случилось, отношения не имеет.

В основном зале звучали слащавые легкие песенки и уныло прыгали молоденькие девчонки в компании курсантов первого года обучения. От вспышек неона под потолком у меня, как всегда, немедленно заломило зубы.

Костин посмотрел на Макса, тот кивнул.

На второй танцевальной площадке пульсировала музыка потяжелее. В четырех «клетках», установленных в разных концах просторного помещения, довольно профессионально изгибались девушки в коротких серебристых шортиках и узких топиках. На сцене, возвышающейся в центре, по пятницам проводились пошлейшие конкурсы типа «Получи музыкальный центр, изобразив самую эротичную позу» или «Почувствуй себя трансвеститом».

Володя откашлялся.

А между двумя дискотечными площадками тянулся «Лабиринт». Темный коридор с неосвещенными нишами — закутками, где парочки, пришедшие в клуб, могли уединиться. На входе справа стоял охранник в черном костюме с белым пятном бейджа на груди, слева — новенький автомат, выдающий презервативы и жевательную резинку. Из темноты веяло жалкими вялыми всплесками эмоций, словно туда сползлись полусонные рептилии, желая погреться друг о друга перед тем, как впасть в спячку.

– Валентина Петровна, вы когда-нибудь видели в детстве жену Егора?

Я машинально потряс головой и взглянул на хмурого Арчи, нервно покусывающего нижнюю губу.

— Там?

– Нет, – ответила Игрунова.

— Да.

— Пойду посмотрю.

Алексей повернул один из своих ноутбуков экраном к матери Костика.

Но я не успел. Из «Лабиринта» вылетел такой яркий и мощный поток страха, что мои рецепторы парализовало на мгновение, затем раздался громкий вопль, и в зал вылетел подросток, на ходу застегивая джинсы.

— Она там! — вопил он. — Там! Мертвая! Кровь! Лежит!

– Вот ее фото. В паспорте у нее указано – Людмила Сергеевна Бошкина.

И началась обычная бессмысленная человеческая паника. Беготня, крики и столпотворение.

– Хорошенькая, – улыбнулась Валя, – кудлатенькая. Мне всегда хотелось иметь кудрявые волосы. Молодая совсем.

— Ну все. — В голосе Арчи прозвучало обреченное спокойствие самоубийцы. — Мне конец.

– Никого вам она не напоминает? – настаивал Володя.

— Пока еще нет.

– Да нет, – пожала плечами Валя, – лицо милое, но такое, как у всех.

Я взял его за локоть и, преодолевая легкое сопротивление, отвел подальше от входа в «Лабиринт», к углу сцены.

— Я знаю, кто мог бы тебе помочь.

– Удивительно, как цвет волос, прическа и форма бровей меняют человека, – заметил Алексей. – Внимание на экран. Убираю, как вы сказали, «кудлатенькую» прическу, на ее место помещаю другую. Теперь из блондинки делаю шатенку. Широкие брови становятся чуть толще, они не изгибаются посередине, ровные. Добавим немного «гусиных лапок» у глаз, чуть-чуть опустим верхнее веко, а под глазами добавим небольшие грыжи. Слегка изменим овал лица, состарим девушку на снимке. И… Кто у нас?

Мой непутевый родственничек покосился на двух девчонок, испуганно топчущихся неподалеку, и спросил дрожащим голосом:

– Нюта! – ахнула Валя. – Ой! Но… Она не Вошкина Людмила!

— Кто?!

— Некромант, естественно. А теперь помолчи немного.

– Бошкина, – поправил Макс. – Понимаю, вы удивлены. Но Анна – это Людмила. Как вы с ней познакомились?

Арчи испуганно замер, не зная, принимать ли мое заявление о некроманте всерьез. Я настроился, прислушался и позвал мысленно:

— Крис… Кристоф! Целая минута ожидания и наконец: — Дарэл?..

Собеседница вдохнула.

— Крис, мне нужна твоя помощь.

— Где ты?

– После смерти Кирюши мне так плохо стало! И физически, и душевно. Бессонница замучила. Один раз сижу на кухне, грохот раздается. Я с соседями по лестничной клетке не общалась, знала, что через стенку бабушка живет, в лифте с ней сталкивалась, здоровалась. Все. И тут вдруг ба-бах! Потом вскрик. Я испугалась, выглянула на лестницу, дверь рядом открыта, выходит молодая женщина.

— Клуб «Хамелеон».

— Еду.

– Простите! Я купила жилье, только сейчас переезд закончила. Мне кухню повесили. Мастера ушли, один шкафчик упал со стены. Разбудила вас?

Арчи, преданно заглядывающий мне в глаза, встрепенулся:

Я ей ответила:

— Ну? Что?

— Ждем.

– Ничего, все равно бессонницей маюсь.

— А он точно придет?

— Обещал. А теперь расслабься и объясни, почему ты так боишься полиции?

Назавтра она пришла с тортиком извиняться. Костик к ней сразу потянулся. Вот мы и подружились.

Расслабиться у Арчи не получалось — он не сводил глаз с темного провала «Лабиринта», где лежала изувеченная им женщина, и периодически нервно вздыхал. Я видел в его воспоминании девушку с неестественно вывернутой окровавленной шеей.

– Везет вам на хороших людей, – медленно произнес Макс, – Анна в соседях оказалась, Кирилл на улице попался. И все такие добрые, хорошие.

— У них в картотеке есть… кое-что на меня. Я отпущен на поруки, и если на меня повесят еще и убийство…

– Ну да, – кивнула Валентина, – добрых людей на свете больше, чем злых. И в каждом злом человеке есть частица доброты.

— Ну и что?

Макс замялся, но потом продолжил:

— Дар, ты не понимаешь! Ты слишком давно не человек! Тебе все равно! Никто не знает твоего адреса, не помнит в лицо, кроме таких же, как ты! А я… родители умрут, если узнают, что их сын — убийца!

– Валентина, хочу вам кое-что рассказать. Понимаю, мои слова могут показаться вам ложью, поэтому Алексей покажет документы.

Я взял его за плечи и развернул к себе, заглядывая не только в глаза, но и глубоко в душу.

– Что случилось? – прошептала Игрунова.

— А что будет с ними, если они узнают, что их сын вампир? Они ведь не в курсе этого?

Макс взглянул на Алексея, тот взял мышку, на экране ноутбука появилось групповое фото.

Арчи закусил губы. Мне показалось — еще немного и он расплачется.

– Во втором ряду крайняя справа Анна Федоровна Павлова, москвичка, золотая медалистка, дочь высокопоставленных сотрудников одной организации, которая предпочитает не распространяться о тех, кто служит в ее рядах. После гибели отца и матери Анна поступила в высшее учебное заведение, которое готовит офицеров для вышеупомянутой структуры. Все фото Анны изъяты, вроде нигде снимков нельзя найти. Но изъять из личных альбомов граждан фотки, которые сделаны вопреки всем приказам «не снимать выпускников», невозможно. Спрашивать: где и как я раздобыл снимок, не стоит. Я его нашел. Точка. Важен результат, а не путь к цели. Анна Федоровна Павлова потом станет Людмилой Сергеевной Бошкиной, агентом, которого удалось внедрить в банду лошаковских. А затем она превратится в Анну Николаевну Михайлову, добрую, сострадательную подругу и соседку Валентины Игруновой. Мы теперь знаем, что мать Вали любила Василия Егоровича Колятина. Девочка вместе с ней жила в доме художника. Интересный штрих: Ксения, мать Егора Волынина, родила сына не от законного мужа, а от Колятина. А еще она лучшая подруга Ларисы Матвеевны Волковой, матери Валентины. Все сплелось в тугой клубок.

— Мальчик, как же ты ухитряешься скрывать?! Это просто невозможно!

Но посмотрим еще раз на фото. Кто стоит рядом с Анной? Выделим лицо, поместим его отдельно, теперь проделаем с ним уже известные манипуляции, изменим прическу, цвет волос, добавим возрастные изменения. Опля! Кто у нас?

— Отец часто уезжает в командировки, его подолгу не бывает дома, а мама… маме я говорю, что работаю по ночам. Я знаю, что так долго продолжаться не может, но… Дарэл, я люблю их, они же не виноваты! Я не могу бросить их!

– Кирюша! – закричала Валя. – Любимый!

— О да! — Я легко оттолкнул его, и парень снова при жался к стене, глядя на меня несчастными, покрасневшими глазами. — Единственное, чего я не понимаю, — зачем Констанс обратила тебя.

— Я очень хороший компьютерщик, прирожденный хакер, я могу взломать любую систему. Констанс говорила, что вам это может быть очень полезно.

— Поэтому полиция интересуется тобой?

– На самом деле мужчину зовут Григорий Антонович Меркулов, – пояснил Алексей, – его отец Антон Иванович служил там же, где папаша Анны, высокопоставленный сотрудник. В советские годы многие предприятия и организации получали землю под строительство дач. Рядовым сотрудникам давали по шесть соток. Начальству поболе. Например, в деревне Снегири жили танцоры, музыканты Большого театра, в Переделкине – писатели, в Ковровке – рабочие, инженеры завода «Красный луч». И у тех, чьи имена старательно скрывали, тоже имелись дачки. Село Юзово. Дачный кооператив «Щит». Обожаю тех, кто давал и дает названия поселкам. «Щит»! Осталось только добавить слово «меч»[1]. А вот план поселения с указанием хозяев. Двенадцатый участок – трехэтажный особняк, семьдесят пять соток, гараж, коттедж охраны. Владелец – Антон Иванович Меркулов. После его смерти, которая случилась несколько месяцев назад, в права наследства вступил Григорий Антонович Меркулов. Одиннадцатый участок – двухэтажный дом с мансардой, восемьдесят две сотки, гараж, здание для охраны. Владелец – Федор Николаевич Павлов. После его кончины все принадлежит дочери, Анне Федоровне. Григорий и Аня жили с детства по соседству на дачах. Они явно знакомы. А вот фото Антона Меркулова, правда очень давнее, он тут молодой и красивый. Но я, как вы уже поняли, волшебник, поэтому вуаля, вот фоточка.

— Да. Однажды я попался, случайно… Но мне удалось выкрутиться. А в этот раз… В этот раз не знаю, что будет.

— Сколько тебе лет?

Валентина приоткрыла рот, а Макс спросил:

— Двадцать.

— Давно ты в клане?

– Узнаете доброго Алексея Ивановича, начальника Кирилла Игрунова? – спросил Макс.

— Четыре месяца.

— Глупый птенец! Констанс знает, что ты продолжаешь общаться с родными?