— Ты давай одевайся — я подожду.

— Да уж, действительно, — Найл улыбнулся, представив, как живописно сейчас смотрится со стороны: он так обрадовался, что спрыгнул с кровати, даже не потрудившись хоть что-нибудь на себя накинуть.

Однако Астер ничего не замечала. Ей, вообще, было не до Найла: возмужавший Вайг, похоже, действовал на женские сердца так же неотразимо, как и прежде. Хотя Найл сразу заметил и перемену: брат ласково улыбался симпатичной служанке, но уже не ел ее глазами, как делал это когда-то, едва завидев хорошенькое личико.

«Неужели Дона…»

Вайг уехал из города пауков не один: вместе с ним, несмотря на все его протесты — больше для вида, конечно, — на острова последовала и Дона. Странно, в какой-то момент Найл чуть было не женился на ней сам. Они познакомились в Дире, когда Найл с отцом гостили там несколько дней. Причем, именно Дона обратила на него внимание — Найл тогда был влюблен в принцессу Мерлью. Потом и жители Диры и семья Найла угодили в плен к смертоносцам. Мать Доны погибла, а девушку распределили следить за детьми — дети у смертоносцев содержались в специальном заведении отдельно от родителей. Там Найл и увидел ее снова; и был поражен: из робкой угловатой девочки Дона превратилась в хорошенькую стройную девушку. У него даже перехватило дыхание, когда она бежала ему навстречу. А какой восторг он испытал, когда Дона неожиданно оказалась в доме Билла Доггинза…

Они, действительно, любили друг друга. Но все сложилось по-иному: Дона не отходила от умирающего Вайга, так что никто из окружающих больше не сомневался, кого из братьев она предпочла. Теперь у них с Вайгом было уже двое детей…

— Астер, мы будем завтракать в соседней комнате. А оденусь я сегодня сам… Астер! — по слогам повторил Найл.

— Да, мой господин… — кажется, здесь была любовь с первого взгляда.

Через несколько минут Найл, одетый и наскоро умывшийся, сидел напротив брата, а служанка накрывала на стол.

— Все никак не привыкнешь? — лукаво улыбнулся Вайг, когда девушка вышла.

— Нет, — честно признался Найл, накладывая себе в тарелку лепешек. Он сразу понял, в чем дело. Вайг всегда подсмеивался над его нелюбовью ко всяким там церемониям, вроде той, когда одевают сразу две служанки, а тебе только и остается, что поворачиваться, да поднимать и опускать руки.

Конечно же, Вайг хотел — было очень заметно — поговорить о позавчерашнем взрыве, но все никак не решался. Понимая это, и Найл пока не начинал другого разговора. Какое-то время братья молча жевали лепешки, запивая их медом и продолжая обмениваться ничего не значащими фразами. Наконец Вайг не выдержал:

— Как считаешь, кому ты мог помешать? — Слишком многим, — Найл протянул руку, собираясь налить себе еще меда. — А что думаешь ты?

— Не знаю, — Вайг пожал плечами, — но, по-моему, здесь что-то не так.

— В смысле?

— Ну, насколько я понял, взрыв был несильным — никто ведь не пострадал?

Найл инстинктивно шевельнул больной ногой, но согласно кивнул.

Что еще хуже, детей призывают делиться игрушками. На любой детской площадке во всей стране одно и то же безумие. У Леона есть машинка, но тут приходит Бен и хочет ее отнять. Вот-вот хлынут слезы. Но тут же подбегает мама Леона и наставляет своего отпрыска: «Дай Бену поиграть с твоей машинкой, ты сам в нее уже так долго играешь! Ну поделись, давай! Смотри, как Бен обрадуется!..» И она продолжает до тех пор, пока расстроенный Леон без всякого желания и со слезами на глазах не отдаст свою машинку. При том, что это его машинка, черт возьми!

— Однако готовил его кто-то знающий: другой бы просто не смог взорвать, не поджигая пороха.

— Не смог, — снова согласился Найл.

Способность не париться из-за мелочей практически дается детям при рождении. Это как у собаки: если с вещью нельзя играть или съесть ее – задери над ней лапу и беги дальше.

— Вот и прикинь: человек умеет взрывать издали, к тому же в нужный момент, и вдруг не знает, сколько пороху надо насыпать, чтобы грохнуло, как следует. Мне кажется, такое бывает, если надо всего лишь…

На самом деле дети ведут себя в соответствии с принципом желания, а не принимают сознательные решения. Этот принцип работает так:

— Напугать, — Найл задумчиво крутил в руках пробку от графина.

шоколад = хорошо = съесть его как можно больше.


«Напугать — предположим, убивать не собирались. Но и о том, что им нужно, пока ни намека — значит, в ближайшее время предпримут что-нибудь еще. Или уже… предприняли…» — он заткнул графин, но не поставил его на место, продолжая держать на весу.

Только после того, как у них пару раз схватит живот, этот принцип подвергается сомнению.

Ну конечно же — ночью. Кто-то коснулся его сознания и выбрал для этого на редкость подходящий момент: засыпающий человек ведь особенно уязвим. Но тогда… — Найл похолодел — тогда за ним наблюдают. Мысленно, на расстоянии, а он даже не замечает…

В подростковом возрасте все резко усложняется, по крайней мере для большинства. Мнение других становится невероятно важным. И это касается не только прически, музыкальных предпочтений и одежды, но и собственной персоны. В это время, когда подросток крайне неуверен в себе и сбит с толку, ему необходимы ориентиры. Поэтому он пытается соответствовать образу, который прошел проверку мнением окружающих. Чаще всего, сверстников.

— Так ты со мной согласен?

Неудивительно, что нас можно смутить так легко. С самого детства нас учат быть любезными, не раздражать окружающих и проявлять уважение.


— Пожалуй, — Найл наконец поставил на место злополучный графин. Позавчерашние события предстали вдруг в совершенно ином свете.

Девушкам это дается тяжелее, чем юношам. Потому что им еще приходится иметь дело с таким неясным концептом, как «ролевая модель женщины», а также с тем, что внушают им бьюти-блогеры, знаменитости, и в особенности Хайди Клум.[1] Мой трехлетний сын как-то посмотрел рекламу по телевизору и очень точно выразил эту идею: «Там тетя голая, а дядя разговаривает». Именно поэтому девушки чрезмерно переживают из-за внешнего вида. Причем некоторые делают это всю жизнь.

Если за ним вели телепатическое наблюдение, то не исключено, что оттуда могло прийти и предупреждение о взрыве. Ведь почувствовал же он какой-то импульс, заставивший ни с того ни с сего отскочить в сторону? Возможно, подобный сигнал тревоги или, вернее, мысленный приказ получили и гужевые: они тоже не пострадали, хотя и находились рядом.

Пожалуй, с внешнего вида и начнем.

По крайней мере это можно было проверить. Однако теперь вставал вопрос, надо ли посвящать во все брата. Стоит ли подвергать его излишней опасности? Почему-то Найлу казалось, что таким образом он привлечет к Вайгу чье-то пристальное внимание.

1

— Ты что-то совсем не ешь.

Личность

Следом за Вайгом Найл машинально перевел взгляд на недоеденную, уже остывшую лепешку — выглядела она неаппетитно.

• В задницу идеальную фигуру

Послушно подцепив из общего блюда другую, горячую, Найл вдруг с удивлением поймал себя на том, что не испытывает никакого удовольствия от общения с братом. Больше того, даже не знает, как и о чем с ним говорить: о взрыве — опасно; о Доне и детях — почему-то не поворачивался язык; о приручении насекомых (именно этим Вайг сейчас и занимался) казалось неинтересным. А говорить просто так, ни о чем…

• В задницу внешний вид вообще

Его «спасло» появление Нефтис. Неподдельная радость, видимо, отразилась в глазах Найла, и женщина не могла этого не заметить. Во всяком случае исполнять приказ своего господина: доставить — и поскорей — пред его светлы очи гужевых Аранта и Нита, она полетела, как на крыльях.

• В задницу самосовершенствование

— Думаешь, они смогут тебе чем-нибудь помочь? — опять первым заговорил Вайг.

— Вряд ли, — без особого энтузиазма отозвался Найл. — Хотя все может быть.

• И еще кое-что тоже в задницу

В ожидании гужевых они, как и в начале разговора, обменялись несколькими общими фразами. И Найл, который больше смотрел в тарелку, делая вид, что у него наконец-то проснулся аппетит, совершенно не заметил, как пристально за ним наблюдает Вайг…

О, это неопределенное убеждение, будто нужно что-то улучшить в своем внешнем виде. Бедра постройнее, а кошелек потолще. Побольше уверенности в себе и поинтереснее сексуальная жизнь. Неплохо бы еще заняться спортом. Но ладно, давайте начнем с шоколада.

Арант и Нит, без сомнения, выросли в городе пауков: оба высокие, сильные, с удивительно правильными чертами лица. Особенно броской была красота Нита: белые слегка волнистые волосы в сочетании с черными бровями, черной бородой и неправдоподобно синими глазами. В общем, один из шедевров селекции смертоносцев, целенаправленно занимавшихся выведением красивых и здоровых слуг, однако подобные опыты часто приводили и к полному вырождению: в квартале рабов на каждом шагу попадались красивые, но совершенно пустые, бессмысленные лица. Последнее относилось и к сознанию этих существ — назвать их людьми как-то не поворачивался язык.

Обычно у каждого есть норма веса, когда мы не голодаем и не объедаемся (новогодние праздники не в счет). Как правило, эта норма совершенно не соответствует той отметке, которая необходима для так называемой идеальной фигуры.

Не отличались умом и те, кто все же не был забракован хозяевами. Внешние впечатления и собственные мысли особенно здесь не задерживались, поэтому ожидать, что память гужевых зафиксировала какой-то там приказ или импульс, было по меньшей мере наивно. Слишком уж естественным казалось это для приученного подчиняться мозга. Со временем Найл настолько привык к подобному положению вещей, что даже перестал удивляться. Но сейчас словно бы вдруг взглянул на все совершенно другими глазами и ужаснулся. Ужаснулся жестокости тех, кто настолько выхолостил, вывел из строя такую совершенную, чуткую систему, как человеческий мозг.

В задницу идеальную фигуру

У Найла даже появились сомнения: а могло ли такое, вообще, произойти?

С каким-то безумным отчаянием Найл задавал вопрос за вопросом, пытаясь пробудить воспоминания в головах этих молодых парней. Он надеялся почти на чудо — на то, что где-то там, возможно, существует тайный, скрытый уголок, куда не добрались безжалостные смертоносцы.

Идеальная фигура – или то, что под этим подразумевается – была у меня в последний раз в двенадцать лет. С тех пор «идеал» и «фигура» стали двумя параллельными вселенными, которые больше не смогут пересечься. Между ними даже не установлено никаких дипломатических связей. С тринадцати лет, в нежном подростковом возрасте (и я не постесняюсь сказать, что с тех пор прошло уже много лет), мне каждое лето приходилось втягивать живот. На озере, на море и на пруду с июня по август я дышала только совсем неглубоко. А в восьмидесятые, когда в моду вошло полное отсутствие живота, я вообще задерживала дыхание. Даже удивительно, что я осталась после этого живой.

Странное дело, оба парня пребывали в уверенности, что отскочили в сторону, услышав взрыв, и, конечно, ошибались: в таком случае от них осталось бы ровно столько же, сколько и от повозки. Несомненно, сигнал (если он, действительно, был) поступил на несколько секунд раньше. Зато насчет того, где стояла повозка в момент взрыва, когда именно ее подогнали к зданию и как Арант, падая, содрал себе кожу на локте, Найл получил полноценную информацию. Но вот обнаружить в мозгу гужевых более тонкие детали, к сожалению, пока никак не получалось.

Самое странное – в реальной жизни мне встречаются разные женщины, и я нахожу их особенно привлекательными именно тогда, когда они подают себя очень уверенно.


Постепенно даже привыкшие к беспрекословному подчинению слуги пауков начали испытывать нетерпение: переминаться с ноги на ногу, украдкой поглядывать на окно. Заметив это, Найл решил, что на сегодня, пожалуй, достаточно, и, сделав еще одну, бесполезную попытку, наконец их отпустил.

Между тем я понемногу расслабилась – но только внешне. Я до сих пор ловлю себя на том, что всегда сижу на передней части стула, потому что так ноги выглядят стройнее. Я просто когда-то к этому привыкла. Это произошло само собой, точно так же, как люди с плохими зубами смеются, машинально прикрывая рот рукой.

— А ты изменился.

Я знаю, что в этой жизни у меня уже не получится достичь идеальной фигуры. Тем не менее, сохраняется чувство, будто я должна сделать что-то со своим телом.

— Что? — Найл был настолько занят своими мыслями, что не сразу сообразил.

Словно письмо от службы приставов с требованием вернуть долг, в шкафу лежат те самые заветные джинсы – меньше ровно на один размер. Если бы они могли, они бы презрительно поднимали бровь каждый раз, когда я в трусах оказывалась перед шкафом.

— Только без обид, ладно? — Вайг раскраснелся от выпитого меда, но глаза казались совершенно трезвыми и непривычно холодными. — Помнишь, однажды на охоте ты вдруг почувствовал, что в кустах кто-то есть?

Самое странное – в реальной жизни мне встречаются разные женщины, и я нахожу их особенно привлекательными именно тогда, когда они подают себя очень уверенно.

— Сверчок «сага»? — сразу вспомнил Найл. Этот был знаменательный день в его жизни; еще бы: взрослые охотники впервые отнеслись к нему всерьез.

Да, привлекательными, вместе с их огромным носом, спутанными волосами, широкими бедрами или выпирающим животиком.

Наверное, во всем виновата вот эта чушь с «тетя голая, а дядя разговаривает», которая бросилась в глаза даже ребенку. Так или иначе, пора спросить себя:

— Да. Тебе тогда только что исполнилось одиннадцать, но если бы не ты… Так вот, я никогда не говорил: с тех пор я ничего не боялся, если был рядом с тобой, но сейчас… — Вайг остановился, видимо, подбирая слова. — Ты потерял чутье, брат. И еще: ты стал очень похож на Каззака. Только ты хуже: Каззак считал себя выше всех, но хотя бы этого не скрывал, а ты… ты боишься признаться даже себе.





Похоже, Вайг собирался что-то добавить, но не успел: стекло со звоном разбилось, и здоровенный булыжник, пролетев у самой головы правителя, ударился сначала в стену, а затем с глухим стуком упал на ковер.

Новые решения нужно воплощать в жизнь. И вот я – научного интереса ради – беру выходной и еду с подругой Анной купаться. Я начинаю рассказывать ей о своей новой идее, и она тут же бросает косой взгляд на мою задницу. «Эй!»

Вайг бросился к окну. Внизу истерически кричала какая-то женщина. Люди в панике метались по площади, пытаясь найти хоть какое-нибудь укрытие. Лишь некоторые, видимо, из тех, кто посмелее, а, возможно, наоборот, совершенно парализованные страхом, стояли неподвижно, глядя куда-то вверх.

Приехав, мы положили полотенца на траву, и когда Анна стянула с себя легкое платье, я снова вдруг почувствовала зависть, глядя на ее длинные стройные ноги, плоский живот и линию бедер, на которых едва ли отложился один пончик. Анна веган и ест только экологически чистые продукты, не употребляет белый сахар и пшеничную муку, лактозу и замороженную пищу. Не говоря уже о периоде, когда она пыталась питаться только светом, из-за чего мы до сих пор над ней подтруниваем.

Следуя их примеру, Вайг поднял глаза и тоже замер: резко выбросив вперед, а затем вобрав в себя блестящую клейкую нить, мощным прыжком перелетел с одного небоскреба на другой и исчез из глаз огромный смертоносец. И почти сразу двери обиталища пауков распахнулись, и вверх по тенетам устремилась погоня…

В следующей жизни у меня будут точно такие же ноги, и я буду каждый день носить мини-юбки, джинсы в обтяжку и облегающие шорты.

Зрелище было настолько впечатляющим, что стало вдруг совсем тихо. Казалось, все на площади, не сговариваясь, разом, затаили дыхание. Потом также — как по команде — выдохнули, и в это мгновение ожила резиденция Найла: стук дверей, голоса, быстрые шаги вверх по лестнице… Не шевелился только сам хозяин. Он словно бы пытался что-то припомнить.

– А у меня в следующей жизни будет красивое декольте, – вздыхает Анна.

«… Но человек к такой власти еще не готов… Человек сделался хозяином Земли, но человек к такой власти еще не готов… Существа на Земле развиваются до тех пор, пока им приходиться работать… с лучшей стороны люди проявляют себя тогда, когда их свободу что-нибудь притесняет… — слова инопланетного существа, именуемого на Земле Богиней Нуадой, сами собой всплывали откуда-то из памяти —… человечество в конечном счете изойдет со скуки…

У нас обеих с собой бикини, и как только я наспех натягиваю свое и предстаю во всей красе, машинально втягиваю живот – и если бы могла втянуть задницу и бедра, то поступила бы с ними так же.

— Я не изойду со скуки…

Я сознательно выдыхаю и расслабляюсь, и живот сползает на свое законное место. – Ляг так, как ты ложишься, когда засыпаешь. Это самая удобная поза, – советует Анна.

— Ты да, но как насчет остальных…» — Найл? — Вайг наконец нашел в себе силы оторваться от окна.

Звучит разумно. Однако у меня не получается расслабиться, я лежу в неудобной скованной позе.

Вместо ответа Найл поднялся, подошел к столу и молча выдвинул верхний ящик. Затем тот, что был под ним, тщательно обшарил его и вытащил крошечный сверкающий диск на тонкой золотой цепочке.

— Ты в порядке?

– Ну, и как ты себя чувствуешь? – спрашивает она чуть позже.

Кивнув, Найл повесил на шею медальон. С непривычки отражатель мысли подействовал слишком сильно: пришлось даже ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Вайг, хотевший было кинуться на помощь брату, почему-то не смог сдвинуться с места.

– Ну, ты когда-нибудь видела фотографии китов, которых выбросило на берег? – отвечаю я вопросом на вопрос.

Стараясь не думать о том, что потом придется расплачиваться, Найл сосредоточился на булыжнике, который теперь мирно покоился в мягком ворсе ковра. И как раз вовремя: словно легкий дымок, ускользало из комнаты присутствие кого-то третьего — невидимого и неощутимого. Хотя…

Я чувствую себя плохо. И на боку, и сидя, и тем более скрестив ноги. Я только больше обращаю внимание на все складки и морщины, которые просто встали между мной и моей желанной настоящей фигурой. Это невесело.

Найл повернулся и осторожно посмотрел на брата. Лицо Вайга выглядело растерянным, будто он только что проснулся и теперь пытается сообразить, где именно.

Внешний вид – это всегда сложная тема.


Полный хаос царил и в его сознании: обрывки мыслей то выстраивались в подобие логической цепочки, то снова рассыпались, с тем чтобы через несколько секунд образовать еще большую нелепицу… Найл поспешил развернуть медальон. Виски уже начала сдавливать головная боль. Надо было поберечь силы: не исключено, что скоро они очень пригодятся.

– Почему я не могу точно так же отказаться от всех этих белых высокоуглеводных канцерогенных сахаров? Или не есть второй кусок торта? Почему я не могу подняться с дивана и пойти на персональную адскую тренировку? Или, съев кусочек шоколадки, завернуть ее и положить, где взяла?

Пока же ясно было одно: все события последних дней неслучайны — некий Неизвестный (так Найл назвал его про себя) пытался таким образом привлечь внимание. Небезрезультатно, надо сказать. А вот зачем — это на данный момент оставалось тайной. Действовал он уверенно: видимо, за ним стояла какая-то сила. К тому же всегда опережал. Как и сейчас — Найл оглянулся на дверь — Нефтис опоздала на… впрочем, не имеет значения, на сколько, главное — опоздала.

Было очень интересно наблюдать за выражением ее лица. Невозмутимость и профессионализм, воспитанные с детства, позволили служительнице, во-первых, в мгновение ока по достоинству оценить обстановку: разбитое окно — камень — целый и невредимый хозяин; во-вторых, не кинуться Найлу на шею и не разрыдаться от радости, что все обошлось.

– Потому что ты обожаешь шоколад, – слышу я позади себя. Это Л. с полотенцем, собакой и сыном. Л. тоже рано освободился, забрал ребенка и даже захватил огромный арбуз.

— Нефтис, оставь нас, — мягко попросил Найл. — Я занят. Для всех, кроме Дравига: если он появится — доложи немедленно. Еще… — Нефтис замерла на пол-движении, — передай госпоже Сайрис, пусть не беспокоится, я зайду к ней попозже сам.

— Да, мой господин, — сейчас глаза служительницы были безукоризненно неподвижны.

И вот они стоят и улыбаются мне, и вдруг все мое недовольство улетучивается. Я веду сына в его шортиках с акулами поближе к воде, собака наблюдает за нами, виляя хвостом, Л. режет арбуз на тонкие куски. Вскоре мне приходит в голову, что, изображая водного монстра, я выгляжу не лучшим образом, но сын визжит от восторга, и я об этом забываю.

Как только за ней закрылась дверь, Найл почти рухнул на ковер.

Побегав наперегонки за полотенцами, я смогла забыть, что при этом выгляжу как антилопа гну – просто потому, что это весело. Подсев к арбузу и скрестив ноги, я сначала вздрогнула, спохватившись, но как только в поле зрения попали мои любимые, почувствовала себя лучше и увереннее. Любопытно: едва я отвлекаюсь на какое-нибудь хорошее чувство – дружба, любовь, доброжелательность, смех – для негатива просто не остается места.

Удивительно, сколько сил на этот раз потребовала от него полная сосредоточенность. Вот теперь ему действительно захотелось есть. Лепешки, конечно, уже остыли, но Найл придвинул к себе блюдо и накинулся на них так, словно ничего не ел, по крайней мере сутки.

Помогает также и оглянуться по сторонам. Ведь я – как бы это сказать – не сижу между Джениффер Лопес и Беном Аффлеком. Теперь я обращаю внимание не на себя, но на арбузный сок, стекающий по лицу сына, смотрю на блестящие глаза Л. и слушаю веселый рассказ Анны о ее последнем ретрите[2] с шаманами.

— Ну ты, даешь, тебя что, здесь совсем не кормят? — со смешком поинтересовался Вайг. Похоже, он наконец начал приходить в себя и потянулся за графином, собираясь ускорить этот отрадный процесс.

Когда солнце становится красно-золотым, я прижимаюсь к Л., и мы наблюдаем, как Анна с нашим сыном бросают в воду камни.

– У тебя периодически не возникает желание быть стройнее, выше, мускулистее или еще что-нибудь? – спрашиваю я Л.

— Угу, — согласился Найл, показывая, чтобы заодно меда налили и ему. — Ага.

Он смотрит на меня искоса:

– Может быть, это тебе бы хотелось, чтобы я был стройнее, выше, мускулистее или еще что-нибудь?

Если первый нечленораздельный звук соответствовал согласию, то второй, по всей видимости, должен был означать удовлетворение. Вайг покачал головой:

Я окидываю его взглядом с головы до ног – но только в шутку. Потому что – нет, я не хочу, чтобы он выглядел по-другому. Я принимаю его именно таким, какой он есть. «Тогда и я не хочу быть другим», говорит Л.

— Ты чего это, теперь еще и говорить разучился?

Когда уставший ребенок уже сопел в кроватке, а я зачерпывала ложкой свой второй десерт (панна котта! с вишневым соусом!), я не только испытывала счастье от прошедшего прекрасного дня. Еще я заметила, что наконец-то загорела – и не только на животе. Так что ненавистные джинсы с громким «Оле!» немедленно отправляются ко всем чертям. Может быть, там их найдет Катрин или кто-нибудь из глянцевого журнала, и пусть они жалуются из-за них друг другу.

— Сейчас, — поскольку разговор предстоял не из приятных, Найл невольно тянул время, но Вайг нервничал, и надо было начинать, тем более, что неожиданная вспышка голода наконец-то прошла. — Другое дело, — Найл удовлетворенно похлопал себя по животу. — А я ведь вот о чем хотел тебя спросить: почему ты приехал именно сегодня? Почему ты, вообще, вдруг решил приехать?

— А ты можешь мне объяснить, что тут у вас творится? — в свою очередь поинтересовался Вайг, проигнорировав обращенный к нему вопрос.

В задницу внешний вид вообще

— Как видишь, стараюсь разобраться.

Внешний вид – это всегда сложная тема. Я очень ясно помню момент, когда будучи подростком гуляла с мамой по городу, и вдруг посреди этого праздного шатания она остановилась и ошарашенно взглянула на меня. В тот прекрасный день во время прогулки по Регенсбургу мама заметила, что взгляды проходящих мимо мужчин предназначаются не ей, а мне. Так-то! Будто кто-то щелкнул пальцами, чтобы обратить на это ее внимание.

— Ну и…

Тогда я предположила, что маму это расстроило. Но наоборот, когда удивление улеглось, она очень обрадовалась и сказала, улыбнувшись: «Просто гора с плеч!».

Я была подростком и не понимала, как можно радоваться тому, что тебя не замечает противоположный пол. В конце концов, это ведь была главная тема, вокруг которой вращалась вся жизнь! Я наделась, что к тому моменту, когда я состарюсь, научные исследования уйдут далеко вперед, и можно будет сделать так, чтобы определить возраст по внешнему виду было невозможно…

— Кто-то пытался тобой управлять.

Внимательно посмотрев на себя в зеркало, спешу засвидетельствовать: наука продвинулась не так уж далеко. Зато теперь я понимаю, почему моя мама тогда улыбнулась с явным облегчением. Гора, в тот день упавшая с ее плеч, была той самой, которую взгромоздила на себя я. Мама тоже пыталась соответствовать образу лучшей себя, и это ее очень напрягало – со временем все сильнее. Только когда стало ясно, что все усилия тщетны, она смогла сказать «с меня хватит» и наконец-то расслабиться.

— Да уж догадался, — Вайг избегал смотреть брату в глаза.

Хотя с меня еще не хватит, но идея успокоиться и расслабиться (вместо того, чтобы каждый день в семь утра с батареей всевозможных средств пытаться добиться ослепительной внешности) слишком соблазнительна.

Настроение отличное, домашние меня все еще узнают, поэтому я решаюсь на следующий уровень дерзости: пойти ненакрашенной на работу.


— Когда?

Мы прихорашиваемся для других. Всегда. Утверждение о том, что весь этот театр с подводкой, тушью и пудрой совершается нами для себя, означает, что с такой боевой раскраской мы просто чувствуем себя в силах выйти в мир. Без сомнений, это прекрасное ощущение. Тем не менее, оно свидетельствует скорее о том, что нам не наплевать на мнение продавщицы в булочной, коллег, пассажиров в метро, работников столовой, родителей других детей в детском саду и кассира в супермаркете. На их мнение о нашем внешнем виде, а не о наших качествах: вежливости, надежности, покупательской способности или манерах за столом.

— Догадался — совсем недавно, а вот с какого момента… Кстати, думаешь, это тоже их работа? — Вайг кивнул в сторону разбитого окна.

Кто хочет, может, конечно, по утрам наряжаться как Оливия Джонс.[3] Однако человек, который отвечает на вопрос «Важно ли мне, что подумают коллеги или папа Бена о моих ресницах?» отрицательно, может сэкономить время на ежедневном сеансе росписи по лицу. Можно даже успеть выпить еще одну чашку кофе или подольше постоять под теплым душем, и не брить ноги второпях, делая порезы и заливая кровью коврик. Ведь это целый раунд Кэнди Краш,[4] лежа на диване! Разве не восхитительно?

Когда я на следующее утро – в воскресенье – вышла на улицу непричесанная и ненакрашенная, в спортивных штанах, мешковатой футболке и с мусорным пакетом в руках, подумала, что выгляжу как Бритни Спирс в ее молодые безбашенные годы. Не хватает только папарацци на дереве. Чтобы хоть немного отличаться от ребят, распивавших в тенечке дешевое вино из коробки, я предусмотрительно накинула на шею шикарный шарфик.

— Скорей всего. И, кажется, не особенно старались попасть. Как и позавчера, — Найл слишком хорошо понимал, каково сейчас брату, но он являлся единственной ниточкой, ведущей к Неизвестному. По счастью, Вайг все понимал.

Когда я зашла в булочную, осознала еще кое-что. Вопреки ожиданиям, то, как я себя чувствовала, нельзя было обозначить как «неуверенно» или «неуютно» или еще каким-нибудь словом на «не-». Наоборот, я была той самой невероятно величественной, хладнокровной и уверенной в себе женщиной, которая в силу личного обаяния не нуждалась в какой-то там туши для ресниц. Это мне просто не нужно! Посмотрите на меня! Я почувствовала себя выше ростом, просто потому, что отпустила ситуацию! Я чуть было не начала ходить по булочной и приветствовать всех, изящно помахивая рукой, словно британская королева, но тут подошла моя очередь – и я заметила, что впервые настроение у меня явно лучше, чем у продавщицы.

— Я — еще куда ни шло, но если они смогли справиться со смертоносцем, я тебе не завидую, — и он наконец снова посмотрел прямо на брата.



— Нужно это проверить.

— Пойдешь к паукам?



Найл поморщился: он не любил, когда смертоносцев называли так, но подумал, что с Вайга на сегодня довольно.

— Да, только сначала дождусь Дравига…

Настроение отличное, домашние меня все еще узнают, поэтому я решаюсь на следующий уровень дерзости: пойти ненакрашенной на работу. Я часто работаю дома, но все же нередко появляюсь и в офисе. Если что, это офис рекламного агентства. И я не знаю, бывали ли вы когда-нибудь в офисе рекламного агентства, но внутри там все шикарное, ультрамодное и наикрутейшее. В коридорах стоят автоматы с кофе, которые стоят больше, чем автомобиль, в туалетах лежат ароматизированные полотенца для рук и повсюду попадаются полки с фруктами и крошечными плитками шоколада. Там прекрасно. Там все сверкает и сияет хромом и стеклом, и поговорка «Не все то золото, что блестит» придумана явно не здесь. Но конечно, это не относится к коллективу. Тем не менее все стараются подладиться к окружающей обстановке: одеваются шикарно, ультрамодно и невероятно круто.

* * *

Неважно, что придумают носить на себе или при себе все хипстеры страны – очки в роговой оправе, бороды с усами, выбритые виски или эти дурацкие, стянутые назад вязаные шапки, – собственно, всегда, когда задаешься вопросом «Это вот так и носят?», можно быть уверенным, что это придумали в рекламном агентстве.

Сколько Найл ни старался, так что-то и не смог припомнить, доставило ли ему хоть однажды посещение обиталища смертоносцев удовольствие. Разве тот памятный день, когда Смертоносец-Повелитель признал в нем посланника Богини и передал власть? Возможно, но сначала пришлось пережить нечеловеческое напряжение и даже отчаяние: спектакль, разыгранный Смертоносцем-Повелителем, потрясал своей изощренной жестокостью.

Мы прихорашиваемся для других. Всегда. Утверждение о том, что весь этот театр с подводкой, тушью и пудрой совершается нами для себя, означает, что с такой боевой раскраской мы просто чувствуем себя в силах выйти в мир.


В зал ввели связанных Вайга, Сайрис, не пожалели даже малышек Руну и Мару — конечно, не настоящих, а лишь тряпичные куклы в надвинутых на лицо капюшонах с прорезями для глаз. Однако сходство было настолько сильным, что в первые минуты Найла удалось ввести в заблуждение. Но все равно, даже когда он понял, что это не живые люди, а манекены, «убийство» Вайга выглядело страшно: слишком правдоподобно хрустели кости, закапала из изломанных рук и ног кровь… Усугублялось происходящее также и тем, что Смертоносец-Повелитель, пользуясь своей силой заставлял Найла и произносить смертный приговор, и выбирать жертву… Богиня Нуада вмешалась позднее…

И именно туда я собралась идти без макияжа и модных шмоток. Кто-то может сказать – а что такого, все сходится, ведь сейчас просто мега-востребован образ в стиле «nude». То есть «голый».

Так было во второй раз, а впервые Найл попал в это мрачное здание сразу по прибытии в город пауков, но все происходившее там отпечаталось настолько ярко, что ощущения свои не забыл до сих пор. Сначала его охватил прямо-таки панический ужас, казалось, смерть неминуема и надеяться на спасение бесполезно. Он, Найл, повинен в смерти паука, и сейчас его постигнет заслуженная кара. Однако воспоминания о былом величии людей неожиданно дали силы и помогли преодолеть страх.

Где-то там, глубоко-глубоко в мозгу что-то оставалось твердым и непреклонным — непоколебимая уверенность в себе, невероятная мощь, некий сгусток оптимизма, сконцентрированный в точку. Оказывается, оно присутствует всегда, но проявляется в критический момент, становясь непреодолимой преградой для вмешательства извне.

– Голый? В смысле, как проститутка? – спросил Л. тем вечером и рассмеялся, – Если серьезно, то это просто идеально. Тогда твой эксперимент не будет обращать на себя лишнее внимание, да и я смогу пораньше принимать душ…, – радовался он.

К Найлу в считанные секунды вернулось спокойствие, а когда восстановилось равновесие, то происходящее уже не представлялось столь ужасным. Стало совершенно ясно: если бы Смертоносец-Повелитель по-настоящему хотел его уничтожить, он не стал бы играть с ним, как это делал сейчас: то отрывал от пола и поднимал в воздух, то сжимал с такой силой, что становилось нечем дышать.

Как ни странно, подобные попытки запугать, полностью лишить жертву силы воли, приводили к обратному результату: боль, которую испытывал Найл, помогала ему избегать прямого контакта с нападавшим.

Но ведь только простаки думают, что «nude» подразумевает отсутствие косметики. Для непосвященных: чтобы выглядеть в стиле «nude», то есть так, будто ты вовсе не красилась, необходимо провести настоящий сеанс фейс-арта с применением тяжелой артиллерии. Сначала в ход идет основа, которая наносится специальной кисточкой, двигающейся от носа к ушам, при этом область у линии роста волос нужно оставить нетронутой. Далее большой кистью круговыми движениями на все лицо наносится прозрачная матовая пудра. Затем нужно слегка подчеркнуть натуральную линию роста бровей – с помощью бронзатора или матовых теней и косой кисточки, которые закрепляются фиксирующим гелем. После нанесения базовых теней на подвижное веко наносится светлый коричневый оттенок, а на складку века – более темный коричневый. После этого следует провести тончайшую темно-коричневую линию жидкой подводкой над верхними ресницами. Тем же цветом подчеркиваются нижние ресницы, причем для этого используется кисточка и тени. Затем только мазнуть верхние и нижние ресницы удлиняющей или увеличивающей объем тушью, под глаза – немного консилера и тонального крема чуть светлее, чем основа, как можно более натуральный оттенок румян на скулы, и наконец – для эффекта «без косметики» – блеск для губ или матовая помада.

Нет, убивать Найла не собирались — всего лишь прощупывали, изучали, потому что живой он гораздо интереснее.

Л. заметно растерялся.

Смертоносец-Повелитель был настолько уверен в безграничности своей власти над Найлом, что совершил ошибку, отпустив пока человека, чей ум показался ему развитым немного выше нормы…

– Ты все выдумываешь, – говорит он с надеждой.

Еще одно яркое воспоминание — суд над шестью смертоносцами, продолжавшими, несмотря на запрет, преследовать и поедать людей. Это посещение во многом стало для Найла своего рода откровением: он был впервые введен в общую сеть сознания пауков и наконец понял, каким образом осуществлялся контакт между ними. У пауков не было имен, и узнавали они друг друга по индивидуальному телепатическому импульсу. Кстати, тогда же выяснилось, что смертоносца невозможно казнить, если он сам считает себя невиновным, и неудивительно: его боль почувствуют все находившиеся с ним в контакте пауки. Они будут просто вынуждены разделить чужие страдания. Так вот, один из приговоренных ни за что не захотел признавать себя виновным, и как ни настаивал Смертоносец-Повелитель, как ни давили — в прямом смысле — на него сородичи, не пожелал расстаться с жизнь, предпочтя позор смерти. В конце концов, сопровождаемый презрительными взглядами, смертоносец был изгнал из зала заседаний и из города вообще.

Но не тут-то было: это горькая правда. Несмотря на это, я по-своему интерпретирую понятие «nude» и просто не делаю макияж. Разве что переодеваюсь из спортивных штанов в джинсы.

«Отныне ты вне закона, и теперь с тобой может расправиться любой, кто пожелает. Я это разрешаю…» — такими словами проводил его Смертоносец-Повелитель…

– Но тогда делай все, как решила, – сказал Л. на следующий день, когда я стояла перед зеркалом.

Черный фасад здания, как всегда, настроения не прибавил. Найл знал, что ему сейчас предстояло нырнуть из солнечного весеннего дня в пыльный полумрак затянутых тенетами помещений. Тем более, что правителя там не очень-то желали видеть. Атмосфера, пусть сдерживаемого, но все же осуждения, проявилась сразу, как только по безмолвному приказу Дравига распахнулись обе створки высокой массивной двери. Однако Найл, словно бы ничего не замечая, упрямо двинулся вверх по черной мраморной лестнице.

И у нас было прекрасное спокойное утро: я хорошо позавтракала, ребенок был в восторге, потянулась пару раз перед открытым окном, напевая себе под нос, и даже успела пройти два раунда Кэнди Краш. Образцовое утро по сравнению с теми, в которые я обычно проводила большую часть времени в ванной, оставляла после себя хаос в шкафу и потом вливала в себя кофе так быстро, будто тушила загоревшиеся занавески.

На четвертом этаже перед входом в священный зал заседаний находились два бойцовых паука и служительница в черном. Она стояла навытяжку, а глаза ее, как того требовал устав, даже не шевельнулись в сторону проходящего мимо правителя. И Найл подумал, что еще вчера все это великолепие носило больше парадный характер: любой взрослый смертоносец ни в какой охране до сих пор не нуждался…

С миской мюсли в руках Л. проводил меня до двери.

Пятый этаж, шестой, седьмой… — Найл почувствовал, как заныло ушибленное позавчера колено — восьмой, девятый, одиннадцатый… Благодаря идущему сзади Дравигу, Найл знал, что остался всего один.

– Постарайся действительно не думать о том, как выглядишь, и не смотри в зеркало, прежде чем выходить.

«Всего…» — Найл мысленно себя одернул. Дравиг ведь не отставал, а чего это ему стоило — в его-то возрасте — можно было только гадать. Не придумав ничего лучше, Найл остановился и принялся возиться с застежкой от плаща, давая время Дравигу, а заодно и себе передохнуть.

Черт. Л. прав. Вместо того чтобы действительно не допускать ни единой мысли о внешнем виде, в голове я уже рисую картину: я еду как кинозвезда по Лос-Анджелесу на фитнес, и ВСЕ РАВНО меня все узнают. В темных очках, и с волосами, собранными в небрежный конский хвост, из которого в художественном беспорядке выбиваются пряди. Мне было вовсе не все равно, как я выгляжу, я просто изменила представление об этом!

Ну, хорошо: я вышла из дома, не дожидаясь одобрения от зеркала.

Площадка двенадцатого этажа заметно отличалась от предыдущих. И те тоже были пыльными и запущенными, и там также чувствовался резкий контраст между привычками и предпочтениями людей и пауков: вторые как раз любили находиться в подобных жилищах, однако здесь, на двенадцатом, ощущалась особенная заброшенность. И ветхость. Перила, которые, конечно, никто не чинил и этажом ниже, начали обваливаться именно здесь, наверху.

– Ты же не скажешь, если у меня что-нибудь застрянет между зубами? Или если волосы встанут торчком?

Полусгнившая дверь, растрескавшийся мрамор… Словно бы дома ветшали быстрее оттого, что в них никто больше не жил.

Впрочем, теперь уже не совсем: в конце длинного коридора у одной из дверей стояла охрана. Видимо, здесь и помещался преступник.

– Конечно, – оскалился Л.

— Мне нужно остаться с ним наедине, — Найл не назвал никакого имени, обозначив личность заключенного так, как это было принято у пауков — особым телепатическим импульсом. Дравиг сразу же отозвал охрану. Подождав, пока пауки спустились на несколько этажей, Найл открыл дверь.

Ненавижу, когда не могу определить, блефует он или нет.

Для непосвященных: чтобы выглядеть в стиле «nude», то есть так, будто ты вовсе не красилась, необходимо провести настоящий сеанс фейс-арта с применением тяжелой артиллерии.


Комната была небольшая, шагов пять длиной, однако темный ком в углу, казалось, совершенно в ней потерялся. Трудно было даже представить, чтобы огромный смертоносец смог до такой степени сжаться.

По пути в офис я специально воздерживаюсь от того, чтобы посмотреться в стекла припаркованных машин. Это просто безумие: я машинально ищу везде свое отражение. В отличие от вчерашнего дня сегодня мне уже не так легко приветствовать всех свысока, по-королевски. Наоборот, я стараюсь не выставляться. Быстро вверх по ступеням, по коридору и в офис. Кто это придумал, черт возьми, что все стены в агентстве должны быть стеклянные?

– Привет, – здороваюсь я с коллегой Евой Дрозель и молюсь, чтобы она ничего не заметила.

Найл прошел к единственному, с запыленным, наполовину выбитым стеклом, окну и присел на подоконник. Ком в углу ничем не показал, что заметил появление правителя.

Но напрасно.

– Что с тобой случилось? – спрашивает она.

Похоже, он не шевелился все те шесть часов, что провел здесь: пыль на полу в основном осталась нетронутой, и только там, где прошел Найл, остались четкие следы.

– А что? Разве мы должны все время выглядеть, как на обложке глянца?

Надо было начинать разговор. Во-первых, по рангу, а во-вторых, потому что именно Найл настоял на этой встрече.

Но вот только как, с чего?

Я решила, что лучшая защита – нападение, и еще демонстративно подтянула брюки, которые были мне явно немного не по размеру, но и черт с ними.

Конечно, Юс (так звали смертоносца) его чуть не убил, но сам он также стал объектом нападения. И это потрясающе усложняло дело: прощение и сочувствие человека, пусть даже его и называют посланником богини Нуады, — что может быть оскорбительнее?

– Вот еще! – отвечает Ева с довольным видом.

Впрочем, как и любые разговоры, связанные с его, Юса, позором. Легче умереть. Он так и сделает: он уже себя приговорил — осталась чистая формальность: суд.

Найл достаточно хорошо знал смертоносцев: пытаться что-либо изменить — по меньшей мере наивно.

На мой взгляд, даже слишком довольным. Или она даже ухмыльнулась?

С другой стороны, хотя бы попробовать стоило, во всяком случае затем, чтобы узнать, кто отдал приказ бросить камень. Юс ведь находился какое-то время в мысленном контакте с Неизвестным. Только вот захочет ли Юс говорить…

– В чем дело? Я плохо выгляжу? Ну, скажи, – настаиваю я и посвящаю ее в мой новый эксперимент «В задницу внешний вид». – Ну, насколько все плохо? – спрашиваю я заново.

— Мне нужна твоя помощь…

И она отвечает:

— Справляйся один… человек…

– Совсем честно?

От неожиданности Найл вздрогнул: поразила его даже не грубость (слово «человек» на языке пауков считалось оскорблением), а то, что Юс так быстро «заговорил».

– Да! – бешено киваю я.

В каком-то смысле это уже было некоторой удачей.

– Совсем честно: ты еще никогда не выглядела хуже, чем сейчас, – выносит Дрозель свой вердикт.

– Даже после новогодней вечеринки в 2012-м, – а это кое-что да значит.

— Да, я человек, но я имею голос в суде, и если скажу «нет», ты останешься жить. Вместе со своим позором…

В течение трех секунд я оказываюсь в женском туалете. Признаюсь, Ева была права.

Найл не успел закончить — Юс хлестнул ненавистью с такой силой, что правитель почти задохнулся. Казалось, ужас, который испытывали до него перед смертоносцами все предшествующие поколения, передался ему в эту минуту и, наверно, бы убил, но Юс вовремя одумался. Он был совсем молод, и где-то глубоко-глубоко в его сознании крошечной искоркой промелькнула надежда.

– Ничего себе старушка, – говорю я отражению в зеркале.

Тяжело дыша, Найл сполз с подоконника на пол и прислонился спиной к стене. Вот что значит потерять бдительность. Надо было думать, что Юс не в себе и вряд ли до конца способен контролировать свои поступки.

Это действительно просто из ряда вон что. Джинсы висят на мне ниже, чем нужно, и вовсе не в той небрежной манере, которую принято называть «папины старые джинсы», а в стиле бомжа с помойки. Это только общая картина. Волосы, как антенны, торчат во все стороны. Я готова была придушить Л.

Хорошо еще, отражатель мысли находился в нерабочем состоянии, а то бы… Как только Найл стал правителем города пауков, он перестал носить ментальный рефлектор, но сегодня утром вынужден был снова прибегнуть к его услугам.

– Бип-бип-бип, – рассмеялась Дрозель, которая пошла за мной в туалет и пальцем заставила мои волосы-антеннки раскачиваться туда-сюда. – Ладно, давай приведем тебя в порядок, – говорит она и протягивает мне влажную салфетку, чтобы смыть след от шоколадного поцелуя моего сына.

Память зачем-то продолжала — раз за разом — воспроизводить только что происшедшее, смакуя недавно пережитый страх. Найл с трудом заставил себя отвлечься и подумать о деле, ради которого пришел: уходить отсюда ни с чем он не собирался.

Пока Дрозель помогает, чем может, я начинаю размышлять. Почему такой внешний вид прокатывает в булочной, но приводит в ужас на работе? Почему мне так неприятно ходить по офису в таком виде? И дело не только в шоколадном отпечатке на щеке. Неужели мнение коллег важнее, чем мнение продавщицы из булочной? Почему мне не стыдно перед коричными улитками, но неловко перед коллегами? Разве я чувствую себя менее компетентной, если одета иначе?

— Ты его боишься? — спросил Найл, на всякий случай заслоняясь от возможного удара, но его не последовало: Юс только еще больше сжался у себя в углу.

Публика могла бы надеть джинсы, спецовку или шорты – это не сыграло бы никакой роли для оперы. Но тогда почему люди все равно приходят в праздничных нарядах?


— Ты его боишься, — констатировал Найл.

— Нет.

Нет, дело не в этом. Это кое-что совсем другое. Все здесь стараются одеваться с иголочки. Это неписаный закон, прямо как в опере: ведь для солистов, декораций на сцене и самого действия не имеет значения, что на вас надето. Публика могла бы надеть джинсы, спецовку или шорты – это не сыграло бы никакой роли для оперы. Но тогда почему люди все равно приходят в праздничных нарядах? Костюм, помада, вечернее платье, начищенные до блеска туфли, красивые укладки и крошечные клатчи. Это все является частью оперы, не так ли? Не собственно оперного искусства, а похода в оперу. Все это вместе с шампанским в фойе, огромной люстрой и красным бархатом повсюду, ощущением волшебства и священного трепета, из-за которого вы осознанно входите в зал, а не плететесь, спотыкаясь и шаркая. Если бы кто-нибудь вбежал в оперный зал в джинсах, у зрителей – которые в предвкушении втискивались в вечерние наряды и сооружали высокие прически на голове, – возникло бы ощущение, будто у них что-то отняли. Как будто все их усилия были напрасны. Это самое неприятное.

— Ты ведь можешь ему отомстить.

— Все равно.

И хотя рекламное агентство – это не опера, но все равно своего рода действо, и люди, которые там работают, каждый день заново его разыгрывают. Если я хожу по офису, одетая в стиле «в задницу свой внешний вид», я невольно чувствую себя тем подлецом, который портит всеобщее веселье. Гринчем.[5] Нужно плевать не на внешний вид. А на сами условности. На следующей неделе будет родительское собрание – там я буду выглядеть настолько классно, что все разинут рты, – включая предмет моей несчастной школьной любви. Ха!

— Почему? — пытаясь проникнуть в наглухо закрытое сознание смертоносца, Найл нажимал то на одну болезненную точку, то на другую — что называется, подбирал ключи, но пока без всякого толку. Каково же было его удивление, когда невидимая дверь неожиданно распахнулась сама, и в его воображении возникла следующая картинка: густая паутина, крошечный, видимо, совсем недавно родившийся паучок и рядом мать…

Тем не менее, я могу спасти – с некоторыми уступками – свои праздные утренние часы. Это стоит мне всего лишь 75 евро:

• Сыворотка Виталюмьер от Шанель

Вообще-то, Найл смутно представлял себе взаимоотношения самцов и самок: смертоносцы не любили об этом распространяться. Кажется, взрослые самцы «покупали» матерей для своих будущих наследников — продолжателей рода. Однако здесь все было как-то нетипично: этот вот паучишка родился явно не по заказу — скорее по взаимному желанию. Найл даже бы сказал… Нет произнести «по любви» применительно к паукам не получалось даже мысленно, тем более он даже не представлял, поймет ли его Юс. Но тот прекрасно понял, и его ответ сопровождался ощущением, похожим на насмешку:

• Стойкий карандаш для глаз от Бобби Браун

— Думаешь, только вы… — во второй раз он не сказал «люди», видимо, к нему уже начало возвращаться самообладание, — так умеете? Хотя теперь неважно… — возникшее ненадолго оживление тут же погасло: Юс снова захлопнул «дверь», но этого было достаточно.

Два моих новых приятеля недешевые, но способны творить чудеса: я могу, когда хочу, выглядеть прекрасно уже спустя несколько минут. И иногда я этого все-таки хочу. Что поделаешь.

Вот тебе и на: смертоносцы на протяжении нескольких веков так тщательно вытравливали из людей все человеческое, чтобы в конечном счете стать на них похожими. Трагедия Юса была теперь совершенно ясна. В далеком прошлом сам смысл существования самца заключался в воспроизведении себе подобных — дальше он мог умирать. Вайг рассказывал, что у некоторых видов менее разумных пауков самка вообще съедает самца после совокупления.

В задницу самосовершенствование

У смертоносцев статус самки тоже всегда был выше, но и самец в свою очередь занимал определенное положение, которое потом передавалось потомкам. И вот Юс, исполнив свое биологическое предназначение, одним лишь социальным поступком все перечеркнул. Теперь уж Найл тем более не собирался отступать:

Когда наконец убеждаешься, что с идеальной фигурой ничего не выйдет, настает пора убедиться в еще паре вещей. Например, я не только останусь до конца жизни с выпирающим животиком, но и не стану более аккуратной. Я никогда не смогу начать оплачивать счета вовремя или заранее покупать подарки на Рождество. И судя по всему, я не смогу в будущем во время одного из вечеров с Яной и алкоголем отказаться от пары-другой сигарет. И ДА, Я ЗНАЮ, ЧТО КУРЕНИЕ ВРЕДИТ НАШЕМУ ЗДОРОВЬЮ!

— Ты мог бы хотя бы попробовать что-нибудь исправить, — осторожно начал он.

У меня уже давно был длинный список дурных привычек и примеров поведения, которые я хотела изменить. К большому огорчению Л., в списке были и несколько его собственных качеств. Только собака и сын не попали под мое стремление к совершенствованию: собака – по причине необучаемости, а ребенок – потому что в его случае это называется «воспитание» и работает по другим правилам.

— Уходи.

— Ты сдаешься раньше времени! — Уходи, — Юс угрожающе поднялся. Он был очень, очень крупным и сильным, но одновременно в нем чувствовалось и своеобразное изящество, а его блестящая шуба казалась на удивление шелковистой…

Я всегда была уверена, что когда-нибудь в будущем, когда достаточно поднапрягусь, стану такой, какой хотела бы. Я бы регулярно посещала йогу или пилатес, покупала продукты только на рынке, и шкаф в кабинете выглядел бы не так, словно в него с большого расстояния закидывали сотни книг. Перед Новым годом я была бы в хорошем настроении, пела бы с ребенком новогодние песни, пекла бы сладости и искала бы на Pinterest, как собственноручно собранными сосновыми шишками украсить подарки.

Он хотел реванша. Хоть в чем-нибудь: только тогда ему можно было жить дальше — хоть малейшее оправдание перед собой, таким молодым, еще недавно таким непобедимым…

И Найл все понял, и решил, что игра стоит свеч. Во всяком случае успел подумать, что играет он, потому что уже в следующую минуту невольно превратился в игрушку сам…

Иногда что-то подобное удается. Например, когда мы с Л. проводим вместе так называемое quality time, когда он говорит мне слишком… романтичные вещи, а я застенчиво хихикаю. «Ты, лис, умоляю тебя, мы же в ресторане, кто-нибудь может нас услышать!». Но так могло бы быть. Это моя собственная жизнь. Однако пока что я перебиваюсь кое-как. На самом деле я как прожорливая гусеница: когда-нибудь я стану прекрасной бабочкой, но пока я только пожираю – яблоки, тортики, бутерброд с сыром…

Прыжок Юса был ошеломляющее стремительным и мощным. Найл ощутил мгновенную боль и вслед за ней странное оцепенение. Однако это не было похоже на сонное равнодушие, о котором рассказывал когда-то дед Джомар. Смертоносец ввел яда ровно столько, чтобы человек не мог сопротивляться, не мог позвать на помощь, но ощущал боль и главное — страх! Он обвивал паутиной нарочито медленно, каждым движением подчеркивая свое превосходство, наслаждаясь беспомощностью жертвы. Затем, перекинув несколько клейких нитей, заставил превращенного в кокон человека качаться между полом и потолком…

Быстро застывающая паутина больно врезалась в тело, но вместо естественного желания освободиться Найла охватила дикая паника, что он связан слишком слабо и вот-вот сорвется, упадет. Еще бы: он висел над пропастью; ветер раскачивал легкую, почти невесомую паутину, и с каждым порывом темнота внизу приближалась, раскрывая хищную бездонную пасть. Найл пытался кричать, пытался звать на помощь, но он был совсем один…

Это классический пример «вот-когда-тогда-и». Вот когда я… тогда и!.. В голове постоянно присутствует образ того человека, которым ты мог бы стать, если бы только приложить немного усилий. Однако это довольно трудно, хотя общество, женские журналы и справочники не устают утверждать:

И тут неожиданно появилось оно. Большое, сильное и доброе. Главное, очень-очень доброе. И оно его спасло: подняло высоко-высоко, и мерзкая пропасть исчезла… Но нет! Доброе, милое, великодушное существо, оказывается, голодно. Разве можно терпеть подобную несправедливость — от горя у Найла разрывалось сердце, и как он обрадовался, узнав, что способен сам, своим телом насытить ненаглядного спасителя. Надо только постараться сделать мягким…

Если только ты по-настоящему приложишь усилия, тогда ты сможешь всего достичь.

Он это сделает, у него получится… вот уже весь он превратился в студенистую аморфную массу — не поддается только что-то внутри. Что-то очень твердое. Еще, еще… Найл готов рыдать от отчаяния, от ненависти к себе, но ничего невозможно поделать: то, твердое, не поддается — наоборот, вдруг начинает расти, разливаться, возвращая телу прежнюю форму и твердость…

Но ведь это неправда. Оглянитесь вокруг: сплошные гусеницы.

Сознание Найла походило на стремительно распрямляющуюся пружину, на пути которой неожиданно возникла преграда. Человек и паук были примерно равны по силам, но несколько секунд противостояния показали, что Найл понемногу начинал одерживать верх. Юс выдыхался. Он действительно был голоден, к тому же немалая часть энергии ушла на глупую вспышку гнева, затем на этот последний бросок.

И в течение всего этого гусеничного существования нас всех мучает совесть. Вот опять полдня потратила, сидя в Интернете. Вот опять выкурила сигарету. Вот опять съела кусок с миллионом калорий. Вот опять поленилась сделать упражнения, а уж пойти собрать шишки… Ох. Может быть, можно еще успеть найти искусственные в KiK?..[6]

Смертоносец держался потому, что только один единственный «шаг» назад означал теперь для него смерть — нравственную, а потом и физическую — зато каждая секунда мучительной, рвущей на части боли все еще была жизнью. Его жизнью — с блаженным покоем, когда полностью сливаешься с Богиней, чувствуя, как она наполняет тебя желанной энергией; с ночным ветром, раскачивающим паутину…

Только собака и сын не попали под мое стремление к совершенствованию: собака – по причине необучаемости, а ребенок – потому что в его случае это называется «воспитание» и работает по другим правилам.


Последние капли жизни вставали на пути безжалостной воли человека и одна за другой иссякали, таяли… Слабеющий Юс не уловил того момента, когда все вдруг закончилось: посланец Богини и он отступили одновременно — и значит, он не проиграл…

А потом снова новогодние праздники, и с остатком денег к концу года нам, гусеницам, больше ничего не остается, кроме как хорошенько напиться. У кого-нибудь найдется сигарета?

Если бы Найл мог себе представить, что ему придется пережить, он бы на такое не решился — Юс его почти уничтожил, растоптал, превратил в некую полуразумную, активно желающую быть немедленно съеденной пищу. Кошмар… Оставалось лишь надеяться, что хотя бы не зря, и смертоносец, испытав чувство превосходства над человеком, поверит, что его жизнь еще не кончена. Во всяком случае Найлу очень хотелось на это надеяться.

— Отпусти, — приказал он Юсу, правда от перспективы вновь ощутить прикосновение его лап невольно обдало холодом. — Отпусти, ты получил, чего хотел.

Это настоящая дилемма. С другой стороны, я имела такой опыт: когда действительно собираешься с силами, чтобы хоть немного соответствовать образу лучшего себя, и едешь с красивой плетеной корзинкой на велосипеде на рынок. Как правило, начинается дождь, поводок от собачьего ошейника попадает между спицами, дурацкая корзинка опрокидывается, и все полезные продукты закатываются под припаркованный рядом автомобиль. И даже если не происходит никакой катастрофы, «правильная» жизнь ощущается не так, как ты себе ее представлял. Она просто не имеет никакого отношения к самому тебе. Во время «Проекта Счастье», когда я пробовала «искать наслаждение в мелочах», произошло следующее:

Несколько минут Найл просто отдыхал: ни шевелиться, ни говорить, ни даже думать пока не было сил. Рядом бесформенной кучей валялась скомканная Юсом паутина.

— Выброси в окно… — глядя, как смертоносец выполняет его очередной приказ, Найл, который все еще не до конца пришел в себя, вдруг осознал, что добился своего.

«…когда я это слышу, я тут же думаю о той фотографии, которая появляется в любом женском журнале, как только речь заходит о том, чтобы сделать что-нибудь хорошее для самой себя: ванная, чайные свечи и лепестки роз повсюду, женщина с зачесанными волосами нежится в пене. Под фотографией указано, какое средство для ванн следует использовать. Как правило, это какое-нибудь лавандовое-био-органик-масло-с-экстрактом-алое-на-основе-трав. Питательное и глубоко расслабляющее. Поскольку я очень восприимчива к таким картинкам, на следующий день я оказываюсь в уютной маленькой лавке, пестрящей множеством бутылочек и баночек с разноцветными жидкостями, солями и шариками. Я выбираю маску для лица и масло для ванны с ароматом розы, который обещает избавить меня от целлюлита, и еще прихватываю мочалку из натурального волокна. Когда я буду сидеть в ванне, я смогу картинно выжимать из нее воду себе на шею. Я раздобыла даже лепестки роз – все до мелочей должно быть так, как я задумала.