– Я пришел к нему в номер. Он меня позвал. Он попросил меня принести пистолет Мелеха Гайстика. Хотел на него взглянуть. Не знаю, откуда он знал, что пистолет у меня, я ему не рассказывал никогда. Похоже, он много знал обо мне такого, чего я никогда ему не говорил. И он рассказал мне историю. Как Литвак вынуждал его снова разыгрывать цадика, чтобы заарканить черношляпников. Как он скрывался от Литвака и устал скрываться. Он всю жизнь только и делал, что прятался. И вот он позволил Литваку найти себя снова, но тут же пожалел об этом. Он не знал, что делать. Не хотел продолжать. Не хотел останавливаться. Не хотел быть тем, кем он не был, и не знал, как стать самим собой. И он попросил меня ему помочь.

– Каким образом? – спрашивает Бина.

Герц морщит губы, пожимает плечами и скашивает глаза в темный угол комнаты. Ему почти восемьдесят, и до сих пор он никогда ни в чем не исповедовался.

– Он показал мне свою чертову задачку, этот свой мат в два хода. Сказал, что получил ее от какого-то русского. Сказал, что если бы я попробовал ее решить, то понял бы, что он чувствует.

– Цугцванг, – говорит Бина.

– А что это? – спрашивает Эстер-Малке.

– Это когда у тебя не осталось хороших ходов, – объясняет Бина, – а ходить ты должен.

– Ох эти шахматы, – закатывает глаза Эстер-Малке.

– Это до сих пор сводит меня с ума, – продолжает Герц. – Я так и не смог поставить мат меньше чем за три хода.

– Слон на цэ-два, – произносит Ландсман. – Восклицательный знак.

Герц довольно долго, как показалось Ландсману, с закрытыми глазами обдумывает сказанное, но в конце концов старик кивает:

– Цугцванг.

– Старик, почему ты? – спрашивает Берко. – Вы же едва знали друг друга.

– Он знал меня. Очень хорошо знал, понятия не имею откуда. Знал, как я ненавижу проигрывать. Что я не допущу, чтобы Литвак обтяпал эту глупость. Я не мог. Все, ради чего я трудился всю свою жизнь. – Он кривится, будто у него горько во рту. – А теперь посмотрите, что творится! Они это сделали.

– Ты попал туда через туннель? – спрашивает Мейер. – В гостиницу.

– Какой туннель? Я вошел через парадный подъезд. Может, ты и не заметил, Мейерле, но дом, где ты живешь, не слишком тщательно охраняется.

Еще две или три длинные минуты отматываются со шпули времени. У себя на застекленной лоджии Голди и Пинки бурчат, ругаются и возятся в кроватях, будто гномы в подземелье.

– Я помог ему попасть в вену, – наконец произносит Герц, – дождался прихода. Он был в глубокой отключке, когда я достал пистолет Гайстика. Обернул его подушкой. Гайстиков тридцать восьмой калибр, «детектив спешиэл». Перевернул парнишку на живот. И в затылок. Быстро. Безболезненно.

Он снова облизывает губы, и Берко снова подносит ему прохладный глоток из стакана со льдом.

– Плохо, что ты сам себе не смог все устроить так же хорошо, – говорит Берко.

– Я думал, что поступаю правильно, что так я смогу остановить Литвака. – Голос у старика по-детски жалостный. – Но ублюдки все-таки решили попробовать и без Менделя.

Эстер-Малке снимает крышку со стеклянной банки на столе у дивана и отправляет в рот пригоршню орешков.

– Не скажу, что я ужасно встревожена или перепугана, дорогие мои, – говорит она, вставая с кресла, – но я усталая мамашка на раннем сроке и пойду спать.

– Я постерегу его, лапочка, – говорит Берко. – Вдруг он придуривается. Мы уснем, а он возьмет – и телевизор свистнет.

– Не беспокойся, – говорит Бина. – Он уже под арестом.

Ландсман стоит у дивана, созерцая, как поднимается и опадает грудная клетка старика. Заострившееся лицо Герца все в рытвинах и впадинах, как облупленный наконечник стрелы.

– Плохой он человек, – говорит Ландсман. – И всегда таким был.

– Да, но он восполнил это тем, что был ужасным отцом.

Берко смотрит на Герца долгим взглядом, полным нежности и презрения. С этой повязкой на голове Герц похож на слабоумного свами.

– Что будешь делать?

– Ничего. А что я, по-твоему, должен сделать?

– Не знаю, после всего, что тут творится. У тебя такой вид, будто ты настроен что-то сделать.

– Что?

– Об этом я тебя и спрашиваю.

– Ничего я не буду делать, – говорит Ландсман. – Что я-то могу?

Эстер-Малке провожает Бину и Ландсмана до входной двери. Ландсман надевает шляпу.

– Ну и… – говорит Эстер-Малке.

– Ну и… – в один голос отзываются Бина с Ландсманом.

– Вижу, вы уходите вместе.

– Хочешь, чтобы мы ушли порознь? – предлагает Ландсман. – Я пойду по лестнице, а Бина поедет в лифте.

– Ландсман, можно я тебе кое-что скажу? – говорит Эстер-Малке. – Видел все эти беспорядки по телевизору в Сирии, Багдаде, в Египте? В Лондоне? Машины жгут, посольства… А в Якоби видел, что стряслось? Бесновались, как маньяки херовы, радовались этим ужасам и доплясались до того, что пол провалился в квартиру этажом ниже. Две маленькие девочки спали в своих кроватках и погибли под обломками. Вот такое дерьмо нас ожидает теперь. Горящие машины и пляски смерти. Не представляю, где мне придется родить этого ребенка. Этот убийца-самоубийца, мой свекр, спит у меня в гостиной. И все-таки я чувствую между вами удивительную вибрацию. И вот что я вам скажу: если вы с Биной снова решили сойтись, то, прошу прощения, мне только того и нужно!

Ландсман обдумывает сказанное. Кажется, возможны любые чудеса. Что евреи поднимутся и отплывут в Землю обетованную, дабы отведать громадных виноградин и развеять бороды на пустынном ветру. Что Храм будет возрожден немедленно, уже сегодня. Утихнет война, повсюду во вселенной воцарятся мир, изобилие и добродетель, и человечество не раз будет свидетелем тому, как возляжет лев с агнцем. Каждый мужчина будет раввином, а каждая женщина – Священной Книгой, и каждому костюму будет положено по две пары брюк. Мейерово семя, может, уже сейчас путешествует сквозь тьму к искуплению, пробиваясь сквозь мембрану, отделяющую наследие евреев, сотворивших его самого, от наследия евреев, чьи ошибки, скорби, и надежды, и бедствия привели к появлению Бины Гельбфиш.

– Может, мне и правда лучше пешком по лестнице? – спрашивает Мейер Бину.

– Давай, Мейер, валяй, – отвечает Бина.

Но в конце этого долгого пути, у подножья лестницы его ждет Бина.

– Чего ты так долго?

– Пришлось пару раз сделать привал.

– Пора тебе бросать курить. В очередной раз.

– Брошу. Обязательно.

Он выуживает из кармана пачку «Бродвея», в которой осталось еще штук пятнадцать папирос, и с размаху бросает ее в мусорную корзину в вестибюле, словно монетку в фонтан на счастье. Он чувствует легкое головокружение, легкий трагизм. Он уже созрел для широкого жеста, для оперного промаха. «Маниакальность» – вот верное слово.

– Но задержало меня не это, – говорит он.

– Тебе же очень больно, скажешь – нет? Тебе, блин, надо в больнице лежать, а не строить из себя крутого мачо. – Бина, как всегда, тянется обеими руками к горлу Ландсмана, готовая придушить его, чтобы показать, как сильно она его любит. – У тебя же все болит, идиот ты этакий.

– Только душа, душенька моя, – отвечает Мейер. Впрочем, он допускает, что пуля Рафи Зильберблата повредила ему не только скальп. – Просто пришлось остановиться пару раз. Подумать. Или чтобы не думать, не знаю. Каждый раз, как я разрешаю себе, ну, понимаешь, вдохнуть секунд на десять этот воздух, который просто смердит их безнаказанностью, не знаю, мне кажется, я малость задыхаюсь.

Ландсман падает на диван, синюшные подушки которого благоухают крепким ситкинским амбре плесени, сигарет, замысловатой смесью солей океанского шторма и пота с подкладки шерстяной шляпы. Вестибюль «Днепра» весь в кроваво-пурпурном плюше с позолотой, увешан увеличенными изображениями с раскрашенных вручную фотокарточек роскошных черноморских курортов царской России. Дамы с собачками на залитых солнцем дорожках. Гранд-отели, где никогда не принимали евреев.

– Она у меня как камень в желудке, эта наша сделка, – говорит Ландсман. – Лежит – и ни с места.

Бина закатывает глаза, уперев руки в боки, оглядывается на двери. Затем бросает сумку и плюхается рядом с ним на диван. Сколько раз, думает он, она уже бывала сыта им по горло, и все-таки ее терпение до сих пор не иссякло.

– Не могу поверить, что ты пошел на это, – говорит она.

– Знаю.

– Это ведь я здесь подхалим на ставке.

– А то я не знаю.

– Тухэс-ли́кер.

– Это мне нож в сердце.

– Если я не могу рассчитывать, что ты скажешь большим шишкам: «Валите нахер», зачем я тогда тебя здесь держу, Мейер?

И тогда он пытается посвятить ее в рассуждения, которые заставили его пойти на собственную версию этой сделки. Перечисляет те мелочи – консервные заводики, скрипачей, афиши кинотеатра на острове Баранова, – что он лелеял в своей памяти о Ситке, когда соглашался на условия Кэшдоллара.

– Ох уж это мне твое «Сердце тьмы», – вздыхает Бина. – Я больше не высижу этот фильм до конца. – Губы ее сжимаются в жесткое тире. – Ты кое-что упустил, засранец этакий. В своем драгоценном списочке. Один, так сказать, крохотный пунктик.

– Бина…

– Для меня в твоем перечне не осталось места? Потому что в моем ты, блин, на первом месте!

– Как это возможно? Я просто не понимаю, как такое может быть.

– А почему не может?

– Ты знаешь почему. Я подвел тебя. Ужасно подвел. Смертельно.

– Это каким же образом?

– Я заставил тебя сделать это. С Джанго. Не понимаю, как ты вообще можешь меня видеть после этого.

– Заставил меня? Ты думаешь, что заставил меня убить нашего ребенка?

– Нет, Бина, я…

– Дай я кое-что тебе скажу, Мейер. – Она хватает его за руку и больно впивается ногтями в кожу. – В тот день, когда ты сможешь до такой степени распоряжаться мной, тебя спросят: нужен мне сосновый ящик или я обойдусь простым белым саваном? – Она бросает его руку, но потом снова хватает и гладит маленькие красные полумесяцы, выгравированные ее ногтями на его теле. – Б-же, прости меня, тебе больно, Мейер. Прости меня.

Ландсману тоже хочется сказать «Прости меня». Он уже столько раз просил у нее прощения, наедине и в присутствии других, письменно и устно, выверенными официальными фразами и задыхаясь в безудержном спазме: «Прости меня, прости! Я так виноват, прости!» Он просил прощения за свое безумие, за странные выходки, за уныние и злость, за многолетнюю карусель восторга и отчаяния. Просил прощения за то, что оставил ее, и за то, что просил принять обратно, за то, что выбил дверь на старой квартире, когда она отказалась его впустить. Он унижался, рвал на себе рубаху, валялся у нее в ногах. И чаще всего Бина, добрая и любящая, говорила именно то, что хотел услышать Ландсман. Он молил о дожде, и она посылала освежающие ливни. Но ему на самом деле нужен был целый потоп, чтобы смыть с лица земли его злодеяние. Или благословение аида, который уже больше никого и никогда не благословит.

– Ничего страшного, – отвечает Ландсман.

Она встает, идет к мусорной корзине и выуживает оттуда Ландсманову пачку «Бродвея». Достает из кармана куртки покореженную «Зиппо» с эмблемой 75-го Парашютно-десантного полка и прикуривает папиросы себе и Ландсману.

– Мы сделали то, что казалось правильным тогда, Мейер. У нас было мало фактов. Мы знали свои ограничения. И называли их выбором. Но у нас не было выбора. Вообще. Все, что у нас было, – три паршивеньких фактика и карта эрувов, карта наших собственных ограничений. То, что мы знали, мы бы не смогли пережить. – Она достает шойфер из торбы и вручает его Ландсману. – Вот и сейчас, если ты спросишь меня, а я думаю, ты спросишь, я скажу, что и сейчас у тебя вообще нет выбора.

И пока он так сидит с мобильником в руке, она открывает раскладушку, набирает номер и сует телефон ему в руку. Он подносит его к руке.

– Деннис Бреннан слушает, – говорит глава и единственный сотрудник Ситкинского бюро одного из ведущих американских изданий.

– Бреннан, это Мейер Ландсман.

Ландсман снова медлит. Он зажимает микрофон мобилки пальцем.

– Скажи ему, пусть тащит сюда свою огромную башку, чтобы поглядеть, как мы арестуем твоего дядюшку за убийство, – говорит Бина. – Скажи, что у него двадцать минут.

Ландсман пытается положить на одну чашу весов судьбы Берко, дяди Герца, Бины, евреев, арабов, всей этой бездомной обездоленной планеты, а на другую – обещание, данное миссис Шпильман и самому себе, хотя сам он уже утратил веру и в судьбу, и в обещания.

– Я не обязана была дожидаться, пока ты дотащишь по этой вшивой лестнице свою драную шкуру, – сообщает ему Бина. – Так и знай. Я могла просто взять и выйти в эту гребаную дверь.

– Ага, и почему не вышла?

– Потому что я знаю тебя, Мейер. Я знаю, о чем ты там думал, слушая Герцевы байки. Я видела, что тебе необходимо кое-что сказать. – Она отодвигает мобильник от его губ и прижимается к ним своими губами. – Так скажи же наконец. Я устала ждать.

Сколько раз, сколько дней подряд Ландсман думал о том, что разминулся с Менделем Шпильманом, что, будучи совсем рядом с ним в ссылке в гостинице «Заменгоф», упустил свой единственный шанс на какое-то подобие искупления. Но больше нет Мошиаха в Ситке. У Ландсмана нет иного дома, иного будущего, иной судьбы, кроме Бины. И их земля обетованная – его и ее – была ограничена лишь пределами их свадебного полога, потрепанными уголками удостоверений международного братства, члены которого несут свои пожитки в переметной суме, а мир свой – на кончике языка.

– Бреннан, – говорит Ландсман, – у меня есть для тебя одна история.

От автора

Искренне благодарен за помощь перечисленным ниже людям, произведениям, веб-сайтам, организациям и учреждениям.

Колония Макдауэлла из Питерборо, штат Нью-Гэмпшир; Давия Нельсон; Сьюзи Томпкинс-Бьюэлл; Маргарет Грейд и персонал «Манькиного дома в Инвернессе», Инвернесс, штат Калифорния; Филип Павел и персонал отеля «Шато-Мармон», Лос-Анджелес, Калифорния; Бонни Пьетила и все ее земляки из Спрингфилда; Пол Гамбург из отдела иудаики библиотеки Калифорнийского университета; Ари Й. Кельман; Тодд Хасак-Лоуи; Роман Сказкив; Государственная библиотека Аляски, Джуно, штат Аляска; Ди Лонгенбау и книжный магазин «Обзерватори букз», Джуно, Аляска; Джейк Бассет и Управление полиции Окленда; Мэри Эванс; Салли Уилкокс, Мэтью Снайдер и Дэвид Голден; Девин Макинтайр; Кристина Ларсен, Лайза Эглинтон и Кармен Дарио; Элизабет Гаффни, Кеннет Туран, Джонатан Летем; Кристофер Поттер; Джонатан Бёрнам; Майкл Маккензи; Скотт Рудин; Леонард Уолдмен, Роберт Шейбон и Шерон Шейбон; Софи, Зик, Ида-Роуз, Абрахам Шейбон и их мать; «Мессианские тексты» Рафаэля Патая (The Messiah Texts, Raphael Patai); «Современный англо-идишский и идиш-английский словарь» Уриэля Вайнрайха (Modern English-Yiddish Yiddish-English Dictionary, Uriel Weinreich); «Наша компания» Дженны Джослит (Our Gang, Jenna Joselit); «Толкование идиша» Бенджамина Гаршава (The Meaning of Yiddish, Benjamin Harshav); «Благословения, проклятия, упования и опасения: психоостенсивные формулы на идише» Джеймса Мэтисоффа (Blessings, Curses, Hopes and Fears: Psycho-Ostensive Expressions in Yiddish, James Matisoff); «Англо-идишский словарь» Александра Гаркави (English-Yiddish Dictionary, Alexander Harkavy); «Американский клезмер» Марка Злобина (American Klezmer, Mark Slobin); «Против культуры: развитие, политика и религия индейской Аляски» Керка Домбровски (Against Culture: Development, Politics, and Religion in Indian Alaska, Kirk Dombrowski); «Придет ли когда-нибудь время? Сборник тлинкитских первоисточников» под редакцией Эндрю Хоупа III и Томаса Ф. Торнтона (Will the Time Ever Come? A Tlingit Source Book, Andrew Hope III and Thomas F. Thornton, eds.); «Шахматный художник» Дж. К. Холлмана (The Chess Artist, J. C. Hallman); «Шахматные радости» Хайнриха Френкеля (The Pleasures of Chess, Assiac [Heinrich Frenkel]); «Сокровищница шахматного знания» под редакцией Фреда Рейнфилда (Treasury of Chess Lore, Fred Reinfield, ed.); «Менделе» (http://shakti.trincoll.edu/~mendele/index.utf-8.htm); «Чессвиль» (www.chessville.corn); Иосиф Гавриил Беххофер и его «Эрувы на территории современных метрополий» (http://www.aishdas.orgjbaistefilajeruvpl.htm); Онлайн-словарь идиша (www.yiddishdictionaryonline.сom); Кортни Ходелл, издатель и спасительница этого романа.

Братство «Ру́ки Исава»[73] появилось в книге с любезного разрешения Джерома Чарина, его председателя и пожизненного президента. Цугцванг Менделя Шпильмана разработан равом Владимиром Набоковым и представлен в его сочинении «Память, говори»[74].

Роман «Союз еврейских полисменов» набран на компьютерах «Макинтош» с использованием программ Devonthink Pro и Nisus Writer Express.

Словарь

Ав – пятый месяц года, если отсчитывать месяцы от нисана, как требует еврейская традиция. Соответствует приблизительно июлю.

Адиёт – идиот.

Аид – еврей.

Бар-мицва – празднование религиозного совершеннолетия еврейского мальчика.

Бат-мицва – буквально «дочь заповеди», празднование религиозного совершеннолетия еврейской девочки.

Башерт — суженый, суженая.

Бер – медведь.

Бет Тиккун – Бет – буква алфавита, символ центра. Тиккун – возвращение божественных искр Божеству.

Блат – газета, лист.

Воршт – жаргон музыкантов на идише, буквально «колбаса», кларнет.

Габай – должностное лицо в еврейской общине или синагоге, ведающее организационными и денежными делами. В период римского владычества габаями называли, очевидно, евреев-мытарей (сборщиков налогов) на службе имперского фиска. В Новое время габаем именуют преимущественно выборного старосту синагоги (в основном у ашкеназов), а также своего рода управляющего хозяйственными делами при хасидском цадике.

Ганеф – вор, негодяй.

Гой – нееврей.

Диббук – демон.

Досы – ультраортодоксальные евреи.

Йеке – немецкий еврей.

Йорцайт – годовщина смерти. Ряд поминальных обрядов, которыми отмечают йорцайт близких родственников.

Кадиш – молитва «Кадиш» – буквально «освящение», то есть освящение и прославление святости Всевышнего. Главное предназначение кадиша – быть молитвой человека, находящегося в трауре после смерти близкого родственника.

Кайнахора – оберег, заклинание от сглаза.

Клезмер – музыкант, исполняющий еврейскую музыку.

Клезморим – песни на идише.

Кнейч – фетровая шляпа с продольным заломом, которую носят простые любавичские хасиды.

Кибицер – наблюдатель за игрой; посторонний наблюдатель, предлагающий свои советы; болельщик.

Кошер – термин в иудаизме, означающий дозволенность или пригодность чего-либо с точки зрения Галахи.

Креплах – блюдо еврейской кухни, треугольные пельмени, символизирующие трех патриархов: Абрама, Исаака и Якова.

Кундиман – классическая филиппинская любовная песня.

Ладино – сефардский язык.

Латке – картофельные оладьи. Здесь: сленговое слово, означающее полицейского в форме, головной убор которого по форме напоминает оладью.

Литваки – территориально-лингвистическая подгруппа ашкеназских евреев, носители северо-восточного, или литовского, диалекта идиша. Этот диалект был исторически распространен на территории большей части современной Белоруссии, Литвы, Латвии, в некоторых прилегающих районах России и Польши.

Лихт – свет.

Люфтменш – человек без определенного рода занятий.

Мазел – знак удачи. Мазел тов – удачи тебе, поздравляю.

Мезуза (ивр., букв. «дверной косяк») – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента духсустуса из кожи ритуально чистого (кошерного) животного, содержащий часть текста молитвы «Шма Исроэль». Пергамент сворачивается и помещается в специальный футляр, в котором затем прикрепляется к дверному косяку.

Миква – в иудаизме водный резервуар для омовения (твила) с целью очищения от ритуальной нечистоты.

Момзер – ублюдок, наглец.

Ноз – нос, здесь: полицейский.

Нох амол – еще раз, снова.

Ойсштелюнг – выставка.

Пацер – неопытный игрок в шахматы, плохой игрок.

Пилпул – собирательный термин, обозначающий методы талмудических дискуссий, в частности выявляющие тонкие правовые, концептуальные и тому подобные различия. Название «пилпул» происходит от слова «пилпел» – «перец», что указывает на остроту ума, проявляющуюся в подобных обсуждениях.

Пишер – ссыкун.

Поляр-Штерн – Полярная звезда.

Пушке – коробка для сбора пожертвований.

Ребецин – супруга раввина.

Решус-харабим – все, что находится за пределами дома ортодоксального еврея в Шаббат, место, куда еврею нельзя выходить.

Смиха — документ, подтверждающий звание раввина.

Сукка – крытое зелеными ветвями временное жилище, шалаш, в котором, согласно библейскому предписанию, евреи обязаны провести праздник Суккот.

Талес, или талит-катан – четырехугольная ритуальная накидка иудеев с отверстием для головы и четырьмя кистями по краям; может носиться под одеждой, но кисти всегда должны быть выправлены поверх брюк.

Татэ – отец, папа.

Текиа – звук, производимый шофаром.

Тохубоху – хаос.

Тухэс-ликер – жополиз.

Тфилин, или филактерии (букв. «охранные амулеты») – элемент молитвенного облачения иудея: две маленькие коробочки (батим, букв. «домики») из выкрашенной черной краской кожи кошерных животных, содержащие написанные на пергаменте отрывки (паршиот) из Торы.

Унтерштат – Нижний город.

Форшпиль – прелюдия, торжество в честь невесты.

«Хаей Сара» – одна из 54 недельных глав – отрывков, на которые разбит текст Пятикнижия (Хумаша). Глава «Хаей Сара» – пятая по счету глава Торы – расположена в первой книге «Брейшит». Имя свое, как и все главы, получила по первым значимым словам текста (ва-ихью хаей Сара – «И была жизнь Сары…»).

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб.

Хаскама – официальное письмо с одобрением раввината.

Хотцплотц – край света, «у черта на рогах», «медвежий угол».

Хупа – свадебный балдахин – кусок ткани, устанавливаемый на четырех шестах, либо талит, – большое молельное покрывало, которое держат натянутым за углы. Как правило, хупа устанавливается под открытым небом. Под этим балдахином происходит обряд бракосочетания, поэтому говорят: «поставить хупу», «стоять под хупой». Непосредственно под хупой стоят жених и невеста, их родители и раввин, проводящий свадьбу. Хупа символизирует дом жениха, в который он вводит невесту.

Хуцпа – наглость, дерзость.

Цадик ха-дор – праведник поколения.

Цимес – сладкое блюдо из моркови, тушенной с черносливом. В переносном смысле – радость, удовольствие.

Шавуот (Швуэс или Швиес) – Пятидесятница – праздник в иудаизме, отмечаемый 6 сивана, на 50-й день омера. Основной религиозный смысл праздника – дарование евреям Торы на горе Синай при Исходе из Египта.

Шамес – служитель синагоги. Иудейский звонарь, к которому должны являться приезжие евреи. Здесь: детектив, служитель закона.

Шварцер-Ям – Черное море.

Швиц – традиционная гигиеническая еврейская баня.

Шейгец – нееврей.

Шейтль – парик, который носят религиозные еврейки.

Шибболет – библейское выражение, в переносном смысле обозначающее характерную речевую особенность, по которой можно опознать группу людей (в частности, этническую), своеобразный «речевой пароль», который неосознанно выдает человека, для которого язык – неродной.

Шива – семидневный траур (от ивритского слова «шева» – семь). Это траур самого высокого уровня, что предполагает, в частности, и то, что в дни шивы в поведении скорбящего – наибольшее число ограничений. Нельзя весь семидневный период выходить из дому, надевать кожаную обувь, бриться и стричься, сидеть на обычных стульях, диванах или в креслах (принято сидеть на низком табурете или, к примеру, на подушке, положенной на пол).

Шкоц – наглец, бес, негодник.

Шлемиль – бесполезный растяпа, которого легко обидеть.

Шлимазл – неудачник, невезучий.

Шлоссер – механик или наемный убийца.

Шойхет – резник в иудейской общине; человек, занимающийся убоем скота и ритуальной обработкой мяса.

Шолем – мир и гармония, здесь: пистолет.

Шомер – сторож, охранник.

Шофар – древний духовой музыкальный инструмент, бараний рог, в который трубят во время синагогального богослужения. В древности шофар использовался как сигнальный инструмент для созыва народа и возвещения важных событий, а также во время войны. Звуки шофара обрушили стены Иерихона («иерихонская труба»). «Текиа» («трубление») – один из способов игры на шофаре, начинается «текиа» на нижней ноте и переходит к верхней ноте с нарастанием звучности.

Шпилькес – булавки, шпильки, шпилькес ин тухэс – букв. «булавки в заднице».

Штаркер – букв. «силач», здесь: бандит, вооруженный до зубов.

Штекеле – палочка, здесь: продолговатый пончик, обсыпанный сахаром.

Штетл – еврейское местечко, небольшое, как правило, поселение полугородского типа, с преобладающим еврейским населением в Восточной Европе в исторический период до холокоста.

Штинкер – вонючка; в уголовной среде – стукач.

Штраймл – меховая шапка, как правило, из лисьего меха, которую носят последователи большинства течений хасидизма по различным торжественным поводам.

Шуль – синагога, школа.

Элул – двенадцатый месяц еврейского календаря (шестой, считая от Исхода евреев из Египта). Элул длится 29 дней и приходится на вторую половину августа и первую половину сентября григорианского календаря.

Эрец-Исраэль – страна Израильская.

Эрув – особая территория, в пределах которой религиозные евреи могут нести или передвигать какие-либо предметы в Шаббат (который длится от заката в пятницу до заката в субботу), не нарушая еврейского закона, запрещающего делать что-либо в этот период. Есть более 200 эрувов в мире.



Десять лет назад я написал вызвавшее волну нареканий эссе о разговорнике 1958 года издания «Скажите это на идише», который показался мне и горьким, и забавным. «Где бы находилось это сказочнейшее королевство на свете, куда можно было бы захватить сей разговорник для путешественника, если бы никогда не случилось холокоста?» – спрашивал я сам себя. Разговорник подразумевал некую потрясающую «Страну идиша», место, где вам могла пригодиться фраза «Помогите, мне нужно наложить жгут» (вдумчиво предусмотренная разговорником). Едва эссе вышло, как на меня набросились с обвинениями, дескать, я насмехаюсь над языком и преждевременно объявил о его кончине. Я и не подозревал, что почтенные авторы разговорника, Уриэль и Беатрис Вайнрайх[75] составили эту книжку по просьбе издателя, потому что в пятидесятые годы прошлого столетия идиш был довольно распространен в Израиле и в еврейских анклавах по всему миру. Реакция моя была двойственной. Мне не понравилось, что меня ткнули носом в мое невежество. Было стыдно и совестно. Как хороший еврейский мальчик, я ощутил, что неуважительно отнесся к старшим, причинил им боль и заставил за меня стыдиться. Но еще меня охватили раздражение и злость. «Цалоше», если на идише: «Ах, вас оскорбила статья? Вот я сейчас целый роман напишу – будет вам оскорбление чувств. Ну, погодите!»

Путеводитель по стране призраков

Майкл Шейбон

Данная статья, воспроизводящаяся с любезного разрешения автора, была впервые опубликована в журнале «Civilization» в июньско-июльском выпуске 1997 года, а затем в журнале «Harper’s» в октябре 1997 года.



Пожалуй, самая печальная книга в моей библиотеке – разговорник «Скажите это на идише» под редакцией Уриэля и Беатрис Вайнрайх, опубликованный издательством «Довер букз»[76]. Мой экземпляр был новехоньким, я купил его в 1993 году, но самое первое издание увидело свет еще в 1958-м. Как было сказано на задней стороне обложки, книга является частью «доверовской» серии «Скажите это…», о которой я вообще знать не знал. Мне никогда не попадались ни «Скажите это на суахили», ни «Скажите это на хинди», ни «Скажите это по-сербохорватски», да и не бывал я ни в одной из стран, где эти разговорники мне пригодились бы. И само собой, ни разу я не был и в той стране, где полезно было бы иметь в кармане книжицу «Скажите это на идише». Уверен, что и никто там не бывал.

Впервые увидев «Скажите это на идише» на стеллаже большого сетевого супермаркета в округе Ориндж, Калифорния, я не поверил, что книжка настоящая. Единственный экземпляр пылился в языковой секции, в самом низу алфавита. Точь-в-точь как книга из рассказа Борхеса – единственная в своем роде, необъяснимая, а может, и вообще фальшивая[77]. С самого начала меня поразила в ней, как ни парадоксально, ее заурядность, те совершенно обыденные выражения, которые вынесены анонсом на обложку. «Никакой другой РАЗГОВОРНИК ДЛЯ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ, – утверждается там, – не обладает всеми важнейшими качествами, присущими данному изданию». И книга похваляется «более чем тысячью шестьюстами актуальных статей» (актуальных!), «простой для произношения транскрипцией» и «прочным переплетом, препятствующим выпадению страниц».

Внутри «Скажите это на идише» исправно преподносит все, что так заманчиво обещает обложка. Воистину предусмотрены все возможности: все случайности, бедствия и приключения (кроме любовных), могущие постичь путешественника, сведены в рубрики «Покупки», «Парикмахерская и салон красоты», «Закуски» и «Затруднения», где содержатся все тысяча шестьсот актуальных статей, от номера 1 – «да» и до номера 1611 – «ширинка», которую «Скажите это на идише» передает латинскими буквами как BLITS-shleh-s’l. Есть тут слова, которые помогут чужестранцу посетить почту, купить почтовые марки на идише, сходить к доктору, чтобы облегчить krahmpf[78] (1317), случившиеся из-за того, что он объелся LEH-ber mit TSIB-eh-less[79] (620) в дешевом res-taw-RAHN (495), расположенном на EH-veh-new[80] (197), неподалеку от haw-TEL[81] (103). Отчасти абсурд и нелепица «Скажите это на идише» объясняется тем, что разговорник содержит дежурный набор фраз серии «Скажите это…» в целом. Если принять как должное существование современного разговорника на идише, то идишские версии таких фраз, как: «Где я могу получить карту социального страхования?» и «Не поможете ли поднять машину домкратом?», воспринятые в контексте книги как часть стандартной серии, становятся понятнее. Но, пристальнее вглядываясь в примеры, избранные для разнообразных, якобы стандартных рубрик, обнаруживаешь, что Вайнрайхи, действительно выступавшие здесь редакторами и тщательно отбиравшие предположительно полезные фразы, решили, к примеру, вставить идишский перевод английских названий нижеследующих блюд, ни одно из которых не сыщешь под рубрикой «Продукты питания» в разговорнике суахили, японском или малайском: тушеная капуста, креплах, блинчики, маца, локс, говяжья солонина, селедка, кугель, цимес и зеленые щи. Тот факт, что большинство этих названий без особого труда нашло себе эквивалент на идише, предполагает, что «Скажите это на идише» издавался в расчете на определенного читателя – читателя, который посещает или собирается посетить определенное место, где для него найдутся и ahn OON-tehr-bahn (метро), и geh-FIL-teh FISH (фаршированная рыба).

Что они имели в виду, эти Вайнрайхи? Был ли оригинальный разговорник 1958 года лишь репринтом более раннего издания, не столь душераздирающе неправдоподобного? В какое время в мировой истории существовало место на земле, которое держали в уме Вайнрайхи, – место, где на идише говорили не только врачи, официанты и кондукторы в троллейбусах, но и клерки авиакомпаний, турагенты, капитаны паромов, служащие казино? Место, где можно снять летний домик у хозяина, говорящего на идише, посмотреть фильм на идише в кинотеатре, завить «волну» у говорящего на идише парикмахера, отполировать ботинки у мальчишки-чистильшика, говорящего на идише, и поставить мост у говорящего на идише дантиста? Если же, что кажется вернее, книга впервые вышла в 1958 году, через десять лет после образования государства, отвернувшегося от идиша раз и навсегда и обрекшего этот язык наблюдать, как один за другим уходят из жизни последние его носители в стремительной гонке на вымирание с самим двадцатым веком, трагические очертания шутки разрастаются шире, и намерения Вайнрайхов становится еще труднее угадать. Усилия авторов кажутся совершенно бесплодными, этакий жест горестной надежды, прощальная мечта, утопический порыв, обернувшийся жестокостью и иронией.

Вайнрайхи с математической точностью очертили контуры мира, фантастической земли, где вам следует знать, как будет на идише:



250. Какой (у вас) номер рейса?

1372. Помогите, мне нужно наложить жгут.

1379. Вот мои документы.

254. Могу я добраться на корабле/пароме до ___?



Пробел в последней фразе, невосполнимый пробел этот, мучает и искушает меня. Куда бы я мог уплыть на корабле/пароме в компании заботливых попутчиков Уриэля и Беатрис Вайнрайх, отчалив от каких берегов?

Я мечтал в двух вероятных направлениях. Во-первых, это могла быть современная независимая держава, весьма схожая с Государством Израиль – назовем его Государством Исроэль, – послевоенная родина, образованная во времена нравственного кризиса, расположенная, возможно, но не обязательно, в Палестине. А может – на Аляске или на Мадагаскаре. Наверное, здесь меньшинство сионистского движения, выступавшее за утверждение идиша в качестве еврейского государственного языка, возобладало над своими многочисленными оппонентами – поборниками иврита. На идише печатают деньги, где основная единица – герцль[82], или доллар, или даже злотый. Футбольные матчи комментируют на идише, банкоматы говорят на идише, идишские надписи на собачьих ошейниках. Публичные дебаты, частные беседы, шутки и причитания – все это звучит не на ново-старом, отчасти искусственном языке вроде иврита, собранном из блоков небоскребе, который все еще строится и где несколькими поколениями заселены лишь самые нижние этажи, нет – это древний полуразрушенный дворец языка, в котором даже мельчайший кирпичик – словечко «ну» – способно выразить лукавство, нежность, насмешку, любовь, несогласие, надежду, скептицизм, скорбь, сладострастный порыв и подтвердить наихудшие опасения.

Вероятные последствия этой смены официального языка «еврейской родины» – смены незначительной или фундаментальной, в зависимости от ваших взглядов на человеческий характер и его подоплеку, – трудно разложить по полочкам. Не могу отвязаться от мысли, что, живя на Ближнем Востоке, этот народ, говорящий на сугубо европейском языке, выпирал бы среди своих соседей даже сильнее, чем нынешний Израиль. А вот интересно, евреи средиземноморского Государства Исроэль обладали бы теми же возмутительными или восхитительными качествами, которые, справедливо или нет, повсеместно принято считать классическими признаками личности сабры[83]: грубость, занозистость, горластость, жесткость, нерелигиозность, упертость, хитрость и напористость? Жизнь в бесконечном состоянии войны или же сам иврит, а может, что-то иное сделало юмор израильтян таким черным, таким колким, циничным, непереводимым? Видимо, такой Исроэль, подобно своему сроднику из нашего мира, имеет все шансы казаться пугающим и даже ужасным местом, где, похоже, применимы следующие реплики из раздела «Затруднения»:



109. Что здесь случилось?

110. Что мне делать?

112. Они меня беспокоят.

113. Уходите.

114. Я позову полицейского.



Представляю себе иной Исроэль, самую молодую страну на Североамериканском континенте, образованную на бывшей территории Аляски во время Второй мировой войны в качестве зоны отселения для евреев из Европы. (Я читал, что Франклин Рузвельт какое-то, очень недолгое время был близок к утверждению подобного плана.) Возможно, после войны в этом Исроэле миллионы евреев-эмигрантов из Польши, Румынии, Венгрии, Литвы, Австрии, Чехии и Германии провели референдум и избрали независимость в составе США. Получившееся в результате государство, конечно же, существенным образом отличается от Израиля. Это холодная северная земля, страна мехов, паприки, самоваров и долгих, восхитительных полярных дней летом. На купленных нами почтовых марках красуются портреты Вальтера Беньямина[84], Симона Дубнова[85], Януша Корчака[86] и сотен других неведомых нам евреев, чьему величию позволено расцвести пышным цветом лишь здесь, в этом мире. Просто абсурдно было бы в этой стране говорить на иврите, этом наречии нарда и миндаля. Такой Исроэль – или, может, стоило бы назвать его Алиэска – что-то вроде еврейской Швеции, социал-демократической, богатой ресурсами, благополучной, устройством и темпераментом куда сильнее схожей со своей ближайшей соседкой – Канадой, нежели с более раскрепощенным своим благодетелем далеко на юге. Конечно, не исключено, что существует некий конфликт между Алиэской и США, длящийся все годы независимости. Какие-нибудь захваченные нефтяные месторождения, конфискованные рыболовецкие суда. Наверняка не все коренные жители довольны последствиями гуманитарной политики Рузвельта и соглашений 1948 года. Скажем, недавно могли возникнуть некоторые проблемы с ассимиляцией евреев Квебека, бежавших от продолжающихся там сепаратистских боев.

Страна Вайнрайхов по природе своей – ностальгическая земля фантазий, кукольный театр с миниатюрными декорациями и мебелью, которую можно расставлять то так, то этак, с разрисованными задниками, на которых мельком разглядишь мерцающие контуры еврейской Охавы, а все горести и печали ее скрыты за сценой, спрятаны в механизмах на хорах, запечатаны под люками в половицах. Но печаль подкарауливает на каждой миле этого, иного пути, куда заманивают нас Вайнрайхи, возможно заманивают без всякого умысла, но во всех ужасных подробностях, которых требует серия «Скажите это…». Печаль водяными знаками проступает сквозь каждую открытку, марку, паспорт, она – привкус каждого блюда, тяжесть каждого чемодана. Ночь напролет завывает она в трубах старых гостиниц. Вайнрайхи возвращают нас домой, в «старую страну». В Европу.

В этой Европе миллионы неубитых евреев произвели на свет детей, и внуков, и правнуков, и прапраправнуков. Там по-прежнему остаются целые деревни, где говорят на идише, а в городах полным-полно тех, для кого идиш – язык кухни и семьи, театра, поэзии, школы. Удивительно, как много среди них моих родственников. Я могу поехать к ним в гости, как американские ирландцы навещают кузенов в каком-нибудь Голуэе или Корке, спать на их странных кроватях, есть их странную пищу и выглядеть точь-в-точь как они. Наверное, кто-то из кузенов сводит меня в тот дом, где родился отец моей матери, или в школу в Вильне, куда дед моего деда ходил вместе с мальчиком Аврамом Каганом[87]. Что до моей родни, то хотя они, без сомнения, худо-бедно изъясняются по-английски, мне обязательно захочется ввернуть пару-тройку подходящих фраз на идише, по большей части чтобы восстановить и упрочить истончившуюся связь между нами. В этом мире, в отличие от нашего, идиш – не жестянка, подвешенная на проволоке, на другом конце которой второй жестянки нет и в помине. Здесь, несмотря на то что вполне обошелся бы и без них, я буду признателен Вайнрайхам за их труд. Кто знает, может, в какой-то глухой польской глубинке я буду вынужден посетить стоматолога, которому прокричу, отыскав нужный номер (1447): «Eer TOOT meer VAY!»[88]

На что похожа такая Европа, населенная двадцатью пятью, тридцатью, а то и тридцатью пятью миллионами евреев? Терпят ли их, презирают ли, игнорируют, а может, они совершенно неотличимы от прочих современных европейцев? На что похож мир, который никогда не нуждался в образовании Израиля, этой твердой песчинки в шарнире, соединяющем Африку и Азию?

Каково это – брать начало из земли, из мира, из культуры, которой больше не существует, из языка, который может умереть уже в этом поколении? Что за фраза мне понадобилась бы, чтобы обратиться к миллионам нерожденных призраков, к которым принадлежу и я?

И что мне теперь делать с этой книгой?